Scisne?

Часть 1. Государство против своего народа. Насилие, репрессии и террор в Советском Союзе / Черная книга коммунизма: преступления, террор, репрессии

Комментарии: 13
<<< |1|2|3|4|5|6|7|8|…|10| >>>

Часть 1. Государство против своего народа. Насилие, репрессии и террор в Советском Союзе

Николя Верт

^

1. Парадоксы Октября

С крушением коммунизма отпала необходимость подчеркивать историческую неизбежность Великой Октябрьской социалистической революции. 1917 год может наконец стать нормальным объектом исторического исследования. К сожалению, ни историки, ни, самое главное, общество в целом не готовы порвать с основным мифом об этом нулевом годе, годе, с которого все началось, то ли к счастью народа России, то ли ему на беду.

Эта мысль свидетельствует об удивительном постоянстве: через восемьдесят лет после события все еще продолжается борьба за «право на рассказ» о нем.

Для одной школы историков, которую можно назвать «либеральной», Октябрьская революция была путчем, который силой навязала пассивному обществу кучка циничных заговорщиков, не имевших какой-либо реальной опоры в стране. Сегодня большинство русских историков, как и культурная элита и правящие круги посткоммунистической России, усвоили эту либеральную «истину». Лишенная всякой социальной и исторической содержательности, Октябрьская революция 1917 года предстает теперь несчастным случаем, перечеркнувшим естественный ход развития предреволюционной России, страны богатой, трудолюбивой, стоявшей на верном пути к демократии.

Провозглашается это громко и настойчиво, но на деле мы наблюдаем примечательную преемственность правящей элиты, почти поголовно состоящей из коммунистической номенклатуры; ее символический разрыв с «чудовищными извращениями советской системы» — главный козырь, с помощью которого русское общество освобождается от груза виновности, от неуклюжего раскаяния времен перестройки, отмеченных новыми печальными разоблачениями сталинизма. Если государственный переворот 1917 года был всего лишь несчастным случаем, русский народ — всего лишь его невинная жертва.

Сталкиваясь с подобной интерпретацией, советская историография пыталась показать, что Октябрь 1917 года был прогнозируемым, неизбежным, логическим завершением пути, по которому сознательно пошли «народные массы» под водительством большевиков. Воплощенное в разных ипостасях, это историческое направление совмещает в себе борьбу за «право на рассказ» о 1917 годе и проблему легитимности советского режима. Если Великая Октябрьская Социалистическая Революция была осуществлением замысла истории, провозвестником грядущего освобождения народов всего мира, тогда политическая система, установления, государство, возникшие в результате этого события, были, вопреки всем прегрешениям сталинизма, абсолютно законны.

Крушение советского режима совершенно естественно повлекло за собой полную делегитимизацию Октябрьской революции и одновременно исчезновение вульгарной марксистской концепции, отправленной, по известной большевистской формуле, «на свалку истории». Тем не менее так же, как и память о страхе, осколки этой расхожей теории оказались живучи, если не на Западе, то уж в бывшем Советском Союзе безусловно.

Отбросив как либеральную, так и марксистскую вульгаризацию, третье историографическое направление стремится «деидеологизировать историю» русской революции и понять, как написал Марк Ферро, что «Октябрьская революция вполне могла отвечать устремлениям народа, но что реально в ней приняли участие немногие». Среди вопросов о 1917 годе, которые приходится сегодня решать историкам, отказавшимся от упрощенной либеральной схемы, основными являются следующие: Какую роль сыграли милитаризация экономики и известное огрубление социальных отношений вследствие вступления Российской империи в Первую мировую войну? Явилась ли вспышка социального насилия тем самым средством, которое расчистило путь к насилию политическому, обернувшемуся затем против общества? Как могла народная, даже простонародная, революция, антиавторитарная и антигосударственная по своему содержанию, привести к власти группу сторонников самой жестокой диктатуры и подавляющей роли государства? Какую связь можно установить между неоспоримой радикализацией русского общества в течение всего 1917 года и большевизмом?

Прошло достаточно времени, появилось немало работ в области конфликтологии, и в этом свете Октябрьская революция предстает перед нами как одномоментная конвергенция двух факторов: захвата политической власти партией, решительно отличавшейся от всех других своей организацией, тактикой, идеологией, — и широчайшей социальной революции, многообразной и самостоятельной. Эта социальная революция проявлялась прежде всего в виде широкомасштабного крестьянского восстания, мощного движения, уходящего корнями в глубины истории, отмеченной не только вековой ненавистью к помещикам-землевладельцам, но и присущим крестьянству недоверием к городу, ко всему внешнему миру, ко всякой форме государственного вмешательства.

Период лета и осени 1917 года видится теперь как победоносный финал цикла восстаний, начавшегося в 1902 году и впервые поднявшегося до кульминационной отметки в 1905–1907 годах. 1917 год является решающим этапом масштабной аграрной революции, борьбы между крестьянами и помещиками за владение землей, за осуществление вожделенного «черного передела», т. е. перераспределения всех сельскохозяйственных угодий по числу едоков в каждом хозяйстве. Но это был и важный этап в столкновениях крестьян, протестовавших против давления города, с государственной властью. В этом смысле 1917 год есть только звено в цепи противостояний, резко обострявшихся в 1918–1922 годах, затем в 1929–1933 годах и закончившихся полным разгромом крестьянского мира, срубленного под корень насильственной коллективизацией.

Параллельно с крестьянской революцией отметим и глубочайшее разложение армии: почти десять миллионов крестьян, одетых в солдатские шинели, едва ли понимали смысл войны, которую они вели три с лишним года, — почти все военачальники жаловались на отсутствие патриотизма у этих солдат-крестьян, чей политический и гражданский героизм ограничивался околицей родного села.

Третий слой, задетый революционным брожением, составлял около 3% активного населения, это было политически активное меньшинство, сконцентрированное преимущественно в городах, — рабочий класс. Этот класс сосредоточил в себе все противоречия бурной модернизации российской экономики, породившей в течение жизни всего одного поколения именно рабочее движение под подлинно революционными лозунгами: «Рабочий контроль» и «Власть Советам».

Четвертой составляющей революционного движения было стремление нерусских народов царской России к автономии, а в дальнейшем к независимости от центральной власти.

Каждое из этих движений имело свои собственные временные параметры, внутреннюю динамику, свои специфические чаяния, которые явно не ограничивались ни большевистскими лозунгами, ни деятельностью большевистской партии. И все эти движения на протяжении 1917 года действовали как разрушительные силы, способствующие развалу традиционных учреждений, а если говорить более общо, всяких форм управления. На короткий, но решающий момент (конец 1917 года) выступление большевиков — политического меньшинства, действовавшего, по сути дела, в вакууме, — совпало со стремлениями большинства, хотя цели и средства их достижения различались у тех и у других. На один миг совпали, точнее сказать, слились воедино государственный переворот и социальная революция, перед тем как разойтись на несколько десятилетий — и это были десятилетия диктатуры.

Социальные и национальные движения, приведшие к взрыву осенью 1917 года, развивались в весьма необычной обстановке всеобщей войны, которая сама по себе была источником общего упадка и огрубления, экономического кризиса, социальных потрясений и падения авторитета государства.

Первая мировая война никак не могла способствовать ни укреплению власти государя, ни консолидации общества, и без того достаточно разобщенного; напротив, она разоблачила слабости самодержавного режима, уже поколебленного революцией 1905–1907 годов, ослабленного непоследовательной политикой, когда власти то нехотя уступали давлению общества, то делали попытки вернуться на путь консерватизма. Война обнажила также слабые места еще неоконченной модернизации экономики, в большой степени зависящей от регулярного притока иностранных капиталовложений, специалистов и технологий. Она углубила и без того глубокую трещину между Россией городской — Россией промышленной, Россией правящей — и Россией деревенской, никак не участвующей в управлении, замыкающейся в своих местных, общинных структурах.

Как и другие участники всемирного конфликта, царское правительство рассчитывало на то, что война будет недолгой. Закрытие черноморских проливов и экономическая блокада резко выявили зависимость империи от экспорта. Потеря западных губерний, захваченных германскими и австро-венгерскими армиями в 1915 году, лишила Россию продукции польской индустрии, одной из самых развитых в империи. Национальная экономика не справлялась с трудностями затягивающейся войны: с 1915 года началась дезорганизация железнодорожного транспорта, вызванная нехваткой запасных частей. Переход почти всех предприятий на обслуживание нужд армии подорвал внутренний рынок. Уже через несколько месяцев тыл начал ощущать недостаток промышленных товаров и страна узнала, что такое дефицит и инфляция. В деревне положение стремительно ухудшалось: внезапное прекращение земельного кредита, массовая мобилизация трудоспособных мужчин в армию, реквизиции скота и зерна, нехватка промышленных товаров, нарушение правильного товарооборота между городом и селом свели на нет успешно развивавшийся процесс модернизации сельского хозяйства, начатый в 1906 году аграрной реформой премьер-министра Петра Столыпина, убитого в 1911 году. Три года войны еще более усугубили отношение крестьян к государству как к враждебной и чуждой им силе. Каждодневные притеснения в армейских частях, где с солдатом обращались как с крепостным, а не как со свободным гражданином, углубляли раскол между рядовым составом и офицерством, а военные поражения подрывали даже то, что еще оставалось от престижа императорской власти. Все это укрепляло живучие на селе древние и жестокие инстинкты, уже проявившие себя во время крестьянских восстаний 1902–1906 годов.

К концу 1915 года власть больше не владела ситуацией. На фоне беспомощности режима то тут, то там начали создаваться различные общественные комитеты и союзы, бравшие на свои плечи повседневную работу, которой государство не могло должным образом заниматься: заботу о раненых и увечных, снабжение городов и фронта. Широкое движение самоуправления, поднявшееся из глубин, о которых никто не подозревал, пробивалось на поверхность. Но для того, чтобы это движение восторжествовало над разрушительными силами, тоже делавшими свое дело, надо было, чтобы правительство оказало ему поддержку, протянуло руку навстречу.

Однако, вместо того чтобы перебросить мост между властью и наиболее положительными элементами гражданского общества, Николай II ухватился за сусально-монархическую утопию «царя-батюшки во главе православного воинства». Он принял на себя звание Верховного Главнокомандующего, что на фоне постоянных военных поражений явилось для самодержавия поступком самоубийственным. Изолированный в своем поезде в Ставке в Могилеве, Николай II с осени 1915 года в действительности уже не принимал непосредственного участия в управлении страной, зато резко возросла роль его жены, императрицы Александры Федоровны, крайне непопулярной из-за своего немецкого происхождения.

В течение всего 1916 года распад власти продолжался. Государственная дума, единственный выборный орган, какой бы малопредставительной она ни была, собиралась на заседания всего на несколько недель в году, министры сменялись беспрестанно, на смену одним, малокомпетентным и непопулярным, приходили другие, ничуть не лучше. Общественное мнение открыто обвиняло влиятельные придворные круги во главе с императрицей и Распутиным в предательстве национальных интересов. Становилось очевидно, что самодержавие более не способно вести войну. К концу 1916 года страна стала неуправляемой. В обстановке политического кризиса, отягощенного убийством в ночь с 17 на 18 декабря всесильного Распутина, резко возросло число забастовок, почти прекратившихся с началом войны. Антивоенная агитация добралась до армии, паралич транспорта обрушил всю систему снабжения. Режим, дискредитированный и ослабленный, был застигнут врасплох февралем 1917 года.

Падение царского режима, ставшее итогом пятидневных рабочих волнений и мятежа солдат [Военный гарнизон Петрограда составлял к февралю 1917 года около 200 тысяч солдат и офицеров, в основном запасных гвардейских полков, ожидавших отправки на фронт. Чисто участучаствовавших в солдатском мятеже в Петрограде в конце февраля 1917 года составляло десятки тысяч человек. (Прим. ред.)] из Петроградского гарнизона, вскрыло не только ужасающую слабость царизма и дезорганизацию армии, где командиры не решались отдать солдатам приказ силой подавить народный бунт, но и полную политическую неподготовленность всех оппозиционных сил, от либералов-кадетов (Конституционно-демократическая партия) до социал-демократов.

Ни в какой момент этой стихийной революции, начавшейся на улице и закончившейся в уютных кабинетах Таврического дворца (местопребывание Думы), ее не возглавляла какая-либо определенная оппозиционная сила. Либералы испытывали страх перед улицей, социалисты боялись военного вмешательства. Между либералами, обеспокоенными необходимостью справляться со все возрастающими трудностями и социалистами, для которых революция была очевидно «буржуазной» (т. е. первым этапом пути, который со временем приведет к революции социалистической), сложились отношения, приведшие в конце концов к установлению так называемого двоевластия. С одной стороны, было заботившееся о порядке Временное правительство, идущее по пути парламентаризма и преследующее цель создания России капиталистической, современной, либеральной, верной обязательствам перед своими англо-французскими союзниками. С другой стороны — власть Петроградского Совета, детища горстки социалистических активистов; их целью было создание, в духе традиции Санкт-Петербургского Совета 1905 года, самой прямой и самой революционной «власти трудовых масс». Но эта «власть Советов» была сама по себе чрезвычайно подвижной и изменчивой реальностью, зависящей от перемены настроений в ее местных, децентрализованных структурах и от столь же переменчивого и непостоянного общественного мнения.

Три состава Временного правительства, сменявшие друг друга в период между 2 марта и 25 октября 1917 года, показали полную его неспособность решить проблемы, доставшиеся в наследство от старого режима: экономический кризис, продолжение войны, рабочий и земельный вопросы. Либералы из партии конституционных демократов, преобладавшие в первых двух составах кабинета министров, так же, как меньшевики и социалисты-революционеры, составлявшие большинство в третьем, целиком принадлежали к городской культурной элите, к тем кругам интеллигенции, которые соединяли в себе наивную и слепую веру в «народ» и страх перед окружавшей их «темной массой», которую, впрочем, они знали совсем плохо. В большинстве своем они полагали (по крайней мере, в первые месяцы революции, поразившей их своим мирным характером), что необходимо дать полную волю демократическому потоку, освобожденному сначала кризисом, а затем — падением старого режима. Превратить Россию в «самую свободную страну в мире» — такова была мечта прекраснодушных идеалистов вроде князя Львова, председателя двух первых послефевральских правительств.

«Душа русского народа оказалась мировой демократической душой по самой своей природе, — говорил он в одной из своих первых «председательских» речей. — Она готова не только слиться с демократией всего мира, но стать впереди нее и вести ее по пути развития человечества на великих началах французской революции: Свободы, Равенства и Братства».

Верное своим убеждениям, Временное правительство не скупилось на демократические шаги: провозглашались основные свободы, всеобщее избирательное право, запрещение всякой социальной, расовой и религиозной дискриминации, признание за Польшей и Финляндией права на самоопределение, обещание автономии для национальных меньшинств. Предполагалось, что все эти меры вызовут широкий прилив патриотизма, укрепят социальное сотрудничество, убедят в неизбежности военной победы союзников над германским милитаризмом, прочнее соединят новый режим с западными демократиями. Из-за слишком щепетильного отношения к законности правительство отказалось, однако, предпринять в условиях продолжающейся войны ряд шагов, решив сделать их после выборов будущего Учредительного собрания, которые были намечены на осень 1917 года. Оно предпочло добровольно остаться «временным», отложив «на время» решение таких жгучих проблем, как вопрос о мире и вопрос о земле. Что же касается экономического кризиса, вызванного войной, то за все месяцы своего существования Временное правительство, подобно своим предшественникам, не смогло с ним справиться: проблемы снабжения, дефицит, инфляция, крах товарообмена, закрытие промышленных предприятий, взрыв безработицы только способствовали росту социальной напряженности.

В то время как правительство придерживалось выжидательной стратегии, общество продолжало самоорганизовываться. В течение нескольких недель возникли многочисленные советы, фабричные и заводские комитеты, вооруженная рабочая милиция («Красная гвардия»), крестьянские, солдатские, казачьи комитеты и даже комитеты домработниц. И во всех этих комитетах начались дискуссии, в ходе которых высказывались различные предложения, претензии, выдвигались требования, формировалось общественное мнение, — в общем, это был новый способ заниматься политикой. Истинный праздник освобождения, Февральская революция, высвободила накопленные за долгое время озлобленность и раздражение; новое русское слово митингование (перманентный митинг) стало антиподом парламентской демократии, о которой мечтали политики нового режима. В продолжение всего 1917 года требования, выдвигаемые общественными движениями, становились все более и более радикальными.

Рабочие начинали с экономических требований: восьмичасовой рабочий день, отмена штрафов и других жестких мер, социальное обеспечение, увеличение заработной платы, но вскоре они перешли к требованиям политическим, заключавшимся в коренном изменении отношений между работодателями и наемными работниками. На предприятиях организовывались комитеты, главной целью которых было помешать хозяевам останавливать предприятие под предлогом перебоев со снабжением, установить рабочий контроль над приемом и увольнением рабочих, а затем вообще взять под контроль все производство продукции. Однако для того чтобы рабочий контроль начал действовать, необходима была совершенно новая форма правления — «власть Советов». Только такая власть могла применить решительные меры, наложить секвестр на предпринимателей и даже национализировать их предприятия. Этот лозунг, совершенно неизвестный весной 1917 года, полгода спустя стал звучать все чаще и чаще.

В ходе революции 1917 года роль солдат — десяти миллионов крестьян в серых шинелях — стала решающей. Стремительный развал русской армии, обусловленный дезертирством и требованиями немедленного мира, играл роль привода в механизме общего краха. Солдатские комитеты, разрешенные пресловутым Приказом номер один, этой истинной Декларацией прав солдата, благодаря которой исчезли наиболее унизительные дисциплинарные правила, принятые в старой армии, непрерывно расширяли свои прерогативы. Они могли смещать того или иного командира и выбирать нового, они вмешивались в вопросы военной стратегии, являя собой небывалый образец «солдатской власти». Эта солдатская власть проложила путь своеобразному «окопному большевизму», который Верховный Главнокомандующий русской армии генерал Брусилов охарактеризовал следующим образом: «Солдаты не имели ни малейшего представления о том, что такое коммунизм, пролетариат или конституция. Им хотелось только мира, земли да привольной жизни, чтоб не было ни офицеров, ни помещиков. большевизм их был на деле всего лишь отчаянным стремлением к свободе без всяких ограничений, к анархии».

После провала последнего наступления русской армии в июне 1917 года сотни офицеров, заподозренных в «контрреволюции», были арестованы солдатами и многие из них убиты. Число дезертиров резко возросло и достигало в августе — сентябре нескольких десятков тысяч в день. Солдаты были воодушевлены лишь одним желанием: поскорее добраться домой, чтобы не пропустить дележа земли и скота, отобранных у помещиков. С июня по октябрь 1917 года более двух миллионов уставших воевать и голодать в окопах и гарнизонах солдат покинули части разлагавшейся армии. Их возвращение в родные деревни подлило масла в огонь усиливающихся беспорядков.

До наступления лета крестьянские волнения еще не достигали уровня 1905–1906 годов. Сразу же после известия об отречении царя на многих крестьянских сходах, как это обычно бывало после значительных событий, стали вырабатываться «наказы», в которых в письменной форме излагались основные крестьянские жалобы и пожелания. На первом месте стояло требование отдать землю тем, кто на ней трудится, немедленно перераспределить земли, не обрабатываемые крупными собственниками, пересмотреть в сторону снижения арендные платежи. Мало-помалу крестьяне стали организовываться, создавая в отдельных деревнях и селах, а также в волостях и уездах земельные комитеты, во главе которых, как правило, вставали представители сельской интеллигенции: учителя, священники, агрономы, земские врачи, близкие к партии социалистов-революционеров. Начиная с мая — июня 1917 года отношения в аграрном секторе резко обострились: боясь, как бы крестьяне, нетерпеливо ожидавшие перемен, не вышли из-под их влияния, многие земельные комитеты приступили к захвату сельскохозяйственного инвентаря и скота в помещичьих хозяйствах, выпасу на помещичьих пастбищах, вырубкам в помещичьих лесах. Эта унаследованная от отцов и дедов борьба за «черный передел» проходила не только за счет крупных землевладельцев, но затронула также и «кулаков», зажиточных крестьян, которые воспользовались реформой Столыпина и, будучи освобожденными от всех общинных тягот, вышли из состава сельских общин и обустраивались на своих, выделенных им в собственность, участках. Перед Октябрьской революцией эти крестьяне, превращенные во всех большевистских выступлениях в страшное пугало, заклейменные как «богатеи-мироеды», «деревенские буржуи», «эксплуататоры», «кулаки-кровососы», стали тенью самих себя. На самом деле, им пришлось уступить сельской общине большую часть своего скота, машин, земель, обращенных в общее пользование и разделенных по дедовскому принципу «на едоков».

В течение лета аграрные беспорядки делались все более и более ожесточенными, что объяснялось и сотнями тысяч дезертиров, хлынувших с фронта в деревню. Начиная с последних дней августа, крестьяне, уставшие ждать от правительства решения аграрных проблем, взялись за разграбление и поджоги помещичьих усадеб, безжалостно изгоняя их владельцев с насиженных мест. На Украине и в России — в Тамбовской, Пензенской, Воронежской, Саратовской, Орловской, Тульской, Рязанской губерниях — были сожжены тысячи усадеб, убиты сотни их владельцев.

Перед лицом этого социального взрыва правительственные круги и политические партии — за примечательным исключением большевиков, о чьей тактике мы поговорим позже, — метались между попытками как-то контролировать ситуацию и соблазном вооруженного подавления беспорядков. Популярные среди тысяч рабочих меньшевики и наиболее влиятельная на селе партия — социалисты-революционеры, — согласившись в мае войти в правительство, обнаружили, что сам факт участия их представителей в правительстве, заботящемся о порядке и законности, лишает их возможности проводить давно задуманные ими реформы. Например, социалистам-революционерам не удалось осуществить «черный передел», или, пользуясь термином их программы, «социализацию» земли. Приняв участие в управлении «буржуазным» государством и в защите его, умеренные социалистические партии уступили «протестное поле» большевикам, не получив при этом никакой выгоды от участия в правительстве, с каждым днем все менее влияющим на положение в стране.

Сталкиваясь со все возрасгающей анархией, промышленные магнаты, крупные землевладельцы, командование армией и многие обескураженные либералы склонялись к военному перевороту, который и был подготовлен генералом Корниловым. Путч провалился, правительство Керенского выступило против него. В случае победы военных, безусловно, была бы ликвидирована гражданская власть, которая при всей своей слабости всё еще цеплялась за формальное право управления страной. Неудача корниловского переворота 25–30 августа 1917 года вызвала окончательный кризис Временного правительства, переставшего контролировать все традиционные рычаги власти. В то время как наверху все еще продолжались политические игры, в которых сталкивались гражданские деятели и военные, стремившиеся к иллюзорной диктатуре, устои государства — юстиция, администрация, армия — рушились. Над правом глумились, власть во всех ее формах была поставлена под сомнение.

Была ли несомненная массовая радикализация городского и сельского населения признаком его большевизации? Оценка этой ситуации отнюдь не может быть однозначной. Под общими лозунгами «Рабочий контроль» и «Вся власть Советам» рабочие-активисты и большевистские вожаки подразумевали вовсе не одно и то же. В армии «окопный большевизм» отражал прежде всего общее стремление к миру, разделяемое всеми сражающимися во всех странах, вовлеченных в эту грандиозную и смертоубийственную мировую войну. Что же касается крестьянской революции, то она следовала своим собственным путем, более близким к программе социалистов-революционеров с их «социализацией» земли, чем к большевистской программе национализации земли и создания на ней крупных коллективных хозяйств. В деревне большевиков знали только по рассказам дезертиров — этих предвестников большевизма, бежавших из армии и принесших с собой два волшебных слова — мир и земля. Далеко не все недовольные вступали в партию большевиков, которая к октябрю 1917 года насчитывала по разным оценкам от ста до двухсот тысяч членов. Тем не менее в институциональном вакууме осени 1917 года, когда государственная власть уступила место бесчисленным комитетам, советам и прочим подобным структурам. достаточно было тесно сплоченного и дисциплинированного ядра, готового к решительным действиям, чтобы партия большевиков могла заполучить власть и пользоваться ею совершенно непропорционально своим реальным силам.

С момента своего организационного оформления в 1903 году эта партия отличалась от всех других течений как российской, так и мировой социал-демократии прежде всего своей волюнтаристской стратегией свержения существующего порядка и своей концепцией организации партии — жестко структурированной, дисциплинированной, состоящей из отборных революционеров-профессионалов, партии — антипода расплывчатым массовым партиям, широко открытым для сочувствующих, для борьбы мнений и дискуссий, т. е. таким, какими были российские меньшевики и почти все европейские социал-демократы.

Первая мировая война еще раз подчеркнула специфичность ленинского большевизма. Отказываясь от сотрудничества с другими течениями социал-демократии, все больше оставаясь в изоляции, Ленин теоретически обосновал свою позицию в работе Империализм как высшая стадия капитализма. Он утверждал, что революция может вспыхнуть не только в странах с уже окрепшим и сильным капитализмом, но и в стране, еще недостаточно развитой экономически, — такой, как Россия — при условии, что во главе революционного движения станет дисциплинированный авангард, готовый идти до конца, т. е. к установлению диктатуры пролетариата и превращению войны империалистической в войну гражданскую.

В письме к одному из большевистских руководителей, Шляпникову, от 17 октября 1914 года, Ленин писал: «В ближайшем будущем наименьшим злом явилось бы поражение царизма в войне. <…> Главное в нашей работе (кропотливой, систематической, и, возможно, продолжительной) — попытаться превратить эту войну в войну гражданскую. Другое дело, когда этого удастся достичь; пока это неясно. Мы должны дать ситуации созреть и систематически подталкивать ее к созреванию… Мы не можем ни обещать, ни декретировать гражданскую войну, но наша задача работать, — столько, сколько понадобится, — в этом направлении».

Обнажив «противоречия между империалистами», «империалистическая война» опрокинула догмы классического марксизма и сделала весьма возможным революционный взрыв именно в отсталой России. На протяжении всей войны Ленин носился с идеей, что большевики должны быть готовы всеми силами содействовать развертыванию гражданской войны.

«Тот, кто признает классовую борьбу, — писал он в сентябре 1916 года, — должен признавать и гражданскую войну, которая в любом классовом обществе представляет собой естественное развитие и усиление классовой борьбы».

большевики, чьи ведущие деятели по большей части были либо в ссылке, либо в эмиграции, не внесли сколько-нибудь заметного вклада в победу Февральской революции. В первые дни марта возвратившиеся из ссылки большевистские руководители, вошедшие в состав Петроградского Совета депутатовсклонялись, как и большинство Совета (меньшевики и эсеры), к сотрудничеству с Временным правительством. Ленин же, наперекор господствующему в среде петроградских большевиков мнению, предрекал скорое банкротство такой политики. В четырех Письмах издалека, написанных в Цюрихе между 7 и 12 марта, из которых большевистская «Правда» рискнула опубликовать, да и то с сокращениями, только первое — настолько они шли вразрез с проводимой вожаками большевиков политикой, — Ленин настаивал на немедленном разрыве Петроградского Совета с Временным правительством в целях активной подготовки перехода к следующему, «пролетарскому», этапу революции. Для Ленина возникновение Советов было знаком, что революция уже прошла свою «буржуазную фазу» и революционные органы должны, не откладывая дела в долгий ящик, захватить власть, чтобы положить конец войне любой ценой, даже ценой гражданской войны, неизбежной при всяком революционном процессе.

Возвратившись в Россию 3 апреля 1917 года, Ленин продолжал отстаивать свою крайнюю позицию. В своих знаменитых Апрельских тезисах он вновь подтвердил неприятие парламентской республики и демократического процесса. Встреченные петроградской верхушкой большевиков с изумлением и неприязнью, идеи Ленина имели большой и значимый успех среди новых рекрутов партии, которых Сталин совершенно правильно называл практиками, противопоставляя их теоретикам. В течение нескольких месяцев малограмотные элементы, среди которых центральное место занимали крестьяне в солдатских шинелях, решительно возобладали над интеллектуальной городской частью партии, стреляными воробьями организованной политической борьбы. Обуянные жаждой насилия и злобой, выросшие на сельской ниве и орошенные кровью трехлетней войны, свободные от марксистских догм, о которых они мало что знали, эти политически малообразованные бойцы из народных масс, представители, так сказать, «плебейского» большевизма, постепенно затмевавшего большевизм «научный», интеллектуальный, не слишком интересовались вопросом, необходим ли «буржуазный этап» революции и не пора ли переходить к социализму. Сторонники прямых действий, переворота, они были яростными приверженцами того большевизма, где теоретические дебаты уступили место одному вопросу, поставленному на повестку дня, — взятию власти.

Между нетерпеливыми, рвущимися к авантюре низами — матросами Кронштадта, морской крепости вблизи Петрограда, некоторыми частями Петроградского гарнизона, красногвардейцами рабочих кварталов Выборгской стороны — и партийными верхами, опасавшимися краха всего дела из-за преждевременного выступления, пролегала очень узкая ленинская тропинка. На протяжении всего 1917 года партия большевиков, вопреки широко распространенному мнению, оставалась глубоко разделенной разнузданным напором одних и колебаниями других. Знаменитая партийная дисциплина стала скорее символом, чем реальной силой. К началу июля нетерпение низов, жаждущих схватиться с правительством врукопашную, привело, после кровавых демонстраций 3–5 июля, к объявлению партии большевиков вне закона, к аресту одних ее лидеров и уходу в подполье других, включая Ленина.

Неспособность правительства решить важнейшие проблемы, бессилие всех традиционных институтов власти, все более широкое развертывание социальных движений, неудача военного путча генерала Корнилова позволили большевикам к концу августа 1917 года снова появиться на сцене в ситуации, весьма благоприятной для захвата власти вооруженным путем.

И снова роль Ленина как теоретика и стратега вооруженного восстания оказалась решающей. За недели, предшествовавшие большевистскому перевороту 25 октября, Ленин разработал всю стратегию вооруженного захвата власти, который не должен быть затоплен стихийным возмущением «масс» и не должен быть обуздан «революционной законностью», о которой радели такие лидеры большевиков, как Зиновьев и Каменев, все еще не оправившиеся после горького опыта июльских дней и считавшие, что к власти надо идти через завоевание решающего большинства в Советах социалистами-революционерами и социал-демократами всех направлений. Из своего финляндского подполья Ленин бомбардировал Центральный Комитет партии письмами и. статьями, призывающими к восстанию.

«Предложив немедленный мир и отдав землю крестьянам, — писал он, — большевики установят власть, которую никто не опрокинет… Не следует ждать поддержки со стороны формального большинства. Этого не ждет ни одна революция. Если мы не возьмем власть сейчас же, История нам этого не простит».

«… Если нельзя взять власть без восстания, надо идти на восстание тотчас», — вновь обращался он к членам ЦК в письме от 1 октября 1917 года.

Эти призывы были встречены многими большевистскими лидерами с большой долей скептицизма. К чему форсировать события, когда с каждым днем ситуация радикализируется всё больше? Не достаточно ли будет привлечь на свою сторону массы, одобряя их стихийные выступления, позволить действовать разрушительным силам социального протеста в ожидании II Всероссийского съезда Советов, назначенного на 20 октября? большевики имеют все шансы получить там относительное большинство, поскольку представительство рабочих и солдатских Советов значительно шире Советов крестьянских, где доминируют эсеры (социалисты-революционеры). Однако Ленин указывал, что если переход власти состоится по воле съезда Советов, правительство, созданное таким образом, неизбежно будет коалиционным, и большевикам придется разделить власть с другими социалистическими партиями. Ленин же, месяцами добивавшийся власти для одних большевиков, настаивал, что власть надо непременно захватить вооруженным путем перед созывом II съезда Советов. Он понимал, что другие социалистические партии осудят вооруженный переворот, и им останется только играть роль оппозиции, отдав всю власть в руки большевиков.

Вернувшись тайно в Петроград, Ленин провел 10 октября заседание Центрального Комитета партии, на котором присутствовало двенадцать из двадцати одного его члена. После десяти часов дискуссий Ленину удалось убедить большинство собравшихся принять самое важное в истории партии решение: начать подготовку к вооруженному восстанию в самые короткие сроки. За это решение голосовало десять человек, против — двое: Зиновьев и Каменев, продолжавшие считать, что надо ждать созыва Съезда Советов. 1б октября приступил к работе Военно-революционный комитет (ВРК), во главе его встал Троцкий, которому удалось создать комитет, несмотря на противодействие умеренных социалистов. Формально ВРК был создан Петроградским Советом, но в его состав вошли большевики. Военно-революционный комитет должен был так подготовить и провести вооруженное восстание, чтобы большевиков не захлестнуло стихийное выступление неконтролируемых масс.

Как и рассчитывал Ленин, число непосредственных участников революции удалось ограничить четкими рамками: несколько тысяч солдат гарнизона Петрограда, матросы из Кронштадта, красногвардейцы, собранные ВРК, несколько сот большевистских активистов из заводских и фабричных комитетов. Лишь несколько мелких стычек, малое число жертв — все это свидетельствует о легкости, с которой совершился этот давно ожидаемый и не встретивший серьезного сопротивления переворот. Знаменательно, что захват власти осуществлялся от имени ВРК. Таким образом, большевики обеспечили всей полнотой государственной власти инстанцию, в которую не входил никто, кто не был бы уполномочен Центральным Комитетом партии большевиков, и которая, следовательно, никак не зависела от съезда Советов.

Расчет Ленина оправдался полностью: поставленные перед свершившимся фактом «военного заговора, организованного за спиной Советов», умеренные социалисты демонстративно покинули зал заседания II съезда Советов. большевики и поддержавшая их небольшая группа левых эсеров вынудили оставшихся в зале делегатов «узаконить» переворот, проголосовав за одобрение подготовленного Лениным текста о предоставлении «всей власти Советам». Эта чисто формальная резолюция позволила большевикам впоследствии поддерживать фикцию, которую принимали за правду: они правят от имени народа «страны Советов». Еще через несколько часов съезд, прежде чем разойтись, утвердил новое правительство — Совет Народных Комиссаров, возглавляемый Лениным. Затем были одобрены Декрет о мире и Декрет о земле, первые законы нового режима.

Очень скоро между новой властью и движениями, которые действовали по отдельности как силы, разрушавшие прежний экономический, политический и социальный порядок, стали возникать и множиться разногласия, а затем и конфликты. Прежде всего это касалось аграрной революции. большевики, которые всегда отстаивали программу национализации земли, были вынуждены, столкнувшись с не очень расположенными к ним общественными силами «украсть» программу социалистов-революционеров и одобрить перераспределение земли в пользу крестьян. Декрет о земле, провозгласивший, что «помещичья собственность на землю отменяется немедленно без всякого выкупа», ограничился, по сути дела, узакониванием самовольного захвата земель помещиков и кулаков, который осуществлялся в деревнях уже с лета 1917 года. Временно «приклеившись» к этой самостоятельной крестьянской революции, так облегчившей им путь к власти, большевики вернулись к своей программе двенадцать лет спустя. Насильственная коллективизация села, ставшая апогеем борьбы между победителями Октября и крестьянством, явилась трагическим разрешением разногласия 1917 года.

Второе разногласие возникло в отношениях большевистской партии со всеми учреждениями, которые одновременно участвовали и в сломе прежних органов управления и в борьбе за утверждение и расширение своей собственной компетенции: с заводскими, фабричными, районными и профсоюзными комитетами, с социалистическими партиями, Красной гвардией и, что особенно парадоксально, с Советами. За несколько недель эти учреждения были лишены своей власти, подчинены партии большевиков или исчезли. «Вся власть Советам» — самый, без сомнения, популярный лозунг в России октября 1917 года — в один миг обернулся властью большевистской партии над Советами. Что же касается «рабочего контроля», еще одного важнейшего требования пролетариев Петрограда и других крупных индустриальных центров, от имени которых якобы действовали большевики, то он столь же быстро превратился в контроль государства, именующего себя «рабочим», над предприятиями и трудящимися. Между властью и рабочим классом, страдавшим от безработицы, постоянного снижения покупательной способности и голода, постепенно росло взаимное непонимание. Уже в декабре 1917 года новая власть столкнулась с волной рабочих демонстраций и стачек. За несколько недель большевики лишились значительной части кредита доверия, полученного ими от трудового народа в течение 1917 года.

Разногласие третье: отношения новой власти с национальными движениями бывшей Российской империи. большевистский переворот развязал центробежные силы, которым, как казалось на первых порах, новые правители не станут препятствовать. Признавая равенство и самостоятельность народов бывшей империи, их право на самоопределение, федеративное устройство и на отделение, большевики словно бы приглашали нерусские народы избавиться от опеки центральной русской власти. В течение нескольких месяцев поляки, финны, прибалты, украинцы, грузины, армяне, азербайджанцы образовали национальные парламенты и правительства, стремящиеся к независимости. Застигнутые врасплох, большевики вскоре оказались перед необходимостью подчинять право народов на самоопределение необходимости сохранить за собой зерно Украины, нефть и другие полезные ископаемые Кавказа, словом, позаботиться о жизненных интересах нового государства, которое стремительно утверждалось территориально, в том числе и как наследник бывшей империи в большей степени, чем Временное правительство.

Многочисленные изменения в социальной и национальной сфере входили в противоречие с весьма специфической политической практикой большевиков, которые не собирались делиться властью с кем бы то ни было, и такое положение вещей должно было неминуемо привести к столкновению между новой властью и большинством общества, столкновению, породившему насилие и террор.

^

2. «Вооруженная рука пролетарской диктатуры»

Новая власть представляла собой сложную конструкцию: фасад, «власть Советов», формально представленная Всероссийским Центральным Исполнительным Комитетом; легальное правительство, Совет Народных Комиссаров, силившийся как можно скорее добиться признания, как международного, так и внутреннего; революционная организация, Петроградский Военно-революционный комитет (ПВРК), оперативно действующая структура, центр механизма по захвату власти. Вот как охарактеризовал этот комитет Феликс Дзержинский, которому с самых первых дней была отведена в нем решающая роль: «Быстрая, гибкая, немедленно реагирующая без всякого мелочного юридического формализма структура. Никаких оговорок в практике решительных действий, ударов по врагу вооруженной рукой пролетарской диктатуры».

Эта образная формулировка Дзержинского была позднее использована им для характеристики политической полиции большевиков — ЧК. Как же действовала с самых первых дней нового режима эта «вооруженная рука пролетарской диктатуры»? — Просто и эффективно. ПВРК состоял примерно из шестидесяти человек, из них сорок восемь большевиков, несколько левых эсеров и анархистов. Формально во главе его стоял председатель, левый эсер Лазимир, но он был предусмотрительно окружен четырьмя большевистскими помощниками, среди которых были Антонов-Овсеенко и Дзержинский. На деле же два десятка человек могли составлять и подписывать в качестве «председателя» или «секретаря» огромное количество разных поручений, предписаний, мандатов, представлявших собой в основном клочки бумаги с кое-как нацарапанной карандашом подписью. Около шести тысяч подобных документов «издал» ПВРК за пятьдесят три дня своего существования.

Такая же «оперативная простота» наблюдалась в рассылке директив и в исполнении приказов: ПВРК действовал через посредство сети «комиссаров» и «эмиссаров», направленных в сотни различных учреждений, воинские части, советы, районные комитеты и т. д. Ответственные исключительно перед ПВРК, эти комиссары зачастую принимали те или иные меры, не дожидаясь санкции ни правительства, ни Центрального Комитета партии большевиков. Уже 26 октября (8 ноября) [До 1 февраля 1918 года Россия жила по юлианскому календарю, опаздывающему на тринадцать дней по сравнению с григорианским. Таким образом, 25 октября 1917 года по старому стилю соответствует 7 ноября по новому.], пока все главные руководители большевиков были заняты формированием правительства, безвестные «комиссары», так и оставшиеся анонимными, решили «укрепить диктатуру пролетариата» следующими мерами: запретом всех «контрреволюционных» листовок и брошюр, закрытием семи главных столичных газет, как «буржуазных», так и «умеренно социалистических» [В частности, были закрыты кадетская «Речь» и меньшевистский «День». (Прим. ред.)], принятием плана реквизиции квартир и частных автомобилей. Закрытие газет было легализировано днем позже декретом правительства, а еще через неделю, правда, не без дискуссий — Всероссийским Центральным Исполнительным Комитетом (ВЦИК)  [2].

Еще не слишком уверенные в своих силах, большевистские лидеры искали в первое время, следуя своей тактике в течение всего 1917 года, поддержку в том, что они называли «революционной стихийностью масс». Отвечая представителям крестьянских Советов Псковской губернии, прибывшим выяснить в ПВРК, каким образом можно «предотвратить анархию», Дзержинский пояснял: «Задача настоящего момента — разрушить старый порядок. Нас, большевиков, еще не так много, чтобы выполнить эту историческую задачу. Надо предоставить возможность действовать революционной стихийности стремящихся к освобождению масс. В свое время мы, большевики, укажем массам путь, по которому надо следовать. Через Военно-революционный комитет обретают голос массы, восстающие против классовых врагов, против врагов народа. Мы здесь только для того, чтобы <…> направить в нужное русло действия масс, в которых говорит ненависть и законное желание угнетенных отомстить своим угнетателям».

Через несколько дней, на заседании ПВРК 29 октября (10 ноября), оставшиеся анонимными члены комитета напомнили о необходимости более энергично вести борьбу против «врагов народа», введя в обиход знаменитую формулу, которой на протяжении последующих десятилетий было суждено блестящее будущее. Она была повторена в заявлении ПВРК от 13 (26) ноября: «Чиновники правительственных учреждений, банков, казначейства, железных дорог, почт и телеграфов саботируют работу правительства. Они объявляются врагами народа. Их имена будут отныне опубликованы во всех советских изданиях и списки врагов народа будут вывешиваться во всех публичных местах» [3]. Через несколько дней после сообщения об этих проскрипционных списках — новое заявление: «Все лица, подозреваемые в саботаже, спекуляции, скрывании запасов и скупке, подлежат немедленному аресту, как враги народа, и заключению в тюрьмах Кронштадта, впредь до предания военно-революционному суду» [4].

Так в течение нескольких дней ПВРК ввел два устрашающих понятия: «враги народа» и «подозреваемые».

28 ноября (10 декабря) правительство придало официальный характер понятию «враг народа»; подписанный Лениным декрет недвусмысленно заявлял: «В полном сознании огромной ответственности, которая ложится сейчас на Советскую власть, за судьбу народа и революции, Совет Народных Комиссаров объявляет кадетскую партию… партией врагов народа» [5]. Руководители партии подлежали суду революционных трибуналов. Трибуналы эти были только что учреждены Декретом о суде, согласно которому считались отмененными «все законы, противоречащие декретам ЦИК Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и Рабочего и Крестьянского Правительства, а также программам-минимумам РСДРП и партии СР…». В ожидании появления новой редакции Уголовного кодекса суды должны руководствоваться лишь теми законами, которые «не отменены революцией и не противоречат революционной совести и революционному сознанию», — определение довольно широкое, дающее простор различным злоупотреблениям. Все судебные учреждения старого режима были упразднены и заменялись местными судами и рабоче-крестьянскими революционными трибуналами. Трибуналы предназначались «для борьбы против контрреволюционных сил в виде принятия мер ограждения от них революции и ее завоеваний, а равно для решения дел о борьбе с мародерством и хищениями, саботажем и прочими злоупотреблениями торговцев, промышленников, чиновников и пр. лиц», и, как признавал народный комиссар юстиции 1918–1928 годов Д. Курский, не были судами в привычном, «буржуазном» смысле этого слова; они были трибуналами диктатуры пролетариата, органами борьбы против контрреволюции, стремящимися скорее искоренить, чем судить [6]. Среди этих трибуналов фигурировал и Революционный трибунал по делам печати, призванный рассматривать правонарушения прессы и прекращать издание печатных органов, «сеющих смуту путем явно клеветнического извращения фактов» [7].

Пока понятия «враг народа» и «подозреваемый» занимали свое место в новом судебном механизме, Военно-революционный комитет приобретал определенную структуру, в нем продолжали образовываться новые отделы. В городе, где запасы муки были ничтожны (их хватало на выдачу полфунта хлеба в день на взрослого человека), вопрос продовольственного снабжения получал первостепенное значение.

4 (17) ноября был организован Отдел снабжения и продовольствия ПВРК, который в первом же своем обращении к гражданам Петрограда заклеймил представителей «богатых классов, пользующихся нуждой народа», и объявил, что «пришло время реквизировать у богачей излишки, а возможно, и все их добро». 11 (24) ноября Отдел принял решение немедленно отправить в хлебопроизводящие губернии особые отряды, сформированные из солдат, матросов, рабочих и красногвардейцев, для доставки продуктов первой необходимости, нужных Петрограду и фронту» [8]. Это предприятие ПВРК предвосхитило будущую политику реквизиций, которую в течение трех последующих лет будут осуществлять «продовольственные отряды» и которая станет еще одним фактором усиления конфронтации между новой властью и крестьянством, фактором террора и репрессий.

На Военно-следственную комиссию, созданную 10 (23) ноября, были возложены обязанности арестовывать офицеров-контрреволюционеров, изобличаемых, как правило, их солдатами, членов «буржуазных» партий, чиновников, подозреваемых в «саботаже». Но очень скоро Комиссии пришлось взяться за самые разные дела. В тревожной обстановке голодающего города, где отряды Красной гвардии и только что возникшей милиции проводили обыски, занимались вымогательствами и грабежами от имени Революции, размахивая сомнительными мандатами с подписью какого-нибудь «комиссара», каждый день перед Комиссией представали сотни личностей, обвиненных в различных преступлениях: грабежах, спекуляции, скупке предметов первой необходимости, а также в «принадлежности к враждебному классу» или «в состоянии опьянения» [9].

С апелляцией к «революционной стихийности масс» большевикам надо было обходиться с большой осторожностью. Случаи сведения счетов, разные виды насилия множились с каждым днем, особенно часты были вооруженные разбои и грабежи винных лавок и погребов Зимнего дворца. Явление это приняло такие размеры, что, по предложению Дзержинского, ПВРК создал Комиссию по борьбе с погромами. 6 (19) декабря эта Комиссия объявила город Петроград на осадном положении и ввела комендантский час, чтобы «покончить с погромами и грабежами, чинимыми темными элементами, маскирующимися под так называемых «революционеров»» [10].

Но куда серьезнее этих спорадических трудностей большевистское правительство опасалось все разрастающейся чиновничьей забастовки, начавшейся сразу же после переворота 25 октября (7 ноября). Эти опасения привели к созданию 7 (20) декабря Всероссийской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем, вошедшей в историю как ВЧК или ЧК.

За несколько дней до рождения ЧК правительство не без колебаний приняло решение о роспуске ПВРК. Временная оперативная структура, созданная накануне вооруженного восстания для руководства боевыми действиями, выполнила поставленные перед ней задачи. ПВРК осуществил захват власти и сумел защитить новый режим до той поры, пока тот не создал свой собственный аппарат. И теперь, чтобы избежать смешения властных функций, неразберихи компетенций, он должен был уступить свои полномочия законному правительству, Совету Народных Комиссаров.

Но как в этот критический, по мнению большевистских вожаков, момент перейти к управлению «вооруженной рукой пролетарской диктатуры»? На своем заседании б декабря правительство поручило «товарищу Дзержинскому составить особую комиссию для выяснения возможностей борьбы с такой забастовкой [Имеется в виду забастовка чиновников. (Прим. ред.)] путем самых энергичных революционных мер, для выяснения способов подавления злостного саботажа». То, что выбор пал на «товарища Дзержинского», не вызвало никаких возражений, этот выбор был для всех очевиден. За несколько дней до заседания Ленин, падкий до параллелей между двумя великими революциями — французской 1789 года и российской 1917, — спрашивал своего секретаря Бонч-Бруевича: «Неужели у нас не найдется своего Фукье-Тенвиля, который привел бы в порядок расходившуюся контрреволюцию?» [11]. 6 декабря выбор такого, пользуясь другой формулировкой Ленина, «крепкого пролетарского якобинца» был одобрен единодушно. Феликс Дзержинский, проявивший себя за несколько недель своей работы в ПВРК отличным специалистом по вопросам безопасности, проведший к тому же многие годы в царских застенках и хорошо познакомившийся с методами «охранки» (царской политической полиции), «знал свое дело!» [12].

Перед заседанием правительства 7 (20) декабря Ленин отправил Дзержинскому следующую записку:
«К сегодняшнему Вашему докладу о мерах борьбы с саботажниками и контрреволюционерами.

Нельзя ли двинуть подобный декрет:

О борьбе с контрреволюционерами и саботажниками.

Буржуазия, помещики и все богатые классы напрягают отчаянные усилия для подрыва революции, которая должна обеспечить интересы рабочих, трудящихся и эксплуатируемых масс. Буржуазия идет на злейшие преступления, подкупая отбросы общества и опустившиеся элементы, спаивая их для целей погромов. Сторонники буржуазии, особенно из высших служащих, из банковых чиновников и т. п., саботируют работу, организуют стачки, чтобы подорвать правительство в его мерах, направленных к осуществлению социалистических преобразований. Доходит дело даже до саботажа продовольственной работы, грозящего голодом миллионам людей.

Необходимы экстренные меры борьбы с контрреволюционерами и саботажниками. Исходя из этой необходимости Совет Народных Комиссаров постановляет…» [13].
Вечером 7 (20) декабря Дзержинский представил свой проект Совету Народных Комиссаров. Свое выступление он начал словами об опасностях, грозящих революции на «внутреннем фронте»: «Мы должны послать на этот фронт — самый опасный и жестокий — решительных, твердых, преданных, на все готовых для защиты завоеваний революции товарищей. Не думайте, тов[арищи], что я ищу форму революционной юстиции: «юстиция» сейчас нам не нужна! Теперь борьба — грудь с грудью, борьба не на жизнь, а на смерть — чья возьмет! Я предлагаю, я требую органа революционной, большевицкой расправы над деятелями контрреволюции!»

Затем Дзержинский перешел к самой сути своего выступления. Чтобы понять, в чем она заключалась, мы приводим выдержки из протокола заседания:
«Задачи комиссии:

1) Пресекать и ликвидировать все контрреволюционные и саботажнические попытки и действия по всей России, со стороны кого бы они ни исходили.

2) Предание суду Революционного Трибунала всех саботажников и контрреволюционеров и выработка мер борьбы с ними.

3) Комиссия ведет только предварительное расследование, поскольку это нужно для пресечения.

Комиссия разделяется на отделы: 1) информационный, 2) организационный отдел, 3) отдел борьбы <...>.

Комиссии обратить в первую очередь внимание на печать, саботаж, к-д [конституционных демократов], правых с-р [социал-революционеров], саботажников и стачечников. Меры — конфискация, выдворение, лишение карточек, опубликование списков врагов народа и т. д.

Постановили: назвать комиссию — Всероссийской чрезвычайной комиссией при Совете Народных комиссаров по борьбе с контрреволюцией и саботажем — Опубликовать» [14]
Этот текст, учреждающий политическую полицию Советов, сразу же вызывает вопрос. Как объяснить несоответствие между жесткой, агрессивной речью Дзержинского и относительно скромными полномочиями, дарованными ЧК? Дело в том, что большевики готовились к заключению коалиции с левыми эсерами (шесть членов этой партии вошли 12 декабря в состав правительства), чтобы выйти из политической изоляции в тот момент, когда приближался созыв Учредительного собрания, где большевики были в явном меньшинстве. Надо было принять более приличный вид. Вопреки резолюции, принятой на заседании правительства 7 (20) декабря, декрет об организации ЧК и круге ее компетенции опубликован не был.

Чрезвычайная Комиссия — ЧК — расширяла свою деятельность без всякой законной базы. Дзержинский, желавший, как и Ленин, иметь свободные руки, произнес примечательную фразу: «Сама жизнь подсказывает путь, по которому идет ЧК», — жизнь, т. е. «революционный террор масс», уличное насилие. которое большевики явно поощряли, моментально забыв о своем недавнем недоверии к «революционной самодеятельности» народа.

Обращаясь 1 (14) декабря к членам Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета, будущий военный министр большевиков Лев Троцкий говорил: «Не позже как через месяц, террор примет, подобно тому, что произошло во время Великой французской революции, весьма жестокую форму. Речь тогда будет идти не о тюрьмах, а о гильотине, этом прекрасном изобретении Великой французской революции, обладающим общепризнанным преимуществом — укорачивать человека на голову» [15].

Через несколько недель в речи на собрании рабочих Ленин в который раз взывал к террору, этой «революционной юстиции класса»: «Петроградские рабочие и солдаты должны понять, что им никто не поможет, кроме их самих… Если не поднять массы на самодеятельность, ничего не выйдет… Пока мы не применим террора — расстрел на месте — к спекулянтам, ничего не выйдет…» [16].

Эти призывы к террору провоцировали жестокость и насилие, хотя, конечно, этим силам не надо было ждать прихода большевиков к власти, чтобы обрушиться на общество. Осенью 1917 года тысячи крупных помещичьих хозяйств подверглись грабежу, а сотни их владельцев были убиты. С лета 1917 года насилие в России стало превращаться во всемогущее средство. Жестокость и грубая сила не были новостью для России, но события 1917 года позволили вырваться на поверхность многим формам насилия, дремавшим до поры до времени в глубинах общественного сознания: озлобленность рабочих как реакция на беззастенчивый гнет капиталистов; традиционная крестьянская озлобленность; «современная» страсть к насилию, рожденная Первой мировой войной с ее обесцениванием человеческой жизни и общим «озверением и одичанием». Эти три формы, перемешавшись друг с другом, создали взрывчатую смесь, эффект которой мог быть воистину опустошительным в условиях революционной России, где на фоне краха традиционных институтов власти наблюдался огромный рост всех накопившихся за долгие годы разрушительных импульсов. Между горожанами и сельскими жителями росло взаимное недоверие; для крестьян город более чем когда-либо представлялся средоточием власти и эксплуатации. Для городской элиты, для профессиональных революционеров, в подавляющем большинстве выходцев из интеллигенции, крестьяне оставались такими, как их описывал Горький, — «массой полудиких людей», чей «жестокий собственнический инстинкт» должен быть подавлен «организованным разумом города». В то же время политики и партийные интеллигенты отчетливо сознавали тот факт, что именно поток бунтующих крестьян, выбивший почву из-под ног Временного правительства, позволил большевистскому меньшинству овладеть властью.

Конец 1917 —начало 1918 года ознаменованы отсутствием какого-либо серьезного противодействия новому режиму. Через месяц после переворота большевики контролировали территорию не только севера и центра России вплоть до среднего течения Волги, но также и большие города на Кавказе (Баку) и в Средней Азии (Ташкент). Конечно, Украина и Финляндия отделились от России, но ничем не проявляли своего враждебного отношения к большевистской власти. Единственной организованной антибольшевистской силой была крошечная Добровольческая армия на юге России, насчитывавшая около трех тысяч штыков и сабель, эмбрион будущей Белой армии. Ее создатели, генералы Алексеев и Корнилов, возлагали свои надежды на казаков Дона и Кубани. Казаки резко отличались от других крестьян России: это было привилегированное военное сословие, которое в обмен на обязанность нести военную службу до тридцатишестилетнего возраста наделялось земельными участками в размере 30 десятин на каждого казака. Они не нуждались в новых землях, им надо было сохранить то, чем они владели. Желая прежде всего защитить свой статус и свою независимость, обеспокоенные большевистскими декларациями, клеймящими кулаков, казаки весной 1918 года присоединились к антибольшевистским силам.

Можно ли говорить о гражданской войне применительно к первым стычкам зимы и весны 1917–1918 годов между тремя тысячами вооруженных добровольцев на юге России и большевистскими отрядами под командованием Сиверса, едва ли насчитывавшими шесть тысяч человек? Прежде всего поражает контраст между незначительной численностью творцов террора и невероятной жестокостью большевиков по отношению не только к военнопленным, но и к гражданским лицам. Образованная в июне 1919 года командующим Вооруженными силами юга России генералом Деникиным Особая комиссия по расследованию деяний большевиков постаралась собрать за несколько месяцев своей работы свидетельства о зверствах, совершенных большевиками на Украине, Дону, Кубани и в Крыму. Собранные Комиссией сведения (а они явились одним из главных источников книги СП. Мельгунова Красный террор в России) касаются бесчисленных жестокостей, совершенных с января 1918 года. В Таганроге люди из отрядов Сиверса бросили пятьдесят связанных по рукам и ногам юнкеров и офицеров в горящую доменную печь. В Евпатории несколько сотен офицеров и «буржуев» были после страшных истязаний сброшены связанными в море. Подобные же зверства имели место во многих городах Крыма, занятых большевиками: в Севастополе, Ялте, Алуште, Симферополе. Такая же жестокость проявлялась и в казачьих станицах в апреле-мае 1918 года. В досье комиссии Деникина есть сообщения о «трупах с отрубленными руками, переломанными костями, об обезглавленных телах, о раздробленных челюстях, об отрезанных половых органах» [17].

Все же, как отмечает Мельгунов, «трудно отличить систематическую практику организованного террора от того, что представлялось неконтролируемыми «эксцессами». До августа-сентября 1918 года почти не встречаются упоминания о местных ЧК, руководивших убийствами. Впрочем, до этого времени сеть местных «чрезвычаек» оставалась довольно редкой. Убийства не только захваченных на поле боя противников, но и «врагов народа» из гражданского населения (так, среди 240 человек, уничтоженных в Ялте в начале марта 1918 года, помимо 165 офицеров насчитывалось около 70 мирных политиков, адвокатов, журналистов, преподавателей) совершались чаще всего «военными отрядами», Красной гвардией и другими, четко не определенными «большевистскими элементами». Уничтожение «врагов народа» явилось логическим продолжением революции, одновременно и политической и социальной, где одни были «победителями», а другие «побежденными». Это миропонимание не возникло вдруг после октября 1917 года, но, с точки зрения большевиков, представлялось вполне естественным и законным.

Позволим себе привести выдержку из удивительно проницательного письма одного молодого капитана, написанного еще в марте 1917 года, по поводу отношения к революции в его полку: «Между нами и солдатами — бездонная пропасть. Для них мы есть и останемся «барами». Для них то, что произошло, не политическая революция, а революция социальная, из которой они вышли победителя а мы — побежденными. Они говорят нам: «Прежде вы были барами, а теперь наш черед барствовать!» Они чувствуют, что пришла пора реванша за века рабства [18].

большевистские вожди всячески поощряли и поддерживали это «стремление к реваншу», следствием которого были доносы, террор и «справедливая», как утверждал Ленин, гражданская война. 15 (28) декабря 1917 года Дзержинский публикует в «Известиях» призыв ко всем местным советам создавать свои ЧК. В результате расплодилось чудовищное число различных «комиссий», «отрядов», прочих «чрезвычайных органов», с которыми центральным властям пришлось немало повозиться, прибирая их к рукам, когда через несколько месяцев пришла нужда положить предел «инициативе масс» и приступить к организации структурированной и централизованной сети «чрезвычаек» [19].

Характеризуя первые шесть месяцев существования ВЧК, Дзержинский писал в июле 1918 года: «Это был период импровизаций и проб, в течение которого наша организация не всегда оказывалась на высоте положения» [20]. Тем не менее, к моменту этого признания вклад ВЧК в дело ограничения свободы и осуществления репрессий был уже достаточно весомым. И организация, насчитывающая при появлении на свет менее сотни сотрудников, выросла за полгода в несколько десятков раз!

Конечно, первые шаги новоявленного учреждения были еще довольно робкими. 11 января 1918 года Дзержинский направляет Ленину записку, где жалуется на обстановку, в которой приходится работать его сотрудникам: «Никакого финансирования. Работаем день и ночь, без хлеба, без сахара, чая, масла, сыра. Примите меры для установления нам приличного рациона или разрешите нам самим производить реквизиции у буржуазии» [21]. Дзержинский подбирал в свой все растущий штат в основном товарищей по подпольной работе, преимущественно поляков и прибалтов. Почти все они работали в Петроградском Военно-революционном комитете, фигурируют среди них и будущие кадры ГПУ 20-х годов и НКВД 30-х [Напомним читателю цепочку названий советской политической полиции: Всероссийская чрезвычайная комиссия (ВЧК) по борьбе с контрреволюцией и саботажем (образована постановлением СНК РСФСР от 7 (20) декабря 1917 г.) — Государственное политическое управление (ГПУ) при НКВД РСФСР (постановление ВЦИК РСФСР от 6 февраля 22 г.) — Объединенное государственное политическое управление (ОПТУ) при СНК СССР (постановление Президиума ЦИК СССР от 2 ноября 1923 г.) — Главное управление государственной безопасности (ГУГБ) НКВД (постановление ЦИК СССР от 10 июля 1934 г.) — Наркомат государственной безопасности (НКГБ, указ Президиума Верховного Совета СССР от 3 февраля 1941 г.) — НКВД СССР (с 20 июля 1941 года) — НКГБ СССР (с 14 апреля 1943 г.) — Министерство государственной безопасности (МГБ) СССР (с 1946 г.) — Комитет государственной безопасности (КГБ) при Совете Министров СССР (указ Президиума Верховного Совета СССР от 13 марта 1954 г.). (Прим. ред.)]: Лацис, Менжинский, Мессинг, Мороз, Петере, Трилиссер, Уншлихт, Ягода.

Первой операцией ВЧК было прекращение саботажа служащих Петрограда. Схема действия — оперативная: арест «главарей», юридическая база — простая: «Тому, кто не хочет работать с народом, нет места среди этого народа», — объявил Дзержинский. Он распорядился арестовать часть социалистов-революционеров и меньшевиков, выбранных в Учредительное собрание. Народный комиссар юстиции, левый эсер Штейнберг, буквально на днях ставший членом правительства, тотчас же резко осудил самоуправство Дзержинского. Этот первый конфликт между ВЧК и НКЮ (Народный комиссариат юстиции) обозначил главную проблему — надзаконный статут политической полиции.
«— Для чего тогда Народный комиссариат юстиции? — спросил Штейнберг у Ленина. — Назвали бы его Комиссариатом по социальному уничтожению, и дело с концом!

— Великолепная мысль, — отозвался Ленин. — Это совершенно точно отражает положение. К несчастью, так назвать его мы не можем!» [22].
Разумеется, спор между Штейнбергом, настаивавшем на подчинении ВЧК Наркомату юстиции, и Дзержинским, восстававшим против «юридической формалистики старого режима», Ленин решил в пользу последнего. ВЧК в своих действиях должна отчитываться только перед правительством.

День 6(19) января 1918 года отмечен как важный этап на пути упрочения большевистской диктатуры. Ранним утром этого дня выбранное на основе всеобщего избирательного права Учредительное собрание, в котором большевики имели только 175 депутатов из 707 избранных, просуществовав меньше суток, было разогнано. Этот незаконный акт не вызвал сколько-нибудь значительного отклика в стране. Малочисленная демонстрация протеста в Петрограде была встречена залпами матросских отрядов. Двадцать тел, оставшихся лежать на мостовых Петрограда, — такова была тяжкая расплата за несколько часов эксперимента с парламентской демократией в России [23].

В дни и недели, последовавшие за разгоном Учредительного собрания, положение большевистского правительства в Петрограде становилось все более и более неудобным. И хотя Троцкий, Каменев, Иоффе и Радек вели в это время в Брест-Литовске переговоры о заключении мира с ведущими державами, 9 (22) января 1918 года в правительстве стал обсуждаться вопрос о переезде в Москву [24].

Дело заключалось не столько в германской угрозе — с 15 (28) декабря 1917 года на фронтах соблюдалось перемирие, — сколько в сильно беспокоивших большевистских руководителей волнениях среди рабочих. В самом деле, в тех рабочих районах, что поддержали большевиков двумя месяцами раньше, нарастало недовольство. В связи с демобилизацией и прекращением военных заказов предприятия увольняли рабочих тысячами; трудности со снабжением продовольствием привели к снижению дневного рациона хлеба до четверти фунта. Неспособный исправить ситуацию, Ленин выбрал в козлы отпущения «мешочников» и «спекулянтов» и обрушился на них. «Необходимо… провести массовые обыски в Петрограде и на товарных станциях. Для обысков каждый завод, каждая рота должны выделить отряды, к обыскам надо привлечь не желающих, а обязать каждого, под угрозой лишения хлебной карточки», — говорил он на совещании с представителями продовольственных организаций 14 (27) января 1918 года [25].

Назначение Троцкого после возвращения из Бреста 31 января 1918 года главой Чрезвычайной Комиссии по снабжению и транспорту было признаком того, какое огромное значение придавало правительство «охоте за провиантом», первому этапу «продовольственной диктатуры». Именно этой комиссии в середине февраля Ленин предложил проект декрета, который даже члены комиссии (среди них помимо Троцкого важно отметить народного комиссара продовольствия Цюрупу) решили отклонить. Ленин предлагал обязать всех крестьян сдавать излишки продовольствия в обмен на квитанции. В случае отказа или даже задержки с поставками продуктов виновных следовало расстреливать. «Мы были ошеломлены, прочитав этот проект, — пишет Цюрупа в своих воспоминаниях. — Принятие такого декрета привело бы к массовым казням. В конце концов проект Ленина был отклонен» [26].

Тем не менее этот эпизод очень показателен. С начала 1918 года Ленин, загнанный в тупик собственной политикой, встревоженный катастрофическим положением со снабжением промышленных центров, представлявших собой большевистские островки среди бескрайнего крестьянского океана, был готов на самые крайние меры, лишь бы «взять хлеб» и ни на шаг не отступить от своей политики. Конфликт между крестьянином, желавшим пользоваться плодами своего труда и отторгавшим всякое постороннее вмешательство, и новым режимом, стремившимся навязать свое господство, не желающим понимать природу экономических связей, пытающимся подавить то, что ему представлялось проявлением социального анархизма, стал неизбежен.

21 февраля 1918 года в связи с наступлением немецких войск, внезапно начавшимся после приостановления переговоров в Брест-Литовске, правительство объявило: «Социалистическое отечество в опасности». Призыв к сопротивлению «германским империалистам» сопровождался призывом к массовому террору: «Неприятельские агенты, спекулянты, громилы, хулиганы, контрреволюционные агитаторы, германские шпионы расстреливаются на месте преступления» [27]. Эта прокламация вновь ввела в действие законы военного времени во фронтовой полосе. После заключения 3 марта 1918 года Брестского мира она стала недействительной. Законодательно смертная казнь в России была восстановлена 16 июня 1918 года. Однако начиная с февраля 1918 года ЧК проводила многочисленные бессудные расстрелы вне зоны военных действий.

10 марта правительство выехало из Петрограда в объявленную столицей Москву. ВЧК разместилась неподалеку от Кремля, на Большой Лубянке, в здании бывшей страховой компании. Здесь она и оставалась под разными наименованиями — ГПУ, ОГПУ, НКВД, МГБ, КГБ — вплоть до падения советского режима. С шестисот чекистов, работавших в московском «Большом Доме» в марте, штат ВЧК вырос к июлю 1918 года до двух тысяч человек (без учета особых отрядов). Цифра впечатляющая, если знать, что Наркомат внутренних дел, ведавший делами местных Советов по всей стране, насчитывал к этому времени всего четыреста сотрудников.

Первую крупную операцию ВЧК провела в ночь с 11 на 12 апреля 1918 года: ее особые войска численностью более тысячи бойцов атаковали два десятка московских зданий, захваченных анархистами. После нескольких часов ожесточенной борьбы было арестовано 520 членов анархиствующих групп. 25 человек из этого числа были расстреляны на месте как «бандиты» — определение, которое с этих пор стало прилагаться к бастующим рабочим, к дезертирам, скрывающимся от воинской повинности, а также к крестьянам, восстающим против реквизиций [28].

После этого первого успеха, за которым последовали другие операции по «наведению революционного порядка» в Москве и Петрограде, Дзержинский обратился 29 апреля 1918 года во ВЦИК с письмом, в котором требовал значительного увеличения средств ВЧК. «На современном этапе, — писал он, — становится очевидно, что активность ЧК должна неуклонно возрастать перед лицом умножения контрреволюционных сил самых разных оттенков» [29].

«Современный этап», о котором говорил Дзержинский, являлся на деле решающим периодом установления политической и экономической диктатуры и ужесточения репрессий против все более проявляющего свою враждебность к большевикам населения. Российские граждане с октября 1917 года чувствовали, что условия их жизни не улучшаются, а обретенные после Февральской революции свободы все больше оказываются под угрозой. большевики, единственные из всех политиков позволившие крестьянам осуществить давнюю мечту о земле, превращались в крестьянских глазах в «коммунистов», отбирающих у крестьян плоды их труда. В своих многочисленных жалобах крестьяне четко отличали «большевиков», которые «дали землю», от «коммунистов», которые «дерут с мужика три шкуры».

Весна 1918 года была действительно ключевым моментом, когда многое определилось, но ставки еще не были сделаны. Советам еще не заткнули рта, они пока еще не превратились в простые органы государственного управления, и в них еще происходили жаркие дебаты между большевиками и умеренными социалистами. Оппозиционные газеты, несмотря на каждодневные преследования, все еще существовали. На местах конкурировали самые различные организации. В течение всего этого периода, отмеченного снижением жизненного уровня населения и полным крахом продуктообмена между городом и деревней, социалисты-революционеры и меньшевики добились неоспоримых успехов. На выборах в обновляющиеся Советы эти партии, несмотря на давление и манипуляции, победили в девятнадцати из тридцати губернских и уездных центров, где были проведены выборы и опубликованы их результаты [30].

На эту ситуацию правительство большевиков реагировало ужесточением своей диктатуры как в плане политическом, так и в экономическом. Система экономического распределения бездействовала и на уровне средств доставки по причине ужасающего развала транспорта, особенно железных дорог, и на уровне мотивации, так как отсутствие промышленных товаров не стимулировало крестьян к торговле, к получению за свои продукты стремительно обесценивающихся денег. Таким образом, жизненно необходимой проблемой становилось снабжение армии и городов, где находились власти и был сосредоточен «пролетариат». В этой ситуации перед большевиками открывались две возможности: либо в условиях разрушенной экономики попытаться восстановить хоть какой-нибудь рынок, либо использовать принуждение. Они выбрали вторую, убежденные в необходимости решительно идти вперед в борьбе за слом «старого порядка».

Выступая 29 апреля 1918 года на заседании Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета, Ленин говорил: «Да, мелкие хозяйчики, мелкие собственники готовы нам, пролетариям! помочь скинуть помещиков и капиталистов, но дальше пути у нас с ними разные. Они не любят организации, дисциплины, они — враги ее. И тут нам с этими собственниками, с этими хозяйчиками придется вести самую решительную, беспощадную борьбу»» [31].

Через несколько дней народный комиссар продовольствия заявил в той же самой аудитории: «Я хочу с полной ответственностью заявить, что речь идет о войне — только с оружием в руках можно получить хлеб» [32]. Троцкий, без всяких околичностей, еще выше поднял ставки: «Наша партия за гражданскую войну. Гражданская война уперлась в хлеб. <…> Да здравствует гражданская война!» [33].

Приведем еще один текст, написанный в 1921 году другим вождем большевиков — Карлом Радеком, — текст, который прекрасно объясняет большевистскую политику весны 1918 года, т. е. за много месяцев до того, как началось двухлетнее вооруженное противостояние красных и белых: «Крестьянин только что получил землю, он только что вернулся с войны в деревню, у него было оружие и отношение к государству весьма близкое к мнению, что такая вещь как государство вообще не нужно крестьянину. Если бы попытались обложить его натуральным налогом, мы бы не сумели собрать его, так как для этого у нас не было аппарата, старый был сломан, а крестьянин добровольно ничего бы не дал. Нужно было, в начале 18-го года, сначала разъяснить ему весьма грубыми средствами, что государство не только имеет право на часть продуктов граждан для своих потребностей, но оно обладает и силой для осуществления этого права» [34].

В мае — июне 1918 года правительство большевиков приняло два решения, обозначивших начало периода, традиционно называемого «военным коммунизмом». Декретом ВЦИК и СНК от 13 мая Народный комиссариат продовольствия был наделен чрезвычайными полномочиями «по борьбе с деревенской буржуазией, укрывающей хлебные запасы и спекулирующей ими». Наркомпроду была поручена реквизиция продовольственных товаров на селе, и с этой целью он организовал «продовольственную армию» [Слово «реквизиция» применялось большевиками не точно, поскольку реквизиция — это принудительное отчуждение за плату (в отличие от конфискации) или временное изъятие гос. органами имущества отдельных граждан или юридических лиц (см.: Словарь иностранных слов. М., 1980, с. 436; СЭС, М., 1986, с. 1116). Называя свою армию продовольственно-реквизиционной, они, тем не менее, занимались именно конфискацией. (Прим. ред.)]. К июлю 1918 года уже 12 000 человек состояли в частях этой армии — в «продотрядах», численность которых выросла к моменту пика их деятельности в 1920 году до 80 000. Едва ли не половина солдат этих отрядов состояла из рабочих охваченного безработицей Петрограда, привлеченных регулярным содержанием и получением определенной части конфискованного зерна. Вторым важным решением было создание декретом от 11 июня 1918 года Комитетов деревенской бедноты (комбедов), призванных тесно сотрудничать с продовольственными отрядами, а также участвовать в реквизициях в обмен на передаваемую им часть изъятых у зажиточных крестьян излишков зерна. Комитеты бедноты должны были также занять место сельских Советов, слишком, по мнению большевиков, слабых и попавших под влияние эсеровской идеологии. Перед комбедами была поставлена задача отбирать силой плоды чужого труда; людям была предоставлена власть, их обуревали давно копившиеся озлобленность и зависть к «богатеям», им была обещана часть добычи — можно легко вообразить себе, каковы были первые представители власти большевиков в деревне. Проницательный Андреа Грациози так пишет о них: «У этих людей преданность делу, или, вернее, власти и неоспоримая одержимость работой шли рука об руку с политической и социальной незрелостью, жаждой карьеры и такими «традиционными» поведенческими стереотипами, как грубость по отношению к нижестоящему, алкоголизм, кумовство…. Перед нами отличный пример того, каким «духом» революции низов проникался новый режим» [35].

Несмотря на некоторые первоначальные успехи, Комитеты бедноты долго не протянули. Мысль об опоре на самые бедные слои отражает глубокое непонимание большевиками специфики крестьянства. Согласно примитивной марксистской схеме они представляли его разделенным на антагонистические классы, не учитывая способность крестьянства солидаризироваться перед лицом внешнего мира, перед городскими чужаками. Как только дело доходит до изъятия излишков, начинает вовсю проявляться уравнительный общинный рефлекс сельского общества; вместо того чтобы обрушиться лишь на зажиточных крестьян, груз реквизиций лег на плечи каждого. Это вызвало всеобщее недовольство. Начались крестьянские волнения, вызванные жестокостью продотрядов, действовавших при поддержке армейских частей или сил ЧК. К июню 1918 года волнения приияли форму настоящей крестьянской войны. В июле — августе сто двадцать крестьянских восстаний (большевики называли их «кулацкими мятежами», хотя в них принимали участие крестьяне всех категорий) вспыхнули в губерниях, контролируемых новыми властями. Кредит доверия, завоеванный большевиками, не противившимися захвату земель крестьянами в 1917 году, испарился в несколько недель. В течение трех лет политика жестоких реквизиций встречала отпор со стороны крестьян, чьи восстания и мятежи подавлялись беспощадно.

В политическом плане ужесточение диктатуры выразилось весной 1918 года в окончательном запрещении всех небольшевистских газет, роспуске всех Советов, где у большевиков не было большинства, жестоком подавлении многочисленных забастовок. В мае — июне были закрыты двести пять газет социалистической оппозиции. Советы Калуги, Твери, Ярославля, Рязани, Костромы, Казани, Саратова, Пензы, Тамбова, Воронежа, Орла, Вологды, в которых преобладали меньшевики и эсеры, были разогнаны силой [36]. Сценарий повсюду был почти одинаков: через несколько дней после победоносных для оппозиционных партий выборов и формирования Совета большевистская фракция обращалась к помощи вооруженной силы, чаще всего к отрядам ЧК, объявлялось военное положение и производились аресты оппозиционеров.

Роспуск оппозиционных Советов, удаление 14 июня 1918 года меньшевиков и эсеров из Всероссийского ЦИКа вызвало демонстрации, манифестации и попытки стачек во многих рабочих кварталах, где продовольственное снабжение продолжало между тем ухудшаться. В Колпине, вблизи Петрограда, юмандир отряда чекистов приказал стрелять по голодному маршу рабочих, чей месячный рацион уменьшился до двух фунтов муки! Десять убитых. В тот же день в Березовском Заводе неподалеку от Екатеринбурга рабочие проводиди митинг протеста против действий «большевистских комиссаров», обвиняя их в захвате лучших домов городка и в присвоении ста пятидесяти рублей контрибуции, взысканной с местных богачей. Отряд Красной гвардии открыл огонь по митингующим, и пятнадцать человек было убито. На следующий день власти округа ввели военное положение в этом рабочем городке, и четырнадцать человек были немедленно расстреляны местным ЧК, которое даже не снеслось по этому поводу с Москвой [37].

Во второй половине мая и в июне 1918 года были потоплены в крови многочисленные рабочие манифестации в Сормове, Ярославле, Туле, а также в таких индустриальных центрах Урала, как Нижний Тагил, Белорецк, Златоуст, Екатеринбург. Об участии в репрессиях местных ЧК свидетельствуют лозунги, широко распространявшиеся в рабочих кругах. В них содержатся протесты против «новой охранки», состоящей на службе у «комиссародержавия» [38].

С 8 по 11 июня под председательством Дзержинского проходила первая конференция местных органов ВЧК. На конференции присутствовало около сотни делегатов, представлявших 43 чрезвычайные комиссии на местах; на тот и мент в этих комиссиях работало уже 12 000 сотрудников — к концу 1918 года их станет 40 000, а к началу 1921 года 280 000. Провозгласив себя стоящей над Советами и даже, по словам некоторых большевиков, «над партией», конференция объявила, что принимает на себя «по всей территории республики тяжесть борьбы с контрреволюцией в качестве высшего органа административной власти». Организационная схема ЧК, принятая в конце этой конференции, демонстрирует действительно широкие масштабы полномочий, возложенных на политическую полицию с первых дней июня 1918 года, т. е. еще до всплеска контрреволюционных» восстаний лета 1918 года. Моделью для местных ЧК явилась «альма-матер» на Большой Лубянке. Местные «чрезвычайки» должны были в кратчайшие сроки создать структуру из следующих отделов и подотделов: 1. Отдел по борьбе с контрреволюцией. Подотделы по работе в Красной Армии, среди монархистов, кадетов, правых эсеров и меньшевиков, анархистов, профсоюзов, нацменьшинств, иностранцев, по борьбе с алкоголизмом, по борьбе с погромами и по делам печати. 2. Следственный отдел. Подотделы: Красной Армии, монархистов, кадетов, правых эсеров и меньшевиков, анархистов и уголовных элементов, буржуазии и духовенства, профсоюзных и рабочих комитетов, иностранных подданных. По каждой из этих категорий соответствующие подотделы должны составлять списки подозрительных лиц. 3. Отдел по борьбе со спекуляцией и должностными преступлениями. 4. Транспортный отдел. 5. Оперативный отдел, ведающий боевыми частями ЧК [39].

Через два дня после окончания Всероссийской конференции чекистов был принят Декрет о восстановлении смертной казни. Смертная казнь, отмененная сразу же после Февральской революции, была восстановлена Керенским в июле 1917 года. Однако применение ее ограничивалось только фронтовой полосой, находящейся под военной юрисдикцией. Одним из первых постановлений II съезда Советов 26 октября (8 ноября) 1917 года смертная казнь была отменена вообще. Это решение вызвало бешеный гнев Ленина: «Ошибка, недопустимая слабость, пацифистская иллюзия!» [40] Ленин и Дзержинский не переставали добиваться восстановления смертной казни, прекрасно зная, что она без всякого «юридического крючкотворства» применяется таким надзаконным органом, как ЧК. Первый законный смертный приговор был вынесен революционным трибуналом 21 июня 1918 года: первым «контрреволюционером», расстрелянным «вполне законно», оказался адмирал Щастный.

20 июня 1918 года в Петрограде эсеровским боевиком был застрелен один из руководителей петроградских большевиков В. Володарский. Убийство Володарского произошло в период наивысшего напряжения в бывшей столице.

В течение предшествующих этому событию недель отношения между большевиками и рабочими Петрограда все ухудшались; за май — июнь Петроградская ЧК зарегистрировала семьдесят инцидентов: забастовок, митингов, антибольшевистских манифестаций. Участвовали в этих инцидентах преимущественно рабочие-металлисты, еще недавно (в 1917 году и ранее) пылкие приверженцы большевиков. Власти ответили забастовщикам локаутом [Локаут — закрытие предприятий и массовое увольнение рабочих с целью заставить их отказаться от своих требований. (Прим. ред.)] на всех крупных национализированных заводах, этот способ широко применялся и в последующие месяцы для преодоления сопротивления рабочих. За убийством Володарского последовала небывалая волна арестов в рабочих кругах Петрограда; Собрание рабочих уполномоченных — меньшевистская организация, координирующая оппозиционную деятельность среди рабочих, подлинная рабочая «контрвласть», противопоставлявшая себя большевистским Советам, — было распущено. За два дня было арестовано более восьмисот «зачинщиков». Рабочие ответили на эти массовые аресты призывом к всеобщей забастовке 2 июля [41].

Ленин послал руководителю петроградских большевиков Зиновьеву письмо. Этот документ показывает нам, с одной стороны, как Ленин относился к террору, а с другой — какими иллюзиями мог жить этот политик. Это действительно чудовищная политическая ошибка — считать, что рабочие волнения вызваны убийством Володарского! Приводим это письмо.
«Товарищ Зиновьев! Только сегодня мы услыхали в ЦК, что в Питере рабочие хотели ответить на убийство Володарского массовым террором и что вы (не Вы лично, а питерские цекисты или чекисты) удержали.
Протестую решительно!
Мы компрометируем себя: грозим даже в резолюциях Совдепа массовым террором, а когда до дела, тормозим революционную инициативу масс, вполне правильную.
Это не-воз-можно!
Террористы будут считать нас тряпками. Время архиважное. Надо поощрять энергичность и массовидность террора против контрреволюционеров, и особенно в Питере, пример коего решает.
Привет! Ленин».

Литература

2. A.3. Окороков, Октябрь и крах русской буржуазной прессы, М., 1971; V.N. Brovkin, The Mensheviks after October, London, Cornell University Press, 1987.

3. Г.А. Белов, Из истории Всероссийской Чрезвычайной Комиссии, 1917- 1921, Сборник документов, М., 1958, с. 66; G. Leggett, The Cheka, Lenin's Political Police, Oxford, 1981, p. 13-15.

4. Г.А. Белов, цит. соч., с. 54-55.

5. Там же, с. 67.

6. Д.И. Курский, Избранные статьи и речи, М., 1958, с. 67.

7. Э. Финн, Антисоветская печать на скамье подсудимых, «Советское государство и право», № 2, 1967, с. 71-72.

8. С А Павлюченков, Крестьянский Брест, М., 1996, с. 25-26.

9. G. Leggett, op. cit., p. 7.

10. В Д. Бонч-Бруевич, На боевых постах февральской и октябрьской революции, М., 1930, с. 191.

11. Там же, с. 197.

12. Там же.

13. В.И. Ленин, Полное собрание сочинений (ПСС),М., 1958-1966, т. 35, с. 156.

14. Ленин и ВЧК: сборник документов (1917-1922), М., 1975, с. 36-37; полный текст:  ГАРФ  (Государственный  архив Российской  Федерации), 130/2/134/26-27.

15. Газета «Дело народа», 3 декабря 1917 г.

16. В.И. Ленин, ПСС, т. 35, с. 311.

17. Эти досье хранятся в ГАРФ, в фондах так называемого «Пражского архива», папки 1 — 195. Обозреваемый период отражен в папках 2,8,27.

18. Цит. по: О. Figes, The Russian Revolution, London, 1995, p. 379.

19. Архивы Б. Николаевского в гуверовском институте, «Положение о ЧК наместах», 11 июня 1918 г.

20. G. Leggett, op. cit, p. 29-40.

21. М.И. Лацис,Два года борьбы на внутреннем фронте, М, 1920, с. 6. 22.1. Steinberg, In the Workshop of the Revolution, London, 1955, p. 145.

23. L. Schapiro, LesBolcheviks et I'opposition. Origines de I'absolutisme commu-niste, 1917-1922, Paris, Les lies d'or, 1957, p. 84-86; V. Brovkin, op. cit., p. 46-47, 59-63.

24.  E. Berard, Pourquoi les bolcheviks ont-ils quitte Petrograd?, «Cahiers du monde russe et sovietique», XXXIV (4), octobre—decembre 1993, p. 507—528.

25. В.И. Ленин, ПСС, т. 35, с. 311.

26. РЦХИДНИ (Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории), 158/1 /1 /10; СА Павлюченков, цит. соч., с. 29.

27. Декреты Советской власти, т. 1, М., 1957, с. 490-491.

28.  П.Г. Софинов, Очерки истории Всероссийской Чрезвычайной Комиссии, М, 1960, с. 43-44; G. Leggett, op. cit, p. 35.

29. Г.А. Белов, цит. соч., с. 112-113.

30. V. Brovkin, op. cit., p. 159.

31. В.И. Ленин, ПСС, т. 36, с. 265.

32. Протоколы заседаний ВЦИК 4-го созыва. Стенографический отчет, М, 1918, с. 250.

33. Там же, с. 389.

34. К. Радек, Пути русской революции, «Красная Новь», № 4,1921, с. 188.

35. A. Graziosi, The Great Soviet Peasant War. Bolsheviks and Peasants, 1917-1933, Ukrainian Research Institute, Harvard University, 1996, p. 18.

36. V. Brovkin, op. cit, p. 220—225.

37. Газета «Новая жизнь», 1 июня 1918 г, с. 4.

38. Н. Бернштам, Урал и Прикамье, ноябрь 1917-январь 1919, Париж, YMCA Press, 1982.

39.  Инструкция Чрезвычайной Комиссии, 1 декабря 1918 г., Архивы Б.И. Николаевского в Гуверовском институте, Стенфорд, цит. по: G. Leggett, op. cit., p. 39-40.

40. Л. Троцкий, О Ленине, М, 1924, с. 101.

41. Газета «Новая жизнь», 16, 26, 27, 28 июня 1918 г.; V. Brovkin, op. cit, p. 243-249; S. Rosenberg, Russian Labor and Bolshevik Power, «Slavic Review», vol. 44 (лето 1985), p. 233, sq.

42. В.И. Ленин, ПСС, т. 50, с. 106.

^

3. Красный террор

Большевики в открытую говорят, что их дни сочтены, — доносил 3 августа 1918 года своему правительству германский посол в Москве Карл Гельфрейх. — Москву охватила настоящая паника… По городу ходят невероятные слухи об «изменниках», проникших в Москву».

Никогда большевики не чувствовали, что их положение так шатко, как в летние месяцы 1918 года. Их власти, контролирующей территорию, равную былому Московскому царству, грозили с трех сторон мощные антибольшевистские силы, С юга, из Донской области, угрожали казаки атамана Краснова и Белая армия генерала Деникина; на западе вся Украина была в руках германских войск и Центральной Рады (украинского национального правительства); и наконец, по всему протяжению Транссибирской железнодорожной магистрали важнейшие города оказались под ударами Чехословацкого корпуса, поддержанного эсеровским правительством в Самаре.

В районах же, остававшихся под контролем большевиков, в течение лета 1918 года то и дело вспыхивали восстания и бунты; чаще всего они были вызваны беззастенчивым грабежом крестьян, осуществлявшимся продотрядами, запретами на свободную торговлю и насильственной мобилизацией в части Красной Армии [1]. Толпы возмущенных крестьян врывались в близлежащие города, подступали к зданию местного Совета, пытаясь иной раз поджечь его или разгромить. Как правило, инциденты подавлялись: воинская часть, милиция, призванная обеспечивать порядок, или, все чаще и чаще, особые отряды ЧК не раздумывая пускали в ход оружие.

Во всех этих умножавшихся изо дня в день выступлениях большевистские руководители видели проявления широкого контрреволюционного заговора, направленного против их власти «кулаками и скрытыми белогвардейцами».
«В Нижнем явно готовится белогвардейское восстание, — телеграфирует Ленин 9 августа 1918 года председателю Нижегородского губисполкома Федорову в ответ на его сообщение о волнениях недовольных реквизициями крестьян, — надо напрячь все силы, составить «тройку» диктаторов (Вас, Маркина и др.), навести тотчас массовый террор, расстрелять и вывезти сотни проституток, спаивающих солдат, бывших офицеров и т. п.

Ни минуты промедления. Проведите массовые обыски. За ношение оружия — расстрел. Организуйте массовую высылку меньшевиков и других подозрительных элементов» [2].
На следующий день, 10 августа, телеграмма такой же тональности отправлена в Пензенский губисполком:
«Товарищи! Восстание пяти волостей кулачья должно повести к беспощадному подавлению. Этого требует интерес всей революции, ибо теперь взят «последний решительный бой» с кулачьем. Образец надо дать.
1) Повесить (непременно повесить, дабы народ видел) не меньше 100 заведомых кулаков, богатеев, кровопийц.
2) Опубликовать их имена.
3) Отнять у них весь хлеб.
4) Назначить заложников — согласно вчерашней телеграмме.
Сделать так, чтобы на сотни верст кругом народ видел, трепетал, знал, кричал: душат и задушат кровопийц кулаков.
Телеграфируйте получение и исполнение.
Ваш Ленин.
Найдите людей потверже» [3]
В действительности же, как свидетельствует внимательное изучение донесений ВЧК о восстаниях лета 1918 года, только мятежи в Ярославле, Рыбинске и Муроме, организованные «Союзом защиты родины и свободы» под руководством эсера Бориса Савинкова, да еще восстание рабочих Ижевского оружейного завода, подготовленное местными меньшевиками и эсерами, были, по-видимому, спланированы заранее. Все же другие восстания были стихийными и вызывались сопротивлением крестьянской массы реквизициям и насильственной мобилизации.

Войскам Красной Армии и отрядам чекистов хватило нескольких дней для подавления всех этих восстаний, и только в Ярославле восставшие смогли продержаться две недели. После падения города Дзержинский направил туда специальную следственную комиссию, которая за пять дней, с 24 по 28 июля, расстреляла 428 человек [4].

В течение августа 1918 года, т. е. еще до «официального» провозглашения 3 сентября красного террора, большевистские руководители, и прежде всего Ленин и Дзержинский, отправили в различные местные органы ЧК или партийные комитеты множество телеграмм с требованием принять «профилактические меры» для предупреждения попыток восстания. Среди этих мер, объяснял Дзержинский, «самая действенная — взятие заложников среди буржуазии, исходя из списков, составленных вами для взыскания наложенной на буржуазию контрибуции <…> арест и заключение всех заложников и подозрительных в концентрационных лагерях» [5]. 10 августа Ленин предлагает наркому продовольствия Цюрупе проект декрета: «… в каждой хлебной волости 25–30 заложников из богачей, отвечающих жизнью за сбор и ссыпку всех излишков».

Цюрупа прикинулся непонимающим, указав, что взятие заложников весьма трудно осуществить. Ленин отправил ему вторую, совершенно недвусмысленную записку: «Я предлагаю «заложников» не взять, а назначить поименно по волостям. Цель назначения именно богачи, так как они отвечают за контрибуцию, отвечают жизнью за немедленный сбор и ссыпку излишков хлеба в каждой волости» [6].

Помимо системы заложничества большевистские руководители применили летом 1918 года другой репрессивный инструмент, возникший в России во время войны, а именно концентрационные лагеря. 9 августа 1918 года Ленин телеграфировал в Пензенский губисполком: «Необходимо произвести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев; сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города» [7].

Несколькими днями ранее Дзержинский и Троцкий подобным образом приказывали заключать заложников в «концентрационные лагеря». Заключение в эти лагеря не требовало никакой судебной процедуры и осуществлялось как элементарная административная мера в отношении «сомнительных». Концентрационные лагеря для военнопленных существовали во время войны как в России, так и в других воюющих государствах, но концлагеря для лиц гражданских — изобретение большевиков.

Среди «сомнительных элементов», подлежащих превентивному аресту, на первом месте фигурировали еще остающиеся на свободе видные политики оппозиционных партий. 15 августа Ленин и Дзержинский подписали ордера на арест Мартова, Дана, Потресова, Гольдмана, лидеров партии меньшевиков, партии, газеты которой к этому времени были уже обречены на молчание, а представители — изгнаны из Советов [8].

Отныне для большевиков не существовало границ между различными категориями лиц, противостоящих им в гражданской войне, которая, как они считали, имеет свои законы.

«Гражданская война не знает писаных законов, — утверждал в «Известиях» 23 августа 1918 года М. Лацис, главный помощник Дзержинского. — Капиталистические войны имеют свои писаные законы, <…> но у гражданской войны законы свои. <…> Надо не только разгромить действующие вражеские силы, но и показать, что кто бы ни поднял меч против существующего классового строя, от меча и погибнет. По таким правилам действовала буржуазия в гражданских войнах, которые она вела против пролетариата. <…> Мы еще недостаточно усвоили эти правила. Они убивают нас сотнями и тысячами. Мы казним их по одному, после долгих обсуждений перед комиссиями и судами. В гражданской войне нет места для суда над врагами. Это — смертельная схватка. Если не убьешь ты, убьют тебя. И если ты не хочешь быть убитым, убей сам!» [9]

Совершенные 30 августа 1918 года два террористических акта — один против главы Петроградской ЧК М. С. Урицкого, второй против Ленина — укрепили большевиков в мысли, что их власти угрожает широко разветвленный заговор. В действительности эти два покушения никак не были связаны между собой. Первое было совершено в безукоризненных традициях народнического терроризма Леонидом Канегисером, пожелавшим отомстить за группу офицеров, расстрелянных за несколько дней до этого Петроградской ЧК Что же касается второго, направленного против Ленина, то оно долгое время приписывалось эсеровской активистке Фанни Каплан, арестованной на месте преступления и расстрелянной через три дня без какой-либо судебной процедуры. Но сейчас появляются некоторые данные в пользу того, что это покушение — результат провокации, организованной ЧК, избавившейся вслед за тем от исполнителей [10]. большевистское правительство тотчас же приписало эти покушения «правым эсерам, прислужникам англо-французского империализма». На следующий после покушения день в газетных статьях и правительственных сообщениях зазвучали призывы к террору.

«Трудящиеся, — писала «Правда» 31 августа 1918 года, — настал час, когда мы должны уничтожить буржуазию, если мы не хотим, чтобы буржуазия уничтожила нас. Наши города должны быть беспощадно очищены от буржуазной гнили. Все эти господа будут поставлены на учет и те из них, кто представляет опасность для революционного класса, уничтожены. <…> Гимном рабочего класса отныне будет песнь ненависти и мести!»

В тот же день Дзержинский и его заместитель Петерс составили обращение «К рабочему классу», выдержанное в подобном же духе: «Пусть рабочий класс раздавит массовым террором гидру контрреволюции! Пусть враги рабочего класса знают, что каждый задержанный с оружием в руках будет расстрелян на месте, что каждый, кто осмелится на малейшую пропаганду против советской власти, будет немедленно арестован и заключен в концентрационный лагерь!» Этот призыв был опубликован в «Известиях» 3 сентября, на следующий день в тех же «Известиях» появилась инструкция народного комиссара внутренних дел Г. Петровского всем местным Советам. Посетовав на то, что, несмотря на «массовые расстрелы десятками тысяч наших товарищей», все еще не введен массовый террор против «эсеров, белогвардейцев и буржуазии», Петровский продолжает:
«Расхлябанности и миндальничанью должен быть немедленно положен конец. Все известные правые эсеры должны быть немедленно арестованы. Из буржуазии и офицерства должно быть взято значительное количество заложников. При малейших попытках сопротивления должен применяться массовый расстрел. Местные губисполкомы должны проявить в этом направлении особую инициативу. Отделы милиции и чрезвычайные комиссии должны принять все меры к выяснению и аресту всех подозреваемых с безусловным расстрелом всех замешанных в контр. р. [контрреволюционной] и белогвардейской работе. <…>

О всяких нерешительных в этом направлении действиях тех или иных органов местных советов Завуправы исполкомов обязаны немедленно донести народному комиссариату Внутренних Дел. <…> Ни малейших колебаний, ни малейшей нерешительности в применении массового террора!» [11]
Эта инструкция, сигнализирующая об официальном начале красного террора, опровергает позднейшие утверждения Дзержинского и Петерса, что красный террор, как выражение всеобщего стихийного возмущения масс покушениями 30 августа 1918 года, начался без всякого указания Центра». На самом деле красный террор явился как бы естественным выходом клокотавшей во многих большевиках абстрактной ненависти к «эксплуататорам», которых они готовы были уничтожать не только индивидуально, но и «как класс». В своих воспоминаниях видный меньшевик Рафаил Абрамович сообщает о беседе с Феликсом Дзержинским, будущим главарем ВЧК. Беседа эта состоялась в августе 1917 года:
«— Абрамович, ты помнишь речь Лассаля о сущности конституции?

— Конечно.

— Он говорил, что всякая конституция определяется отношениями социальных сил в стране на данный момент. Вот я и интересуюсь, как можно изменить это политическое и социальное соотношение.

— Ну, различными процессами политической и экономической эволюции, возникновением новых экономических форм, появлением и развитием некоторых социальных классов, все эти вещи ты же, Феликс, прекрасно знаешь.

— Да, но почему нельзя радикально изменить это соотношение? Например, подавлением или уничтожением каких-либо классов?» [12]
Эта холодная, расчетливая, циничная жестокость, плод доведенной до крайности логики беспощадной «войны классов», характеризовала многих большевиков. Вот что заявлял в сентябре 1918 года один из их руководителей, Григорий Зиновьев, на страницах газеты «Северная коммуна»: «Чтобы успешно бороться с нашими врагами, мы должны иметь собственный, социалистический гуманизм. Мы должны завоевать на нашу сторону девяносто из ста миллионов жителей России под Советской властью. Что же касается остальных, нам нечего им сказать. Они должны быть уничтожены» [13].

5 сентября Советское правительство легализовало террор знаменитым Декретом о красном терроре: «При данной ситуации <…> усиление деятельности ВЧК является прямой необходимостью <…>. Необходимо обезопасить Советскую республику от классовых врагов путем изолирования их в лагеря. Подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам. Необходимо опубликовать имена всех расстрелянных, а также основания применения этой меры» [14]. Позднее Дзержинский признавался: «Законы 3 и 5 сентября наконец-то наделили нас законными правами на то, против чего возражали до сих пор некоторые товарищи по партии, на то, чтобы кончать немедленно, не испрашивая ничьего разрешения, с контрреволюционной сволочью».

В секретном циркуляре от 17 сентября Дзержинский предлагает местным ЧК «ускорить и закончить, т. е. ликвидировать, нерешенные дела» [15]. В действительности же «ликвидации» начались 31 августа. 3 сентября «Известия» сообщили, что в предыдущие дни в Петрограде местной ЧК было расстреляно свыше 500 заложников. Из чекистских источников известно, что в течение сентября в Петрограде было расстреляно 800 человек. Эта цифра сильно преуменьшена. Очевидец событий описывает следующие подробности: «Что касается Петрограда, то, при беглом подсчете, число казней достигает 1300. <…> В своей статистике большевики не учитывают сотен офицеров и гражданских лиц, которые были расстреляны в Кронштадте по приказу местных властей. В одном только Кронштадте за одну ночь было расстреляно 400 человек. Во дворе были вырыты три больших ямы, 400 человек поставлены перед ними и расстреляны один за другим» [16]. В интервью, данном 3 ноября 1918 года газете «Утро Москвы», правая рука Дзержинского Я. Х. Петерс признавал: «В Петербурге, я бы сказал, истерическому террору прикосновенны больше всего те мягкотелые чекисты, которые были выведены из равновесия и стали чересчур усердствовать.

До убийства Урицкого в Петрограде не было расстрелов — и я должен сказать, что вопреки распространенному мнению я вовсе не так кровожаден, как думают, — а после него слишком много и часто без разбора, тогда как Москва в ответ на покушение на Ленина ответила лишь расстрелом нескольких царских министров» [17]. Тем не менее, как сообщали «Известия», 3 и 4 сентября в Москве было расстреляно только 89 заложников, принадлежащих к «контрреволюционному лагерю». Среди них два бывших министра Николая II — А. Хвостов (министр внутренних дел) и И. Щегловитов (министр юстиции). Однако существуют многочисленные свидетельства того, что в московских тюрьмах во время «сентябрьских убийств» были расстреляны сотни заложников.

И в эти дни красного террора Дзержинский отдает распоряжение об издании «Еженедельника ВЧК». Этому органу поручено было превозносить заслуги политической полиции и всячески поддерживать «справедливую жажду мести» в массах. Шесть недель, вплоть до своего закрытия Центральным Комитетом партии по требованию многих большевистских руководителей, «Еженедельник» методично, без всякого стыда и совести, сообщал о взятии заложников, заключениях в концентрационные лагеря, казнях и т. п. Он представляет собой официальный источник по истории красного террора за сентябрь и октябрь 1918 года. Там можно прочитать, что ЧК Нижнего Новгорода, действуя особенно оперативно под руководством Николая Булганина (будущего главы правительства СССР в 1955–1958 годах), расстреляла с 31 августа 141 заложника; 700 заложников было арестовано в течение трех дней.

В Вятке эвакуированная из Екатеринбурга Уральская ЧК отрапортовала о расстреле за неделю 23 «бывших жандармов», 154 «контрреволюционеров», 8 «монархистов», 28 «членов партии кадетов», 186 «офицеров» и 10 «меньшевиков и правых эсеров». ЧК Иваново-Вознесенска сообщила о взятии 181 заложника, казни 25 «контрреволюционеров» и об организации «концентрационного лагеря на 1000 мест». ЧК маленького городка Себежа казнила «1б кулаков и попа, отслужившего молебен в память кровавого тирана Николая II»; ЧК Твери — 130 заложников, 39 расстрелянных; Пермская ЧК — 50 казненных. Можно еще продолжать этот каталог смерти, извлеченный из шести вышедших номеров «Еженедельника ВЧК» [18].

И другие местные газеты осенью 1918 года также сообщают о сотнях арестов и казней. Ограничимся лишь двумя примерами: единственный вышедший номер «Известий Царицынской Губчека» сообщает о расстреле 103 человек за неделю между 3 и 10 сентября. С 1 по 8 ноября 1918 года перед трибуналом местной ЧК предстал 371 человек: 50 были приговорены к смерти, другие — «к заключению в концентрационный лагерь в качестве профилактической меры как заложники вплоть до полной ликвидации всех контрреволюционных восстаний». Единственный номер «Известий Пензенской Губчека» сообщает без всяких комментариев: «За убийство товарища Егорова, петроградского рабочего, присланного в составе продотряда, было расстреляно 152 белогвардейца. Другие, еще более суровые (!) меры будут приняты против тех, кто осмелится в будущем посягнуть на железную руку пролетариата» [19].

С недавних пор исследователям стали доступны секретные донесения местных ЧК в Москву. Из этих донесений (сводок) видно, с какой жестокостью, начиная с лета 1918 года, подавлялись малейшие попытки крестьянских сообществ воспротивиться как реквизиционным поборам продотрядов, так и насильственной мобилизации в армию; все эти попытки характеризовались как «мятежи кулаков-контрреволюционеров», которым нечего было рассчитывать на пощаду.

Было бы напрасно пытаться точно сосчитать число жертв этой первой волны красного террора. Один из видных руководителей ВЧК М. Лацис, утверждая, что за второе полугодие 1918 года ВЧК казнила 4500 человек, не без цинизма добавил: «Если можно в чем-нибудь обвинить ЧК, то не в излишнем рвении к расстрелам, а в недостаточности применения высшей меры наказания. Строгая железная рука уменьшает всегда количество жертв» [20]. В конце октября 1918 года лидер меньшевиков Ю. Мартов считал, что жертв ЧК с начала сентября было «более чем десять тысяч» [21].

Каково бы ни было точное количество жертв красного террора осенью 1918 года (а мы можем пользоваться лишь сведениями прессы, которые позволяют считать, что их было никак не меньше 10–15 тысяч), этот террор решительным образом закрепил большевистскую практику рассматривать всякое несогласие, реальное или потенциальное, с точки зрения беспощадной классовой войны, у которой, как утверждал тот же М. Лацис, «законы свои». Стоило только рабочим начать забастовку, как весь завод тотчас же объявлялся местными властями «в состоянии мятежа». Так было в начале ноября 1918 года на большом оружейном заводе в Мотовилихе близ Перми, когда рабочие выступили против большевистского принципа снабжения «в зависимости от социального происхождения» и против превышения власти местными органами ЧК Никаких переговоров с забастовщиками: увольнение всех рабочих, арест зачинщиков, поиски «контрреволюционеров-меньшевиков», подозреваемых в организации забастовки [22]. Такая практика была обычной в течение всего лета 1918 года. Однако в ноябре того же года в Мотовилихе местная ЧК, вдохновляемая призывами из центра, пошла дальше: более 100 забастовщиков были расстреляны без всякого суда.

Сама по себе эта цифра — от 10 000 до 15 000 казненных за два месяца — говорит о резком изменении масштаба репрессий по сравнению с царским режимом. Напомним, что за время с 1825 по 1917 год число смертных приговоров, вынесенных судами дореволюционной России (включая военные суды) по так называемым «политическим преступлениям» достигло за 92 года цифры 6 ЗбО, при максимуме в 1310 приговоренных к смерти в 1906 году, в первый год реакции после революции 1905 года. За два месяца ВЧК казнила в два или три раза больше людей, чем приговорила к смертной казни царская Россия за 92 года, при этом надо учитывать, что в царской России все эти приговоры были вынесены после законной судебной процедуры, и значительная часть из них не была приведена в исполнение, но заменена каторжными работами [23].

Но это изменение коснулось не только цифр. Появление таких понятий, как «подозрительный», «враг народа», «заложник», «концентрационный лагерь», «революционный трибунал», неслыханная практика таких действий, как «профилактическое заключение», массовые расстрелы сотен и тысяч людей, арестованных без суда и следствия стоящей над законом ВЧК, произвели подлинный переворот в юридической практике и теории.

К такому перевороту оказались не готовы многие из большевистского руководства, об этом свидетельствует полемика, развернувшаяся в октябре — декабре 1918 года вокруг деятельности ВЧК. В отсутствие Дзержинского, посланного под чужой фамилией на месяц в Швейцарию поправить нервы и окрепнуть физически, Центральный Комитет РКП(б) обсудил 25 октября новое положение о ВЧК. Критикуя «полновластие организации, ставящей себя не только выше Советов, но и выше самой партии», Бухарин, партийный ветеран Ольминский и наркомвнудел Петровский требовали принять меры по ограничению «произвола организации, напичканной преступниками, садистами и разложившимися элементами люмпен-пролетариата». Была создана комиссия политконтроля. Вошедший в ее состав Каменев зашел настолько далеко, что предложил попросту упразднить ВЧК [24].

Однако вскоре лагерь безоговорочных сторонников ВЧК одержал верх. На его стороне выступили такие партийные светила, как Свердлов, Сталин, Троцкий и, конечно, Ленин. Последний решительно встал на защиту организации, «подвергшейся, за некоторые свои действия, несправедливым обвинениям со стороны ограниченной интеллигенции, <…> неспособной взглянуть на вопрос террора в более широкой перспективе» [25]. 19 декабря 1918 года по предложению Ленина ЦК партии постановил: «На страницах партийной и советской печати не может иметь место злостная критика советских учреждений, как это имело место в некоторых статьях о деятельности ВЧК, работы которой протекают в особо тяжелых условиях» [26]. На этом с дебатами было покончено. «Вооруженная рука пролетарской диктатуры» получила «индульгенцию», свидетельство непогрешимости. Как сказал Ленин, «хороший коммунист всегда и хороший чекист».

В начале 1919 года Дзержинский добивается в Центральном Комитете партии создания специального отдела ВЧК, которому поручаются вопросы военной безопасности. 16 марта 1919 года Дзержинский был назначен народным комиссаром внутренних дел, оставаясь председателем ВЧК. Он проводит реорганизацию милиции и вспомогательных войск (железнодорожной милиции, продовольственных отрядов, пограничной стражи, боевых рот ЧК), разделенных до того времени между разными ведомствами. В мае 1919 года все они объединяются в особый корпус — Войска внутренней охраны республики (ВОХР), выросший до 200 000 человек к 1921 году. Этим войскам поручалась охрана концентрационных лагерей, железнодорожных станций и других стратегических пунктов, они осуществляли реквизиции и, разумеется, подавление крестьянских восстаний, вызванных этими реквизициями, рабочих волнений и мятежей в Красной Армии. Специальные части ЧК и Войска внутренней охраны республики — в общем и целом почти 200 000 человек — представляли собой мощный инструмент контроля и подавления; это была поистине армия внутри страдавшей от дезертирства Красной Армии, которая, хотя и считалась теоретически весьма многочисленной (от 3 до 5 миллионов человек), в действительности никогда не могла выставить более 500 тысяч вооруженных солдат [27].

В одном из первых декретов нового Наркомвнудела подводилась юридическая база под существование концлагерей, устанавливались принципы их организации, которые существовали с лета 1918 года без какой-либо регламентирующей юридической базы. В декрете от 15 апреля 1919 года проводилось различие между двумя типами лагерей: принудительно-трудовыми лагерями, куда попадали лица по приговорам трибуналов, и концентрационными, предназначенными, главным образом, для заложников (в этом случае было достаточно простого административного решения). На деле же разница между двумя типами была чисто теоретическая, что доказывает дополнительная инструкция от 17 мая 1919 года. Эта инструкция, помимо создания в каждой губернии по меньшей мере одного лагеря с минимальной вместимостью на триста мест», предусматривала шестнадцать категорий заключенных. Среди них фигурировали такие разные категории, как «заложники из кругов высшей буржуазии», «чиновники старого режима от коллежского асессора, прокуроры и их помощники, городские головы и исправники», лица, осужденные при советской власти за такие преступления, как тунеядство, сводничество, проституция», «дезертиры и солдаты, взятые в плен во время гражданской войны» и т.д. [28]

Число заключенных как в трудовых, так и в концентрационных лагерях, постоянно росло в течение 1919–1921 годов: от приблизительно 16 000 в мае 1919 года до 70 000 в сентябре 1921 года [29]. Но при этом не принимаются в расчет лагеря, созданные непосредственно в зоне восстаний против советской власти: только в одной Тамбовской губернии к лету 1921 года насчитывалось семь подобных лагерей, предназначенных для репрессий против восставших крестьян. В них содержалось по крайней мере 50 000 «бандитов» и членов их семей, взятых в заложники [30].

Литература

1. Л.М. Спирин, Классы и партии в гражданской войне в России, М, 1968, с. 180 и далее.

2. В.И. Ленин, ПСС, т. 50, с. 142.

3. РЦХИДНИ, 2/1/6/898.

4. ГАРФ, 130/2/98a/26-32.

5. РЦХИДНИ, 76/3/22.

6. Ленинский сборник, т. 18 (1931), с. 145–146, цит. по: D. Volkogonov, Le Vrailenine, Paris, R, Laffont, 1995, p. 248.

7. В.И. Ленин, ПСС, т. 50, с. 143.

8. РЦХИДНИ, 76/3/22/3.

9. «Известия», 23 августа 1918 г., цит. по: G. Leggett, op. cit., p. 104.

10.  S. Lyandres, The 1918 Attempt on the Life of Lenin: A New Look at the Evidence, «Slavic Review», 48, № 3 (1989), p. 432–448.

11. «Известия», 4 сентября 1918г.

12. R. Abramovitch, The Soviet Revolution, 1917–1939, London, 1962, p. 312.

13. «Северная Коммуна», № 109,19 сентября 1918 г., с. 2; цит. по: G. Leggett, op. cit., p. 114; уточнено переводчиком по: А. Авторханов, Ленин в судьбах России, «Новый мир», № 1,1991.

14. «Известия», 10 сентября 1918г.

15. Г.А. Белов, цит. соч., с. 197–198.

16.  G. Leggett, op. cit., p. 111. Это же свидетельство приводится в книге С. Мельгунова Красный террор (прим, перев.).

17. «Утро Москвы», № 21, 4 ноября 1918 г.

18. «Еженедельник ВЧК», 6 номеров, вышедших с 22 сентября по 27 октября 1918 г.

19. «Известия Царицынского Губчека», № 1, 7 ноября 1918 г., с. 16–22, в Архивах Б. Николаевского в гуверовском институте, Стенфорд; «Известия», 29 сентября 1918 г., с. 2.

20. М. Лацис, цит. соч., с. 25.

21. Письмо Ю. Мартова А. Штейну от 25 октября 1918г. приводится в кн.: V. Brovkin, Behind the Front Lines of the Civ il War, Princeton, 1994, p. 283.

22. N. Bernstam, op. cit., p. 129.

23. M.H. Гернет, Против смертной казни, СПб, 1907, с. 385-423; Н.С. Таганцев, Смертная казнь, СПб, 1913. Эти цифры близки к сообщению К Либкнехта (5735 смертных приговоров, из которых 3741 приведен в исполнение, за период 1906–1910 гг.; 625 приговоренных и 191 казненный с 1825 по 1905 г.), в кн.: М. Ferro, La Revolution de 1911. La chute du tsarisme et les origines d'Octobre, Paris, Aubier, 1967, p. 483.

24. РЦХИДНИ, 5/1/2558.

25.Ленин и ВЧК: сборник, с. 122.

26. Там же, с. 133.

27. G. Leggett, op. cit, p. 204–237.

28. ГАРФ, 393/89/Юа.

29. «Власть Советов», № 1–2, 1922, с. 41; LD. Gerson, The Secret Police in Lenin's Russia, Philadelphie, 1976, p. 149, sq.; G. Leggett, op. cit., p. 178; ГАРФ, 393/89/18; 393/89/296.

30. ГАРФ, 393/89/182; 393/89/231; 393/89/295.

^

4. «Грязная война»

Гражданскую войну в России обычно рассматривают как столкновение красных (большевиков) и белых (монархистов). В действительности же, за весьма зыбкими и подвижными линиями противостояния Красной Армии и разнородных формирований, составлявших Белую армию, происходили не менее важные события. Эта ипостась гражданской войны, называемая «внутренним фронтом», характеризуется разнообразными репрессиями властей предержащих, как красных, так и белых, — впрочем, репрессии красных отличались большим размахом и систематичностью. Они были направлены против политически активных членов оппозиционных партий или групп, против бастующих рабочих, против дезертиров, а то и просто против всех граждан, принадлежащих к подозрительным или «враждебным» социальным группам, единственная вина которых заключалась в том, что они оказались в городе или поселке, только что отвоеванном «у врагов». Борьба на внутреннем фронте гражданской войны была прежде всего сопротивлением тысяч крестьян, уклонившихся от мобилизации или дезертировавших из обеих армий; они не были ни красными, ни белыми — они были зелеными. Под этим именем они вошли в историю гражданской войны, и их роль в отдельных сражениях и кампаниях иногда оказывалась решающей.

Так, летом 1919 года именно мощные крестьянские восстания против большевиков на Средней Волге и Украине позволили армиям Колчака и Деникина прорвать фронт Красной Армии и продвинуться на сотни километров. Точно так же, несколькими месяцами позже, восстание сибирских крестьян, возмущенных восстановлением дореволюционных земельных порядков, способствовало разгрому войск адмирала Колчака и победе Красной Армии.

Собственно крупные военные операции белых и красных длились немногим больше года (с конца 1918 до начала 1920 года), и то, что мы привыкли называть гражданской войной, оборачивается в массе своих проявлений «грязной войной», войной с целью «усмирения», которую вели военные или гражданские власти, белые или красные, против всех своих действующих или потенциальных противников на территориях, находившихся в данный момент под контролем этих властей. На территориях, принадлежавших красным, это были «классовая борьба» с «бывшими», «буржуями», «социально чуждыми элементами», преследование активистов небольшевистских партий, подавление рабочих стачек, волнений в ненадежных частях Красной Армии, крестьянских восстаний. На «белых» территориях это была охота за теми, кто подозревался в сотрудничестве с «жидо-большевиками».

Монополия на террор не принадлежала исключительно большевикам, существовал и белый террор, самым страшным проявлением которого была волна еврейских погромов, прокатившаяся по Украине летом и осенью 1919 года. На счету армии Деникина и воинства Петлюры почти 150 тысяч жертв. Но, как подчеркивали многие исследователи красного и белого террора времен гражданской войны, это явления не одного порядка. Политика большевистского террора была более продумана, организована, возведена в систему и одобрена еще до начала гражданской войны. Красный террор имел также теоретическую базу и был направлен против целых общественных групп. Белый террор никогда не вырастал до уровня системы, он почти всегда был делом отдельных отрядов, вышедших из-под контроля военного командования, пытавшегося в Белом движении играть роль правительства. Если исключить погромы, которые Деникин осудил, остальные акты террора представляют собой политические репрессии на уровне служб военной контрразведки. Но ЧК и Войска внутренней охраны республики создали для борьбы со шпионажем белых репрессивный инструмент, куда более организованный и могущественный, пользующийся всеми благами, которые мог ему обеспечить советский режим [1].

Как в любой гражданской войне, здесь весьма трудно составить общую картину различных форм репрессий и типологию террора, совершавшегося тем или другим противоборствующим лагерем. Но анализ большевистского террора — а мы занимаемся именно его исследованием — позволяет наметить те группы, к которым террор начал применяться еще до начала гражданской войны. Это следующие группы:

— политики небольшевистских партий, начиная с анархистов и кончая монархистами;

— рабочие, борющиеся за свои элементарные права: зарплату, работу, минимум свободы и уважения;

— крестьяне, часто дезертиры, вовлеченные в одно из крестьянских восстаний или волнений в частях Красной Армии;

— казаки, подвергшиеся массовой депортации как социальная и этническая группа, враждебная Советской власти. Расказачивание предвосхитило массовые депортации 30-х и 40-х годов (раскулачивание и высылка целых этнических групп) и подчеркнуло последовательность и связь ленинских и сталинских методов репрессий;

— «социально чуждые элементы» и другие «враги народа», «подозреваемые», «заложники», ликвидируемые превентивно, особенно в случаях, когдабольшевикам приходилось спешно уходить из какой-либо местности под натиском белых.

Репрессии, затронувшие разные оппозиционные большевикам партии, относятся, без сомнения, к наиболее исследованным. Существуют многочисленные свидетельства, оставленные ведущими политиками этих партий, отсидевшими в тюрьмах, отправленными в изгнание, но в большинстве своем оставшимися в живых, в отличие от рядовых рабочих и крестьянских активистов, расстрелянных без суда или ставших жертвами массовых убийств во время чекистских карательных операций.

Одним из первых подобных действий была чекистская атака на московских анархистов 11 апреля 1918 года, во время которой несколько десятков человек были расстреляны на месте. Борьба с анархистами продолжалась и в последующие годы, хотя кое-кто из них вступил в ряды большевиков и даже, как Александр Гольдберг, Михаил Бренер и Тимофей Самсонов, занимал важные посты в ЧК. Дилемму большинства анархистов, которые были против как диктатуры большевиков, так и возврата к старым порядкам, иллюстрируют метания крупнейшего вождя анархистов Нестора Махно. Вместе с Красной Армией он воевал против белых, а когда белая угроза исчезла, ему, чтобы отстоять свои идеалы, пришлось повернуть оружие против Красной Армии. Тысячи безвестных анархистских бойцов были расстреляны «за бандитизм» во время репрессий против повстанческой армии Махно и его сторонников. Эти крестьяне и составляют большинство жертв среди анархистов, если судить по документу, разумеется, не полному, но единственно доступному, представленному русскими изгнанниками-анархистами в 1922 году в Берлине. Согласно этому документу, 138 анархистских активистов были расстреляны в течение 1919–1921 годов, 281 эмигрировал и 608 находились к 1 января 1922 года в советских тюрьмах и лагерях [2].

До февраля 1919 года к партии левых эсеров (союзникам большевиков до июля 1918 года) относились сравнительно мягко. Их прославленный лидер Мария Спиридонова в декабре 1918 года председательствовала на допущенном большевиками съезде своей партии и выступила с решительным осуждением повседневного террора ЧК. 10 февраля 1919 года она, как и 210 других участников съезда, была арестована и приговорена революционным трибуналом к «помещению в санаторий ввиду своего истерического состояния». Здесь мы встречаемся с первым примером заключения противников Советской власти в психиатрические лечебницы. Спиридоновой удалось бежать, и она руководила партией левых эсеров, запрещенной большевиками, из подполья. Согласно чекистским источникам, 58 левоэсеровских организаций было ликвидировано в 1919 году и 45 — в 1920. В результате операций, проведенных за эти два года, 1875 левых эсеров лишились свободы, оказавшись заложниками. Действовали директивы Дзержинского, объявившего 18 марта 1919 года: «Отныне ВЧК не будет делать разницы между белогвардейцами типа Краснова и белогвардейцами из социалистического лагеря <…>. Арестованные эсеры и меньшевики будут рассматриваться как заложники, и их участь будет зависеть от политического поведения их партий» [3].

Правые эсеры всегда воспринимались большевиками как соперники самые опасные. Никто не забыл об их широкой популярности осенью 1917 года, когда на выборах в Учредительное собрание они завоевали большинство мест. И после разгона Учредительного собрания эсеры сохранили свои места в Советах и Всероссийском Центральном Исполнительном Комитете, откуда они были изгнаны вместе с меньшевиками в июне 1918 года. Часть эсеровских вождей совместно с конституционными демократами (кадетами) и меньшевиками приняли участие в формировании эфемерных правительств в Самаре и Омске, вскоре разогнанных адмиралом Колчаком. Социалистам-революционерам (эсерам) и меньшевикам, оказавшимся меж двух огней, между большевиками и белыми, пришлось испытать много трудностей при выработке логичной политики противостояния большевистскому режиму, который, столкнувшись с социалистической оппозицией, искусно маневрировал, переходя от методов успокоения и проникновения в круги оппозиционеров к жесточайшим репрессиям.

Так, разрешив в момент самых успешных действий наступающих войск Колчака (между 20 и 30 марта 1919 года) возобновление выхода эсеровской газеты «Дело народа», ВЧК 31 марта провела широкую облаву на эсеров и меньшевиков, хотя в тот период партии эти не были официально запрещены. Более 1900 умеренных социалистов были арестованы в Москве, Туле, Смоленске, Воронеже, Пензе, Самаре, Костроме [4]. А сколько было расстреляно во время подавления стачек, рабочих и крестьянских восстаний, в которых меньшевики и эсеры часто играли главные роли? Данных об этом у нас практически нет, так как лаже в тех случаях, когда общее число жертв известно (хотя бы приблизительно), никто не знает, каков был процент членов политических группировок, погибших во время подобных акций.

Вторая волна арестов последовала после статьи Ленина, появившейся в «Правде» 28 августа 1919 года. В этой статье Ленин в который раз бичевал эсеров и меньшевиков: «Меньшевики и эс-эры на деле — пособники помещиков и капиталистов». В последние четыре месяца 1919 года, по данным ВЧК, было арестовано 2380 эсеров и меньшевиков [5]. 23 мая 1920 года на митинге, проводившемся в Петрограде профсоюзом типографщиков в честь английской рабочей делегации, выступил человек, едко высмеявший чекистов и Советское правительство. Это был один из лидеров эсеров Виктор Чернов, бывший недолгое время председателем разогнанного большевиками Учредительного собрания; его активно разыскивала ЧК, и он выступал в парике и гриме. Сразу же после такого казуса чекисты рьяно взялись за дело. Все члены семьи Чернова были арестованы и объявлены заложниками, а еще остававшиеся на свободе эсеровские лидеры — брошены в тюрьму [6]. В течение лета 1920 года более двух тысяч эсеровских и меньшевистских активистов подверглись аресту и попали в заложники. Предназначенный для внутреннего пользования документ ВЧК, датированный 1 июля 1920 года, показывает, каким редким цинизмом отличаются действия чекистов против социалистической оппозиции:
«Запрет этих партий приведет к тому, что они уйдут в подполье и их будет трудно держать под контролем. Предпочтительнее оставить их на полулегальном положении. Таким образом за ними легче будет вести наблюдение и по необходимости привлекать смутьянов, а также ренегатов и других возможных поставщиков полезной информации. <…> Против этих антисоветских партий необходимо использовать ситуацию происходящей в настоящее время войны для обвинения их членов в таких преступлениях, как «контрреволюционная деятельность», «государственная измена», «разложение тыла», «шпионаж в пользу интервенционистских держав» и тд.» [7].
С особой тщательностью новая власть пыталась скрыть репрессии против рабочего класса, от имени которого большевики взяли власть. Начавшись в 1918 году, эти репрессии применялись все чаще и чаще в течение 1919–1920 годов, чтобы достичь кульминации в хорошо известных событиях в Кронштад те 1921 года. Ослабление веры в большевиков у рабочих Петрограда наблюдается уже в первые дни 1918 года. После провала всеобщей стачки 2 июля 1918 го да второй подъем рабочих волнений в бывшей столице обозначился в марте 1919 года, после того как большевиками были арестованы многие ведущие эсеры и, в том числе, Мария Спиридонова, только что с триумфом завершившая целую серию блестящих выступлений на важнейших заводах Петрограда. Эти аресты, проведенные в сгущающейся атмосфере нехватки продовольствия, вызвали волну протестов и забастовок. 10 марта общее собрание рабочих Пути-ловского завода (10 000 участников) одобрило воззвание, осуждающее большевиков, чье правительство «представляет собой диктатуру Центрального Комитета партии коммунистов и правит с помощью ЧК и революционных трибуналов» [8].

В воззвании были выдвинуты требования перехода всей власти к Советам, свободных выборов в Советы и заводские комитеты, отмены ограничений на ввоз рабочими продуктов питания из деревни в Петроград (разрешено было только полтора пуда (24 килограмма) муки в месяц на семью), освобождения всех политических заключенных из числа «настоящих революционных партий» и особенно Марии Спиридоновой. С целью обуздания все шире распространявшихся рабочих волнений 12 марта в Петроград прибыл сам Ленин. Однако, когда он попытался взять слово на захваченном бастующими рабочими заводе, его, как и Зиновьева, встретили свистом и криками: «Долой евреев и комиссаров!» [9]. Таящийся в темных глубинах и всегда готовый вырваться на поверхность народный антисемитизм тотчас же, как только большевики утратили кредит доверия, ассоциировал их с евреями.

1б марта войска Петроградской ЧК взяли штурмом Путиловский завод. Около 900 рабочих были арестованы немедленно. В последующие дни примерно 200 забастовщиков были бессудно расстреляны в Шлиссельбургской крепости в пятидесяти километрах от Петрограда. Согласно новому порядку, уволенные забастовщики могли быть вновь приняты на работу только после подписания ими заявления, в котором они признавались, что поддались на «подстрекательства контрреволюционных зачинщиков» и совершили преступление [10]. Отныне рабочие находились под неусыпным надзором. С весны 1919 года секретный отдел ЧК имел на всех важных заводах осведомителей из рабочей среды, которым было поручено поставлять регулярную информацию о настроениях на том или ином заводе.

Весна 1919 года отмечена жестоко подавленными забастовками во многих рабочих центрах России: в Туле, Сормове, Орле, Твери, Брянске, Иваново-Вознесенске, Астрахани [11]. Требования рабочих повсюду были почти одинаковы. Доведенные до голода нищенским жалованьем, которого едва хватало на оплату скудных (полфунта хлеба в день на человека) карточных рационов, забастовщики требовали уравнивания их пайков с солдатскими пайками Красной Армии. Но, главное, они выдвигали и политические требования: отмена привилегий для коммунистов, освобождение всех политических заключенных, свободные выборы в заводской комитет и в совет, прекращение набора в Красную Армию, свобода союзов, слова, печати и т. п.

Наиболее опасным для большевиков было то обстоятельство, что в эти движения часто оказывались вовлеченными расквартированные в рабочих городах части Красной Армии. В Орле, Брянске, Гомеле, Астрахани взбунтовавшиеся красноармейцы присоединялись к забастовщикам и с криками «Бей жидов! Долой большевистских комиссаров!» овладевали многими городскими кварталами, где предавались безудержному грабежу, пока подоспевшие отряды чекистов и верные режиму войска не отбивали (порой в результате многодневных боев) эти районы [12].

Репрессивные меры против забастовщиков и бунтовщиков предпринимались самые разнообразные: от массовых локаутов с лишением продовольственных карточек («костлявая рука голода» была эффективным орудием большевистской власти) до массовых — сотнями человек — расстрелов.

Среди наиболее значительных эпизодов подобных репрессий в марте — апреле 1919 года следует назвать события в Туле и Астрахани. 3 апреля 1919 года Дзержинский лично прибыл в Тулу, чтобы ликвидировать забастовку на оружейных заводах. Зимой 1918–1919 годов эти жизненно необходимые Красной Армии заводы, производившие 80% винтовок, уже становились ареной забастовок и кратковременных остановок работы («волынки»). Среди высококвалифицированных рабочих Тулы было немало меньшевиков и эсеров. Их арест в начале марта 1919 года, когда под стражу было взято несколько сот человек, вызвал волну протестов, достигшую пика 27 марта во время громадного «марша за свободу и против голода», собравшего тысячи рабочих и железнодорожников. 4 апреля Дзержинский распорядился арестовать еще 800 «зачинщиков» и очистить заводы, уже в течение нескольких недель занятые бастующими. Все рабочие были уволены. Сопротивление было задушено рукой голода. В течение многих недель карточки рабочих не отоваривались. Чтобы получить новые карточки на 250 граммов хлеба и вернуться на предприятия, рабочие должны были подписать прошение о приеме на работу, в котором указывалось, что всякая остановка работы приравнивается к дезертирству, влекущему за собой наказание вплоть до смертной казни. 10 апреля работа возобновилась. Накануне 26 «зачинщиков» были расстреляны [13].

Расположенная в дельте Волги Астрахань приобрела весной 1919 года важное стратегическое значение: этот город стал последней преградой, препятствующей соединению войск Колчака, наступающего с северо-востока, и Деникина, идущего с юго-запада. Возможно, именно это обстоятельство объясняет ту чрезвычайную жестокость, с которой была подавлена в марте 1919 года стачка рабочих в этом городе. Она началась в первых числах марта по причинам как экономическим (снижение продовольственного рациона), так и политическим (арест социалистических активистов). 10 марта, когда красноармейцы 45-го пехотного полка отказались стрелять в рабочую демонстрацию, проходившую по центру города, стачка приняла другой характер. Присоединившись к забастовщикам, солдаты двинулись к зданию горкома партии, разгромили его и убили нескольких ответственных работников. СМ. Киров, председатель Временного военно-революционного комитета Астраханской губернии, приказал «уничтожать безжалостно белогвардейских гадов». Оставшиеся верными правительству части и отряды ЧК, заблокировав все подступы к городу, начали методическое вытеснение мятежников из занятых ими кварталов. Когда тюрьмы оказались наполненными до отказа, забастовщиков и солдат-бунтарей погрузили на баржи и с привязанными на шею камнями сотнями сбросили в Волгу. От двух до четырех тысяч пленных было расстреляно и утоплено в дни 12–14 марта. Начиная с 15 марта взялись за городскую буржуазию, ведь это «буржуи» стояли во главе заговора «белогвардейцев» и «вдохновляли» его, а рабочие и красноармейцы были всего лишь мелкой сошкой. За два дня дома богатых торговцев Астрахани были разграблены, а их владельцы арестованы и убиты. Точное количество убитых в Астрахани «буржуев» установить трудно, но оценки колеблются между 600 и 1000 человек. А в общей сложности за одну неделю было расстреляно и утоплено от 3 до 5 тысяч человек Что же касается числа коммунистов, убитых и сгоревших во время грандиозного пожара 18 марта, в день Парижской коммуны, то, по данным властей, погибло 47 человек. Астраханские убийства долгое время рассматривались в ряду других, более или менее жестоких эпизодов войны между белыми и красными, но теперь, в свете документов из ставших доступными архивов, они предстают как наиболее грандиозная расправа большевиков с рабочими, если не считать Кронштадта 1921 года [14].

В последние месяцы 1919 и в начале 1920 года отношения между большевистской властью и рабочим классом осложнились еще больше ввиду перевода на военное положение более чем двух тысяч предприятий. Главный защитник идеи милитаризации труда Лев Троцкий в марте 1920 года в докладе IX съезду РКП(б) «Очередные задачи хозяйственного строительства» развивал следующую концепцию. Троцкий объяснял, что человек по своей природе склонен лениться. При капитализме рабочий вынужден искать работу, чтобы прокормить себя. Это и есть капиталистический рынок, побуждающий работать. При социализме «на место рынка встает рациональное использование трудовых ресурсов». Задача государства — направить, взять на учет и организовать рабочих, которые должны по-солдатски подчиняться рабочему государству, защитнику интересов пролетариата. Таковы были основные положения и смысл политики милитаризации труда, вызвавшие критику со стороны некоторых представителей профсоюзов и большевистских руководителей. На деле эта политика означала запрещение забастовок, которые приравнивались к дезертирству из действующей армии в военное время, укрепление дисциплины и усиление роли дирекции и функций управления, полное подчинение профсоюзов и производственных комитетов, чья роль отныне ограничивалась вопросами производства, запрещение рабочим самовольно покидать свои рабочие места, установление наказаний за прогулы и опоздания, весьма частые в ту пору, когда рабочим приходилось тратить немало времени на долгие и чаще всего напрасные поиски пропитания.

К недовольству рабочих, вызванному милитаризацией, прибавились все возрастающие трудности повседневной жизни. Вот характерное донесение ВЧК правительству от 6 декабря 1919 года: «В последнее время продовольственный кризис все более и более обостряется, рабочие массы все сильней сжимаются голодом. Рабочие обессиливают, теряют всякую физическую силу работать у станков и под влиянием тяжелых мук голода и холода прекращают работы. На этой почве на целом ряде московских металлообрабатывающих предприятий рабочие близки к открытому выступлению — стачка, массовое волнение, — если не будет решен в ближайший срок продовольственный вопрос» [15].

В начале 1920 года зарплата рабочих в Петрограде составляла от 7000 до 12 000 рублей в месяц (на черном рынке фунт масла стоил 5000 рублей, фунт мяса — 3000, литр молока — 750!). Помимо этой явно недостаточной зарплаты, каждый трудящийся имел право на известное количество продуктов, в зависимости от категории, к которой он принадлежал. В Петрограде в конце 1919 года рабочий на военном предприятии получал полфунта хлеба в день, фунт сахара в месяц, полфунта жиров и четыре фунта воблы…

Формально граждане были разделены на пять категорий «едоков», начиная с трудящихся, занятых на физических работах, и солдат Красной Армии, кончая «нетрудовым элементом» — в эту категорию попадали интеллектуалы, особенно плохо снабжавшиеся. В реальности система была достаточно несправедливой и к тому же сложной. «Нетрудовые элементы», интеллигенты, «бывшие», относящиеся к наименее привилегированной категории, — снабжались в последнюю очередь и зачастую не получали ничего. Что же касается «трудящихся», в действительности они были разделены на множество категорий согласно иерархии жизненно важных секторов производства. В Петрограде зимой 1919–1920 годов насчитывалось тридцать три категории карточек, срок действия которых не превышал одного месяца! В централизованной системе снабжения, введенной большевиками, продовольствие играло решающую роль в поощрении и наказании той или иной категории граждан.

«Хлебный рацион должен быть снижен для тех, кто не работает в секторе транспорта, решающем на сегодняшний день, и увеличен для тех, кто в нем работает, — писал 1 февраля 1920 года Ленин Троцкому. — Пусть, если это необходимо, погибнут тысячи людей, но страна должна быть спасена» [16].

Столкнувшись с такой политикой, все сохранившие связи с деревней рабочие (а таких было немало) старались использовать каждую возможность, чтобы выехать туда в поисках продуктов питания.

Призванная «обеспечить порядок» на предприятиях, милитаризация труда привела, вопреки замыслу, ко многим случаям «волынки», приостановкам работы, забастовкам и волнениям, безжалостно подавляемым. «Лучшее место для желтых забастовщиков, этих вреднейших паразитов, — писала «Правда» 12 февраля 1920 года, — концентрационный лагерь». Согласно официальным данным Народного комиссариата труда, 77% крупных и средних предприятий России были в первом полугодии 1920 года охвачены забастовками. Важно отметить, что больше всего волнений происходило в металлургии, на шахтах и железных дорогах, т. е. в тех секторах хозяйства, где милитаризация труда шла наиболее ускоренными темпами.

Донесения секретного отдела ВЧК партийному руководству дают яркую картину репрессий в отношении рабочих, сопротивляющихся милитаризации. Арестованные чаще всего осуждались революционными трибуналами за «саботаж» или «дезертирство». Так, например, в Симбирске двенадцать рабочих оружейного завода в апреле 1920 года были приговорены к заключению в исправительно-трудовых лагерях «за факты саботажа в форме итальянской забастовки, <…> ведение против советской власти пропаганды, опирающейся на религиозные суеверия и слабую политизацию масс, <…> ложное истолкование советской политики в области оплаты труда» [17]. Если перевести эти суконные фразы на человеческий язык, можно понять, что рабочих обвиняли в несанкционированных перерывах в работе, в протестах против работы по воскресным дням и выступлениях против привилегий для коммунистов и нищенской зарплаты…

Самые высокие партийные руководители, в числе которых был Ленин, требовали показательной расправы над забастовщиками. 29 января 1920 года Ленин, обеспокоенный развитием рабочего движения на Урале, телеграфировал председателю Реввоенсовета 5-й армии Смирнову: «Мне донесли о явном саботаже среди железнодорожников <…>. Мне говорят, что рабочие Ижевска также участвуют в этом. Я удивлен Вашим примиренчеством и тем, что Вы не осуществили массовой расправы с саботажниками» [18]. Забастовок, вызванных милитаризацией в 1920 году, было много: в Екатеринбурге в марте 1920 года было арестовано и приговорено к исправительно-трудовым лагерям 80 рабочих; на Рязано-Уральской железной дороге в апреле 1920 года было осуждено 100 железнодорожников; на Московско-Курской дороге в мае 1920 года — 160 железнодорожников; на Брянском металлургическом заводе в июне 1920 года осуждено 152 рабочих. Можно множить и множить примеры забастовок, сурово подавленных в процессе милитаризации труда [19].

Одно из самых заметных событий связано с забастовкой в июне 1920 года на заводах в Туле, уже прославившейся событиями апреля 1919 года. В воскресенье 6 июня значительная часть рабочих-металлургов отказалась выполнять распоряжение дирекции о сверхурочных работах. Работницы же вообще отказались работать и в это воскресенье, и в последующие, объяснив, что воскресенье — это единственный день, когда они могут отправиться в поисках продуктов по окрестным деревням. По вызову администрации для ареста забастовщиков прибыл значительный отряд чекистов. Было введено военное положение, и «тройке» из представителей партии и ЧК было поручено разоблачить «контрреволюционный заговор, затеянный польскими шпионами и черносотенцами в целях ослабления боевой мощи Красной Армии».

Забастовка ширилась, аресты множились, когда новые обстоятельства изменили привычный ход событий: сотни, а вскоре и тысячи работниц и простых домохозяек стали приходить в ЧК с требованием арестовать также и их. Движение разрасталось, теперь уже и рабочие требовали, чтобы арестовали их всех, делая совершенно абсурдным тезис о «польском и черносотенном заговоре». За четыре дня более десяти тысяч человек были заключены в тюрьму, вернее, размещены на обширной поляне на открытом воздухе под охраной чекистов. Не зная сначала, перед тем как доложить о происходящем Москве, местные партийные органы и ЧК сумели в конце концов убедить Центр в реальности широкого заговора. Комитет по ликвидации заговора в Туле допрашивал тысячи рабочих и работниц в надежде отыскать воображаемых виновников. Чтобы выйти на свободу, снова получить работу и новые продовольственные карточки, все арестованные должны были подписать следующую бумагу: «Я, нижеподписавшийся, гнусный вонючий пес, раскаиваюсь перед революционным трибуналом и Красной Армией в своих преступлениях и обещаю впредь добросовестно трудиться».

В отличие от других возмущений рабочих, беспорядки в Туле летом 1920 года закончились для их участников сравнительно малыми потерями: 28 человек были заключены в исправительно-трудовые лагеря и 200 человек высланы [20]. В условиях острого дефицита квалифицированной рабочей силы большевистская власть не могла обойтись без лучших в стране оружейников. В вопросах репрессий, как и в вопросах снабжения, необходимо было внимательно относиться к решающим секторам хозяйства и учитывать высшие интересы режима.

Как бы ни был важен и агитационно, и стратегически «рабочий фронт», он все же составлял едва ли не самую малую часть той борьбы, которую приходилось вести власти на бесчисленных «внутренних фронтах» гражданской войны. Борьба против зеленых, т. е. крестьян, сражающихся в партизанских отрядах против реквизиции и насильственной мобилизации, требовала огромных усилий. Ставшие доступными в наши дни донесения особых отделов ЧК и командования частей ВОХР, боровшихся с взбунтовавшимися солдатами, дезертирами, крестьянскими повстанцами, раскрывают перед нами чудовищные злодеяния этой карательной «грязной войны», развернувшейся помимо боев между красными и белыми. Решительное противостояние между властью большевиков и крестьянством порождало политику террора, основанную на чрезвычайно пессимистическом взгляде на массу «темных и невежественных людей, неспособных даже увидеть, где лежат их собственные интересы» (Дзержинский). Эти озверевшие толпы можно было укротить только «железной метлой», как образно охарактеризовал Троцкий репрессии, примененные им для того, чтобы «вымести» с Украины «разбойничьи шайки» Нестора Махно и других крестьянских вожаков [21].

Крестьянские восстания начались летом 1918 года. Они приобрели новый размах в 1919–1920 годах и достигли кульминации зимой 1920–1921 годов, временами вынуждая большевистский режим отступать.

Две причины непосредственно толкали крестьян к выступлениям: реквизиции и насильственная мобилизация в Красную Армию. Беспорядочные поиски сельскохозяйственных излишков в январе 1919 года, сопровождавшие первые реквизиционные операции лета 1918 года, были заменены централизованной системой планирования реквизиций. Каждая губерния, уезд, волость, каждая сельская община должны были поставить государству определенную, заранее установленную квоту, размер которой зависел от ожидаемого урожая. Эти квоты включали в себя не только зерно, но и два десятка других видов продукции: картофель, мед, яйца, масло, семена подсолнечника, мясо, сметану, молоко… Каждая сельская община несла коллективную ответственность за выполнение поставок. Только тогда, когда все нормы были выполнены, власти разрешали использовать оставшееся для приобретения промышленных товаров, причем в объеме, явно не удовлетворяющем спрос; к концу лета 1920 года спрос мог быть покрыт не более, чем на 15%. Оплата же сельскохозяйственных поставок была чисто символической — рубль стремительно падал в цене, потеряв к концу 1920 года 96% своей стоимости по отношению к золотому рублю. Трудно определить точно число крестьянских восстаний, но, если с 1918 по 1920 год размеры реквизиций выросли втрое, думается, что в такой же пропорции росло и число восстаний» [22].

Вторая причина крестьянских волнений заключалась в отказе солдат, вернувшихся домой после трехлетнего пребывания в окопах империалистической войны, вступать в ряды Красной Армии. Уклонившиеся от мобилизации уходили в леса, составляя основной контингент отрядов зеленых. Число дезертиров в 1919–1920 годах оценивается в три с лишним миллиона. В 1919 году было задержано и арестовано различными подразделениями ЧК и специальных комиссий по борьбе с дезертирством около 500 000 человек; в 1920 году — от 700 до 800 тысяч. От полутора до двух миллионов дезертиров, в подавляющем большинстве крестьян, отлично знавших местность, смогли тем не менее избежать поимки [23].

Столкнувшись с проблемой такого масштаба, правительство применяло, все более и более жестокие меры. Были не только расстреляны тысячи дезертиров, но и объявлены заложниками члены их семей. Система заложничества применялась с лета 1918 года и была, по существу, рутинной практикой большевиков. Об этом свидетельствует, например, Постановление Совета обороны о применении репрессий к лицам, саботирующим расчистку железнодорожных путей от 15 февраля 1919 года: «… в тех местностях, где расчистка снега производится не вполне удовлетворительно <…> взять заложников из крестьян с тем, что, если расчистка снега не будет произведена, они будут расстреляны» [24]. 12 мая 1920 года Ленин направляет всем губернским комиссиям по борьбе с дезертирством следующую инструкцию: «После истечения срока помилования, предоставленного дезертирам для сдачи властям, необходимо еще более усилить санкции в отношении этих неисправимых предателей трудящегося народа. С семьями дезертиров и со всеми, кто помогает дезертирам каким бы то ни было способом, следует обращаться как с заложниками и соответственно с ними поступать» [25]. Это распоряжение всего лишь легализировало повседневную практику. Но дезертиров меньше не стало, и в 1920–1921 годах, так же, как в 1919 году, они составляли главные силы зеленых, с которыми большевики вели на протяжении трех (а в некоторых регионах — четырех или пяти) лет беспощадную войну, проявляя невиданную жестокость.

Но дело не только в реквизициях и мобилизациях. Крестьяне вообще отвергали всякое грубое вмешательство остающейся для них чужой «власти» нахлынувших из города «коммуняк». Ведь в сознании многих крестьян коммунисты с их реквизициями отличались от «большевиков», призывавших к аграрной революции в 1917 году. В деревнях, оказывавшихся во власти то белой солдатни, то красных продотрядов, беспорядки и насилия превышали всякий мыслимый предел.

Исключительный источник, позволяющий представить себе многогранность этой крестьянской войны, — донесения различных отделов ЧК. Различают два главных типа крестьянских волнений: первый — это бунт, резко ограниченное возмущение, короткая вспышка насилия, осуществленная сравнительно небольшой группой в несколько десятков (не более сотни) человек; второй — восстание, в которое вовлекаются тысячи, если не десятки тысяч крестьян, организующихся в настоящие армии, способные захватить крупные села и города, оснащенные политической программой, как правило, эсеровской или анархистской окраски.

«30 апреля 1919 г. Тамбовская губерния. В начале апреля, в Лебедянском уезде вспыхнуло восстание кулаков и дезертиров на почве мобилизации людей и лошадей, и учета хлеба. Восстание шло под лозунгом: «Долой коммунистов! Долой советы!» Восставшие разгромили четыре волисполкома, замучили варварски семь коммунистов, заживо распиленных. Прибывший на помощь продармейцам 212-й отряд внутренних войск ликвидировал кулацкое восстание, 60 чел. арестовано. 50 расстреляно на месте, деревня, откуда вспыхнуло восстание, — сожжена».

«11 июня 1919 г. Воронежская губерния. Положение улучшается. Восстание в Новохоперском уезде можно считать ликвидированным. Бомбами с аэропланов сожжено село Третьяки — гнездо восстания. Операции продолжаются».

«Из Ярославля 23 июня 1919 г. Восстание дезертиров в Петропавловской вол [ости] ликвидировано. Семьи дезертиров были взяты в качестве заложников. Когда стали расстреливать по мужчине в каждой семье, зеленые стали выходить из леса и сдаваться. Расстреляно 34 вооруженных дезертира» [26].

Тысячи подобных донесений [27] говорят о беспримерной жестокости карательных мер, направленных против крестьянских восстаний, в которых участвовали главным образом дезертиры, но которые чаще всего квалифицировалась в донесениях как «кулацкие бунты» или «действия бандитских шаек». Три процитированных отрывка показывают нам, какие методы усмирения в основном применялись: взятие заложников из семей дезертиров или «бандитов», бомбардировка и сожжение деревень. В ослеплении власть прибегала к самым крайним мерам, но при этом явно помнила о традиции коллективной ответственности, существующей в деревне. Обычно власти давали дезертирам определенный срок для сдачи оружия и капитуляции. По истечении такого срока дезертиры рассматривались как «лесные бандиты», подлежащие немедленному расстрелу. Обращения властей как гражданских, так и военных, уточняют, что «если жители деревень помогают каким бы то ни было способом прячущимся в соседних лесах бандитам, эти деревни будут полностью сжигаться».

Обобщенные донесения ЧК содержат цифровые показатели размаха войны по усмирению деревни. Так, за период между 15 октября и 30 ноября 1918 года только в двенадцати губерниях России вспыхнуло 44 бунта, в результате которых 2320 человек были арестованы, 620 убиты в бою, 982 расстреляны. При этом погибли 480 советских работников и 112 бойцов продовольственных отрядов, Красной Армии и частей ЧК За сентябрь 1919 года в десяти губерниях, о которых есть обобщенная информация, арестованы 48 735 дезертиров и 7325 «бандитов», 1826 человек убиты в бою и 2230 — расстреляны, 430 жертв насчитывается среди военных и советских работников. Этот далеко не полный перечень не включает число жертв крупнейших крестьянских восстаний.

А такими восстаниями отмечено несколько периодов: март — август 1919 года — в районах Средней Волги и Украины; февраль — август 1920 года — в губерниях Самарской, Уфимской, Казанской, Тамбовской и снова на Украине, отвоеванной большевиками у белых, но контролируемой «в глубинке» крестьянскими партизанами. С конца 1920 года и в течение всей первой половины 1921 года крестьянские волнения, жестоко подавляемые на Украине, Дону и Кубани, достигают в России масштабов подлинной крестьянской войны с центром в Тамбовской, Пензенской, Самарской, Саратовской и Симбирской губерниях [28]. Пожар этой крестьянской войны погас только с наступлением самого страшного голода XX века.

Именно в двух богатейших губерниях, Симбирской и Самарской, на которые пришлась в 1919 году пятая часть всех хлебных реквизиций в России, отдельные крестьянские бунты превратились в марте 1919 года, впервые после установления большевистской власти, в широкое крестьянское восстание. Десятки сел были захвачены повстанческой крестьянской армией, насчитывавшей до 30 000 вооруженных бойцов. Чуть ли не на месяц советская власть утратила контроль над Самарской губернией. Восстание провозгласило политическую программу с требованиями прекращения реквизиций, разрешения свободной торговли, свободных выборов в Советы и уничтожения «большевистской комиссарократии». Это восстание способствовало успешному продвижению к Волге частей Белой армии адмирала Колчака, т. к. большевикам пришлось перебросить на «внутренний фронт» десятки тысяч солдат, чтобы покончить с хорошо организованной повстанческой армией. В итоге, как докладывал глава Самарской ЧК в начале апреля 1919 года, 4240 повстанцев были убиты, 625 расстреляны, 6210 дезертиров и «бандитов» арестованы…

Едва погасили огонь в Самарской губернии, как он с новой силой вспыхнул на Украине. После того как в конце 1918 года Украину начали покидать германские и австро-венгерские войска, большевики вознамерились овладеть этой самой богатой в сельскохозяйственном отношении частью бывшей империи, предназначенной, по мысли большевиков, «накормить пролетариат Москвы и Питера». Здесь, в сравнении с другими районами, были резко завышены нормы реквизиций. Выполнить их — значило обречь на голод тысячи деревень, уже обобранных во время германо-австро-венгерской оккупации в течение всего 1918 года. Кроме того, в отличие от политики, проводившейся ими в конце 1917 года в России — раздел земли между крестьянскими общинами, — русские большевики намеревались провести на Украине национализацию всех крупных помещичьих хозяйств (самых развитых на территории бывшей империи). Эта политика, направленная на превращение крупных зерновых и свекловодческих хозяйств в коллективные хозяйства, а крестьян — в сельскохозяйственных рабочих, не могла не вызвать недовольства в крестьянской среде. Закаленные в борьбе против германских и австро-венгерских оккупантов, крестьяне к началу 1919 года стали объединяться в крестьянские армии численностью в несколько десятков тысяч человек под политическим и военным командованием таких командиров, как Симон Петлюра, Нестор Махно, атаманы Григорьев, Зеленый и десятков других более мелких атаманов. Эти крестьянские армии были полны решимости осуществить программу своей аграрной революции: земля — крестьянам, свободная торговля, свободно избираемые Советы «без москалей и жидов». Для большинства украинских крестьян, привыкших к традиционному противопоставлению украинского села и городов, населенных преимущественно русскими и евреями, казался простым и естественным сплав: москали — большевики — евреи. Всех их надо гнать с Украины.

Все эти особенности объясняют ожесточенность и продолжительность столкновений между большевиками и украинским селом. Присутствие на арене третьего участника — белых, которые сражались одновременно и с большевиками, и с различными крестьянскими армиями, не желавшими возвращения старых порядков, еще более запутывало политическую и военную обстановку в этом регионе. Киев четырнадцать раз за два года переходил из рук в руки.

Первые вспышки сопротивления большевикам и их реквизиционным отрядам отмечены в апреле 1919 года. Уже в следующем месяце произошло 93 крестьянских восстания в Киевской, Черниговской, Полтавской губерниях и в окрестностях Одессы. За первые двадцать дней июля официальные данные ЧК сообщают о 210 восстаниях, в которых приняло участие несколько сотен тысяч крестьян и к подавлению которых были привлечены войска численностью в 100 000 человек. Крестьянская армия Григорьева — почти 20 000 бойцов, в основном из взбунтовавшихся частей Красной Армии, с 50 орудиями, 700 пулеметами — в апреле — мае взяла целый ряд городов Южной Украины: Черкассы, Херсон, Николаев, Одессу и некоторые другие. Свои цели Григорьев провозглашал без экивоков: «Вся власть Советам народа Украины!», «Украина для украинцев без большевиков и евреев!», «Раздел земли», «Свобода предпринимательству и торговле» [29]. Почти 20 000 партизан атамана Зеленого удерживали чуть ли не всю Киевскую губернию, за исключением важнейших городов. Под лозунгом «Да здравствует власть Советов, долой большевиков и жидов» они организовали десятки погромов в еврейских местечках и городках Киевской и Черниговской губерний. Гораздо более известна деятельность Нестора Махно, вождя огромного народного движения, армии в десятки тысяч бойцов. У этого движения была своя программа, одновременно национальная, социальная и анархистская, принятая на съезде крестьянских, повстанческих и рабочих делегатов Гуляй-поля, состоявшемся в апреле 1919 года в самом центре махновского восстания. Так же, как и другие, менее структурированные крестьянские движения, махновцы выражали прежде всего полное неприятие всякого государственного вмешательства в крестьянские дела и желание жить в условиях самоуправления в виде свободно избранных Советов. К этим основным требованиям добавлялись другие, общие для всех крестьянских движений: приостановка реквизиций, отмена налогов и сборов, свобода для всех социалистических партий и анархистских групп, раздел земель, упразднение «большевистской комиссарократии», отрядов особого назначения и ЧК [30].

Сотни крестьянских повстанцев, действовавших в тылу Красной Армии весной и летом 1919 года, сыграли не последнюю роль во временных успехах Белой армии генерала Деникина. Выступив с юга Украины 19 мая 1919 года, войска белых продвигались на север и запад. Части Красной Армии были ослаблены борьбой с крестьянскими восстаниями. 24 июня войска Деникина взяли Харьков, 24 августа — Киев, 6 октября — Воронеж [Весной и летом 1919 г. войска Деникина заняли Донбасс и обширную область от Царицына до Харькова и Екатеринослава. Начав поход на Москву в июле 1919 года, Добровольческая армия 6 октября заняла Воронеж, 13 октября — Орел и создала угрозу Туле. (См.: БСЭ, т. 8, М., 1972, с. 96). (Прим. ред.)]. Отступление большевиков, чья власть держалась только в городах, тогда как сельские местности были предоставлены восставшим крестьянам, сопровождалось массовыми расправами с узниками тюрем и заложниками. В стремительном отступлении через враждебные местности Красная Армия и чекисты не знали жалости, их путь был отмечен сожженными селами, массовыми расстрелами дезертиров, «бандитов» и заложников. Возвращение их на Украину, отвоеванную у противника в конце 1919 — начале 1920 года, сопровождалось не менее страшными расправами над гражданским населением, описание которых можно найти в шедевре Исаака Бабеля Конармия [31].

К марту 1920 года войска белых оказались разгромленными. Лишь части их, под командованием преемника Деникина, барона Врангеля, удалось закрепиться в Крыму. большевики и крестьяне оказались лицом к лицу на театре военных действий. Вплоть до 1922 года селу предстояло испытать всю беспощадность репрессий утверждавших свою власть большевиков. В феврале — марте 1920 года новое грандиозное волнение, так называемое «вилочное восстание», охватило обширное пространство между Волгой и Уралом, Казанскую, Симбирскую и Уфимскую губернии. В этих краях, где наряду с русским населением проживали татары и башкиры, реквизиции были особенно тяжелы. За несколько недель восстание охватило десятки уездов. Численность повстанческой крестьянской армии «черных орлов» в момент наивысшего подъема достигала 50 тысяч человек. Части ЧК и ВОХРа, вооруженные пушками и пулеметами, безжалостно истребляли повстанцев с их вилами и пиками. За несколько дней тысячи крестьян были убиты и сотни сел сожжены [32].

После быстрого подавления «восстания вил» пламя крестьянских волнений снова распространилось на центральные и средне-волжские губернии, также сильно затронутые реквизициями: Тамбовскую, Пензенскую, Самарскую и Саратовскую. Как признавал большевистский функционер Антонов-Овсеенко, руководивший репрессиями против повстанцев Тамбовской губернии, если бы план реквизиций (продразверстка) 1920–1921 годов был выполнен, это обрекло бы крестьян на верную смерть: им оставляли в среднем по пуду зерна и по полтора пуда картофеля на человека в год, в 10–12 раз меньше прожиточного минимума! Таким образом, крестьянам этих губерний с лета 1920 года пришлось вступить в борьбу за выживание. Этой борьбе предстояло затянуться на два года, пока с крестьянскими повстанцами не покончил голод.

Третьим центром противостояния большевиков и крестьян оставалась в 1920 году Украина, доставшаяся большевикам после поражения армии Деникина. Глубинные сельские местности Украины тем не менее все еще находились под контролем сотен больших и малых отрядов зеленых или формирований, в разной степени связанных с армией Махно. В отличие от «черных орлов» России, украинские зеленые, чьи отряды состояли в основном из дезертиров, были хорошо вооружены. Летом 1920 года в армии Махно насчитывалось около 15 тысяч пехоты, 2500 кавалеристов, сотня пулеметов, 20 орудий и два бронепоезда. Сотни более мелких «шаек» численностью от нескольких десятков до нескольких сотен бойцов каждая также оказывали сильное сопротивление большевикам. Для «ликвидации бандитизма на Украине» правительство назначило в мае 1920 года Дзержинского начальником тыла Юго-Западного фронта. Более двух месяцев Дзержинский оставался в Харькове, создав 80 специальных частей ВОХР — отборные войска, оснащенные кавалерией, чтобы преследовать «мятежников», и авиацией, чтобы бомбить «бандитские гнезда» [33]. Перед ними была поставлена задача в три месяца покончить с крестьянским партизанским движением. На деле же борьба затянулась на два с лишним года, с лета 1920 по осень 1922 года, и стоила десятков тысяч жертв.

Среди различных эпизодов войны, которую большевики вели против крестьянства, расказачивание, т. е. устранение казаков Дона и Кубани как социальной группы, занимает особое место. В самом деле, впервые новый режим предпринял ряд карательных мер, чтобы устранить, уничтожить, выслать, следуя принципу коллективной ответственности, все население территории, именовавшейся на лексиконе большевистских вождей «советской Вандеей» [34]. Эта операция не была ответной мерой, предпринятой в разгаре сражений; она была спланирована заранее, стала предметом многочисленных распоряжений, отданных на самом высоком государственном уровне многими ответственными лицами в большевистском руководстве (Ленин, Орджоникидзе, Сырцов, Сокольников, Рейнгольд) [В этом перечне стоит упомянуть также Свердлова — наиболее последовательного и яростного сторонника политики расказачивания. (Прим. ред.)]. Расказачивание, неудавшееся с первой попытки весной 1919 года ввиду отступления большевиков, возобновилось с новой силой в 1920 году, когда большевики вернулись на казачьи земли Дона и Кубани.

В декабре 1917 года большевики лишили казаков того статуса, который существовал при старом режиме; в глазах большевиков они представляли собой «кулаков» и, стало быть, являлись «классовыми врагами». Отказавшись от первоначального нейтралитета, казаки под знаменами атамана Краснова присоединились к белым силам, собиравшимся на юге России весной 1918 года. Только в феврале 1919 года во время генерального наступления большевиков на Украине и юге России первые части Красной Армии вышли к станицам донских казаков. Прежде всего большевики предприняли меры по упразднению всего, что составляло специфику казачества: казачьи земли были конфискованы и переданы в пользование поселенцам из России и местным крестьянам, не имевшим статуса казаков; казаки обязаны были под угрозой смертной казни сдать все оружие (согласно своему статусу защитников Российской империи все казаки имели право на ношение оружия); все окружные и станичные органы самоуправления были распущены.

Эти шаги были частью заранее составленного плана расказачивания, определенного в секретной резолюции ЦК партии большевиков от 24 января 1919 года: «Учитывая опыт гражданской войны против казачества, признать единственным правильным политическим ходом массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно. Провести беспощадный массовый террор по отношению ко всем вообще казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с Советской властью» [35].

На деле же, как признавал в июне 1919 года председатель Донского ревкома Рейнгольд, на которого была возложена задача «навести большевистский порядок» на казачьих землях, «у нас была тенденция проводить массовое уничтожение казачества без малейшего исключения» [36]. В течение нескольких недель с середины февраля до середины марта большевистские отряды уничтожили более восьми тысяч казаков [37]. В каждой казачьей станице революционным трибуналам требовались минуты, чтобы просмотреть списки подозреваемых; как правило, всех их приговаривали к «высшей мере» за «контрреволюционное поведение». Перед лицом такого разгула репрессий казакам ничего не оставалось, как поднять восстание.

Восстание началось в Вешенском округе 11 марта 1919 года. Организовано оно было превосходно. Восставшие казаки объявили поголовную мобилизацию всех мужчин от шестнадцати до пятидесяти пяти лет; они разослали во все округа Войска Донского и в соседнюю Воронежскую губернию телеграммы с призывом к населению подниматься против большевиков. «Мы, казаки, не против Советов. Мы за свободно избранные Советы. Мы против коммунистов, коммун и жидов. Мы против разверстки, грабежа и безобразий, причиненных большевицкими охранками» [38]. К началу апреля 1919 года восставшие казаки представляли собою армию в тридцать тысяч опытных и хорошо вооруженных бойцов. Действуя в тылу Красной Армии, сражавшейся южнее с Деникиным и кубанскими казаками, донские казаки, как и восставшие украинские крестьяне, обеспечили стремительное продвижение армии белых в мае — июне 1919 года. В начале июня восставшие казаки соединились с основными частями Белой армии и кубанскими казаками. Вся «казачья Вандея» была освобождена от позорной власти «москалей, жидов и большевиков».

Однако военное счастье переменчиво, и большевики вернулись на Дон в феврале 1920 года. Вторая оккупация казачьих земель оказалась гораздо разрушительней и смертоносней первой. На область Войска Донского была наложена контрибуция в 36 миллионов пудов зерна — количество, явно превосходящее возможности края; у сельского населения отбирались не только скудные запасы продовольствия, но и все имущество, «включая обувь, одежду, подушки и самовары», как уточняется в одном из донесений ЧК [39]. В ответ на эти грабежи и притеснения все мужчины, способные носить оружие, присоединялись к партизанским отрядам зеленых. К июлю 1920 года в таких отрядах на Кубани и Дону насчитывалось по меньшей мере 35 тысяч человек. Запертый с февраля 1920 года в Крыму генерал Врангель решил прибегнуть к союзу с зелеными Кубани как к последнему средству [Врангель так объяснял свое решение: «Приходилось искать новые источники пополнения». (Белое дело. Летопись белой борьбы, Берлин, 1928, т. VI, с. 116.). (Прим. ред.)]. 17 августа 1920 года пять тысяч человек высадились в районе Новороссийска. Под объединенным натиском белых, казаков и зеленых большевики вынуждены были оставить Кубань. Также Врангель вел наступление на юге Украины. Но успехи белых оказались недолгими. Охваченные с флангов превосходящими силами противника, отягощенные массой гражданских лиц и обозами, войска Врангеля к концу октября в беспорядке отступили в Крым. Занятие Крыма большевиками — последний этап открытого противостояния белых и красных — стало причиной самых массовых убийств за все время гражданской войны: десятки тысяч гражданских лиц были уничтожены большевиками в ноябре — декабре 1920 года [40].

Снова оказавшись в лагере побежденных, казаки в очередной раз подверглись красному террору. Один из руководителей ВЧК латыш Карл Ландер, назначенный полномочным представителем ВЧК на Дону и Северном Кавказе, организовал на месте специальные трибуналы (тройки) по расказачиванию. За один только октябрь 1920 года эти тройки приговорили к смерти с немедленным исполнением приговора более шести тысяч человек [41]. Семьи, а иногда и просто соседи зеленых и казаков, еще не попавших в руки властей и боровшихся с оружием в руках против большевиков, повсеместно арестовывались, объявлялись заложниками и попадали в концентрационные лагеря, представлявшие собой, по сути, лагеря смерти. Вот красноречивое свидетельство Мартына Лациса, в то время председателя Украинской ЧК: «Заложники — женщины, дети, старики — изолированы в лагере недалеко от Майкопа, выживают в страшных условиях, при холоде, октябрьской грязи <…>. Дохнут, как мухи <…>. Женщины готовы на все ради спасения, и стрелки, охраняющие лагерь, этим воспользуются» [42].

Всякое сопротивление подавлялось беспощадно. Когда председатель Пятигорской ЧК попал в засаду, его коллеги решили устроить «День красного террора». В своем рвении они пошли гораздо дальше инструкций самого Ландера, который предписывал «использовать эти акции устрашения, чтобы захватить ценных заложников для последующего их расстрела и чтобы расширить масштабы экзекуций в отношении белых шпионов и контрреволюционеров вообще». Пятигорские же чекисты устроили настоящий разгул арестов и казней. Вот как это выглядело по Ландеру: «Вопрос красного террора был решен самым простейшим образом. Пятигорские чекисты решили расстрелять триста человек в один день. Они определили норму для города Пятигорска и для каждой из окрестных станиц и распорядились, чтобы партийные ячейки составили списки для исполнения. <…> Этот, крайне неудовлетворительный, метод привел ко многим случаям сведения личных счетов. <…> В Кисловодске дело дошло до того, что было решено убить людей, находившихся в лазарете» [43].

Наиболее быстрым и распространенным методом расказачивания было разрушение казачьих станиц и депортация их обитателей. В архиве С. Орджоникидзе, крупного большевистского руководителя, направленного в те дни на Северный Кавказ, сохранились документы, относящиеся к одной такой операции в октябре — ноябре 1920 года [44].

23 октября С. Орджоникидзе приказал:
«1. станицу Калиновскую сжечь.
2. станицы Ермоловская, Романовская, Самашинская и Михайловская отдать беднейшему безземельному населению и, в первую очередь — всегда бывшим преданным соввласти нагорным чеченцам, для чего:
3. все мужское население вышеназванных станиц от 18 до 50 лет погрузить в эшелоны и под конвоем отправить на Север для тяжелых принудительных работ;
4. стариков, женщин и детей выселить из станиц, разрешив им переселиться на хутора или станицы на Север;
5. лошадей, коров, овец и проч. скот, а также пригодное имущество передать Кавтрудармии <…>».
Три недели спустя в донесении, адресованном Орджоникидзе, так описывался ход операции:
«— Калиновская: <…> полностью выселена.
Ермоловская — от жителей очищена (3218).
Романовская — выселено 1600; остается к выселению 1661 чел.
Самашинская — выселено 1018 чел.; остается к выселению 1900 чел.
Михайловская — выселено 600 чел.; остается к выселению 2200 чел.

Кроме того, в Грозный вывезено 154 вагона продовольствия. Из трех станиц, где выселение еще не закончилось целиком, выселены в первую очередь семьи злостных бело-зеленых и принимавших участие в последнем восстании. Не выселенные еще составляют часть населения, сочувственно относящихся к Советской власти: семьи красноармейцев, советских служащих и коммунистов.

Медленное выселение объясняется <…> плохой подачей вагонов, которых подается в количестве одного эшелона в сутки. К настоящему времени для выселения людей требуется еще 306 вагонов» [45].
Как же закончились эти операции? К сожалению, ни в одном документе не содержится исчерпывающего ответа на этот вопрос. Известно, что они затянулись и в конечном счете депортированные мужчины были отправлены не на Крайний Север, как это будет практиковаться впоследствии, а гораздо ближе: на шахты Донбасса. Поступить иначе не позволяло тогдашнее состояние железнодорожного транспорта… Однако во многих аспектах операции расказачивания 1920 года предвосхитили «великие операции» раскулачивания, проведенные десятью годами позже: та же концепция коллективной ответственности, те же трудности в снабжении, та же неподготовленность на местах к приему депортированных и та же идея эксплуатировать труд депортированных на принудительных работах. Дорогую цену заплатили казаки Дона и Кубани за свое сопротивление большевикам. Согласно заслуживающим доверия подсчетам, цена эта — от 300 до 500 тысяч погибших и депортированных в 1919–1920 годах из общего числа населения в 3 миллиона человек.

Самыми трудными для подсчета жертв и общей оценки являются карательные мероприятия, которые связаны с уничтожением арестованных подследственных и заложников, подвергшихся каре лишь за принадлежность к «враждебному классу» или к «социально чуждым элементам». Эти убийства вписываются в логику красного террора второй половины 1918 года, но масштабы их еще более потрясают. Оргия убийств «на классовой основе» постоянно оправдывалась родовыми схватками нового мира. Рождался новый мир, и при этом было «все позволено», как объяснялось читателям первого номера «Красного меча», газеты Киевской ЧК:
«Для нас нет и не может быть старых устоев «морали» и «гуманности», выдуманных буржуазией для угнетения и эксплуатации «низших классов». Наша мораль новая, наша гуманность абсолютная, ибо она покоится на светлом идеале уничтожения всякого гнета и насилия.

Нам все разрешено, ибо мы первые в мире подняли меч не во имя закрепощения и угнетения кого-либо, а во имя раскрепощения от гнета и рабства всех <…>.

Кровь? Пусть кровь, если только ею можно выкрасить в алый цвет Революции серо-бело-черный штандарт старого разбойничьего мира. Ибо толь-ко полная бесповоротная смерть этого мира избавит нас от возрождения старых шакалов!.. <…>» [46].
Эти подстрекательства к убийствам разжигали страсть к насилию и жажду мести, дремавшие в глубине души у многих чекистов, вышедших, как это признавали даже сами большевистские руководители, из криминальной среды, из «социально опустившихся слоев общества». В письме, адресованном Ленину, большевик Гопнер описывал деятельность чекистов в Екатеринославе (письмо датировано 22 марта 1919 года): «В этой организации, пораженной преступностью, насилием и произволом, управляемой уголовным сбродом, вооруженные до зубов субъекты расправляются с каждым, кто придется им не по нраву, производят обыски, грабят, насилуют, сажают в тюрьму, сбывают фальшивые деньги, вымогают взятки, а потом шантажируют тех, кто им эти взятки дал, и освобождают за суммы в десять, а то и в двадцать раз крупнее» [47].

В архивах ЦК партии, в архиве Дзержинского сохранились бесчисленные рапорты ответственных партийцев, ревизоров ВЧК, рисующие «разложение» местных органов политической полиции, «опьяненных кровью и властью». Упразднение всех юридических и моральных норм очень часто благоприятствовало полной самостоятельности местных ЧК, которые пренебрегали отчетами перед вышестоящими инстанциями и превратились в кровавые деспотии, никем и ни в чем не контролируемые. Три выдержки из подобных рапортов, так же, как и сотни других, иллюстрируют чекистский «уклон» в сторону полного произвола и беззакония.

Инструктор ВЧК Смирнов сообщает Дзержинскому 22 марта 1919 года из Сызрани: «Я просмотрел дело о кулацком восстании в Ново-Патренской волости. Пришел в ужас от хаотического ведения дел. Допрошено 75 лиц. Изо всех показаний невозможно уловить, что произошло <…>. Расстрелы производились так: 16. II — 5; 17. II — 13. Постановления вынесены 28. II, двенадцать дней позже произведения в исполнение. Когда я спросил местного начальника ЧК, он мне ответил: «Некогда разбираться и писать постановления. И к чему же, раз ликвидируем кулачество и буржуазию?»» [48].

Ярославль, 2б сентября 1919 года, донесение секретаря губкома РКП(б): «Чекисты грабят и задерживают кого угодно. Зная, что они будут безнаказанными, они превратили местную ЧК в сплошной притон, куда приводят «буржуек». Пьянствуют вовсю. Кокаин употребляется местным начальством» [49].

Астрахань, 16 октября 1919 года, донесение Н. Розенталя, инспектора Управления особыми отделами: «Начальник Особых Отделов [О. О.] XI Армии, Атарбеков, не признает даже и центральной власти. 30 июля, когда тов. Заковский, сотрудник ВЧК откомандирован(ный) из Москвы для ревизии и налаживания работы О. О., зашел к Атарбекову, тот ему заявил: «Скажите Дзержинскому, что я проверять себя не дам». <…>. Штат частей О. О. состоит из подозрительных, а иногда и уголовных элементов, не соблюдающих никаких норм <…>. Дела операц[ионного] отдела в полном беспорядке. О расстрелах даже нет личных постановлений, лишь списки, часто неполные, с краткой заметкой, что «расстрелян по распоряжению тов. Атарбекова». В деле мартовских восстаний даже не разберешь, кого за что и почему расстреляли <…>» [50].

Рассекреченные ныне документы ВЧК и партийного руководства подтверждают свидетельства, которые начиная с 1919–1920 годов собирали противники большевистского режима. Особенно надо отметить роль созданной Деникиным Комиссии по расследованию деяний большевиков. Архивы этой комиссии были вывезены в 1945 году из Праги в Москву и стали доступными лишь в последнее время. Сергей Мельгунов в книге Красный террор в России попытался составить опись главнейших случаев массовых убийств заключенных, заложников и просто граждан, совершенных большевиками почти всегда на «классовой основе». Хотя и неполная, эта опись, сделанная первопроходцем жанра, теперь подтверждена всей совокупностью документов, вышедших из обоих противоборствовавших лагерей. И все же, даже если иметь в виду только те эпизоды чекистских репрессий, достоверность которых на сегодняшний день не вызывает сомнений, точное число жертв невозможно установить до сих пор. Одна из причин этого — организационный хаос, царивший в то время в ЧК. Опираясь на существующие источники, можно дать лишь приблизительную оценку количества погибших.

Первые массовые убийства «подозреваемых», заложников и других «врагов народа», оказавшихся под превентивным арестом в тюрьмах или концентрационных лагерях, начались в сентябре 1918 года, во время первой волны Красного террора. Категории «подозреваемых», «заложников», «врагов народа» были установлены, концентрационные лагеря наскоро организованы, машина репрессий была готова к запуску. В условиях маневренной гражданской войны с ее зыбкими фронтами, когда каждый месяц менялось военное счастье, сигналом к запуску в ход этой машины совершенно естественно представлялось взятие какого-нибудь города, занятого до этого момента врагами, или, наоборот, поспешное отступление из города.

Установление «диктатуры пролетариата» в завоеванных или отвоеванных городах проходило одинаково: разгон всех выборных органов предшествующей власти; запрещение свободной торговли — мера, которая тут же вызывала резкое удорожание всех товаров, а затем и полное их исчезновение; конфискация всех предприятий, национализируемых или муниципализируемых; наложение огромных денежных контрибуций на буржуазию — 600 миллионов рублей в Харькове в феврале 1919 года, 500 миллионов в Одессе в апреле того же года. Чтобы гарантировать получение таких контрибуций, сотни «буржуев» были заключены в концлагеря как заложники. Контрибуция фактически являлась синонимом грабежей и экспроприации и была первым этапом «ликвидациибуржуазии как класса».

«В соответствии с решениями Совета трудящихся, сегодняшний день 13 мая объявлен Днем экспроприации буржуазии, — можно было прочесть в «Известиях Одесского Совета рабочих депутатов» от 13 мая 1919 года. — Принадлежащие к имущим классам должны заполнить подробную анкету, перечислить имеющиеся у них продукты питания, обувь, одежду, драгоценности, велосипеды, одеяла, простыни, столовое серебро, посуду и другие необходимые для трудового народа предметы.

<…> Каждый должен оказывать содействие комиссии по экспроприации в ее святом деле. <…> Тот, кто не подчинится распоряжениям комиссии, будет немедленно арестован. Сопротивляющиеся будут расстреляны на месте».

Как признавал глава Украинской ЧК Лацис в циркуляре местным филиаалам своей службы, все эти «экспроприированные» предметы шли в карманы чекистов и других командирчиков из реквизиционных отрядов, из отрядов Красной Армии, которые в этих обстоятельствах плодились беспрестанно.

Вторым этапом экспроприации была конфискация квартир буржуазии. Но надо было не только отобрать, в этой «классовой» войне важную роль играло издевательство над побежденными. Уже цитированная нами одесская газета писала в номере от 26 апреля 1919 года: «Карась любит, чтобы его жарили в сметане. Буржуазия любит власть, которая свирепствует и убивает. Если мы расстреляем несколько десятков этих негодяев и глупцов, если мы заставим их чистить улицы, а их жен мыть красноармейские казармы (честь немалая для них), то они поймут тогда, что власть у нас твердая, а на англичан и готтентотов надеяться нечего» [51].

Унижение «буржуек», которых принуждали чистить «отхожие места» в чекистских и красноармейских казармах, ставшее обычной практикой, — постоянная тема большевистских газет, выходивших на Украине, в Одессе, Киеве, Харькове, Екатеринославе (а также в Перми, на Урале и в Нижнем Новгороде). Но эти газеты представляли и смягченную, «политически презентабельную» версию жестокой реальности — насилия, принимавшего особенно чудовищные формы при вторичном завоевании Украины, казачьих областей и Крыма в 1920 году.

Логический и последний этап «ликвидации буржуазии как класса» — казни заключенных в тюрьмах, «подозреваемых» и заложников — разворачивался во многих украинских городах после взятия их большевиками. В Харькове от 2000 до 3000 казненных в феврале — июне 1919 года; от 1000 до 2000 во время второго прихода большевиков в декабре 1919 года. В Ростове-на-Дону — около 1000 в январе 1920 года; в Одессе— 2200 в мае — августе 1919 года, а затем от 1500 до 3000 в период между февралем 1920 и февралем 1921 года; в Киеве — не менее 3000 феврале — августе 1919 года; в Екатеринодаре — не меньше 3000 между августом 1920 и февралем 1921 года; в Армавире, маленьком городе на Кубани, — от 2000 до 3000 в августе — октябре 1920 года. Этот список можно продолжить.

В действительности много казней происходило и в других местах, но они не стали предметом расследований, проводимых вскоре после совершения этих убийств. О событиях на Украине и в Южной России известно гораздо больше, чем о том, что творилось на Кавказе, в Средней Азии или на Урале. Ведь число казней обычно увеличивалось по мере приближения противника к тому или иному городу, и большевики, покидая его, спешили «разгрузить» места заключения. В Харькове за два дня, предшествовавших вступлению в город белых, 8 и 9 июня 1919 года, были расстреляны сотни заложников. В Киеве разделались с более чем 1800 людьми между 22 и 28 августа 1919 года, перед тем как белые заняли город 31 августа. Та же картина в Екатеринодаре, где перепугавшийся приближения казачьего десанта врангелевского генерала Улагая глава местной ЧК Атарбеков приказал расстрелять 1600 «буржуев» за три дня — 17, 18 и 19 августа 1920 года [52]. При этом все население города составляло до войны менее 30 000 человек.

Документы следственных комиссий Белой армии, прибывавших на место через несколько дней, а то и часов после расправы, содержат множество доказательств, свидетельских показаний, протоколов вскрытия и идентификации жертв, фотографий разрытых захоронений и т. п. Если тела казненных «в последнюю минуту», убитых второпях выстрелом в затылок, не носят следов пыток, то иначе обстоит дело с грудами трупов, извлеченных из более ранних могил. О самых страшных пытках свидетельствуют протоколы вскрытия тел, материальные доказательства и свидетельские показания. Они собраны в уже неоднократно цитировавшемся труде Сергея Мелыунова и в материалах Центрального бюро партии эсеров Чека: материалы по деятельности чрезвычайной комиссии, изданных в Берлине в 1922 году [53].

Но своего апогея массовые убийства достигли в Крыму после эвакуации последних белых частей генерала Врангеля и гражданского населения, спасавшегося от большевиков. За несколько недель, с середины ноября до конца декабря 1920 года, десятки тысяч человек были расстреляны или повешены [54]. Многочисленные расправы имели место тотчас же после отплытия кораблей Врангеля. Многие сотни портовых рабочих были расстреляны в Севастополе 26 ноября за содействие эвакуации белых. 28 и 30 ноября «Известия Севастопольского ревкома» опубликовали списки расстрелянных. Первый насчитывал 1634 имени, второй—1202. В начале декабря, когда первая волна убийств пошла на убыль, власти приступили к процедуре регистрации, сделав ее насколько возможно подробной. Ведь, по представлениям победителей, среди жителей городов и поселков Крыма скрывались десятки, если не сотни тысяч представителей эксплуататорских классов, бежавших из России в привычные для них курортные места. 6 декабря 1920 года Ленин успокаивал собравшихся активистов Московской организации РКП (б): «Сейчас в Крыму 300 000 буржуазии. Это — источник будущей спекуляции, шпионства, всякой помощи капиталистам. Но мы их не боимся. Мы говорим, что возьмем их, распределим, подчиним, переварим» [55].

Военные заставы на Перекопском перешейке, единственном сухопутном пути из Крыма, были усилены. Клетка захлопнулась, власти приказали каждому жителю явиться в ЧК, чтобы заполнить пространную анкету, содержавшую чуть ли не пятьдесят пунктов. Вопросы касались социального происхождения (принадлежности к ныне ликвидированным сословиям), прошлой деятельности, имущественного положения, родственных связей. Спрашивали и о месте службы в ноябре 1920 года, об отношении к Польше, к Врангелю, к большевикам и т. д. На основе этих данных население было разделено на три категории: подлежащих расстрелу, подлежащих отправке в концентрационный лагерь, третья же категория могла жить спокойно до поры до времени. Cвидетельства немногих переживших крымскую позднюю осень 1920 года, помещенные в эмигрантских газетах в 1921 году, описывают наиболее пострадавший от репрессий город Севастополь как «город висельников». «Нахимовский проспект увешан трупами офицеров, солдат и гражданских лиц, арестованных на улице и тут же наспех казненных без суда. Город вымер, население прячется в погребах, на чердаках. Все заборы, стены домов, телеграфные, телефонные столбы, витрины магазинов, вывески — оклеены плакатами: «Смерть предателям!» <…> На улицах вешали для назидания» [56].

Последний эпизод противостояния белых и красных не означал конца репрессий. Военных фронтов гражданской войны больше не существовало, но оставался еще фронт внутренний, и война на нем затянулась еще на два года.

Литература

1. В этой главе мы не пытаемся решить сложную задачу сравнения красного и белого терроров. Для этого, безусловно, требуется дополнительное серьёзное исследование. По этому вопросу См.: СА. Павлюченков, Военный коммунизм в России: власть и массы, М., 1997, с. 202-228.

2.  Горелик (изд.)., Гонения на анархистов в Советской России, Берлин, 1922, с. 27-63.

3. «Известия», 18 марта 1919 г.; LD. Gerson, op. cit., p. 151-152; G. Leggett, op. cit., p. 311–316.

4. V. Brovkin, Behind..., p. 54.

5. ГА Белов, цит. соч., с. 354; РЦХИДНИ, 5/1/2615.

6. V. Brovkin, Behind..., p. 252-257.

7. Циркулярное письмо ВЧК, Архивы Б. Николаевского, цит. в кн.: V. Brovkin, Behind.., p. 267–268.

8. РЦХИДНИ, 17/84/43/2-4.

9. V. Brovkin, Behind..., p. 69; РЦХИДНИ, 17/84/43.

10.  G. Leggett, op. cit., p. 313; V. Brovkin, Behind..., p. 71; «Петроградская правда», 13 апреля 1919 г., с. 3.

11. РЦХИДНИ, 17/66/68/2-5; 17/6/351.

12. Там же, 17/6/197/105; 17/66/68.

13.  РЦХИДНИ, 17/6/351; «Известия ЦК РКП(б)», № 3, 4 июля 1919 г.; РЦХИДНИ, 2/1/24095; ГАРФ, 130/3/363.

14. V. Brovkin, Behind..., p. 82-85; С.П. Мельгунов, цит. соч.; П. Силин, Астраханские расстрелы, в кн.: В. Чернов (изд.), ЧК: Материалы по деятельности Чрезвычайной Комиссии, Берлин, 1922, с. 248–255.

15. РЦХИДНИ, 2/1/11957/8.

16.  Trotsky Papers, vol. II, p. 22.

17. V. Brovkin, Behind..., p. 289.

18. Trotsky Papers, vol. II, p. 20.

19. V. Brovkin, Behind..., p. 297 и далее.

20. V. Brovkin, Behind..., p. 292-296.

21. A Graziosi, The Great., Ukrainian Research Institute, Harvard University, 1996.

22. СА. Павлюченков, Крестьянский Брест, с. 188–240.

23. О. Figes, The Red Army and Mass Mobilization during the Russian Civil War, 1918–1920, «Past and Present», № 129, november 1990, p. 199-200.

24. Декреты Советской власти, т. 4, М., 1968, с. 167.

25. V. Brovkin, Behind., p. 318.

26.  РГВА (Российский Государственный Военно-исторический Архив), 33987/3/32.

27.  В.П. Данилов (ред.), Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД, 1918-1922,М.,1998.

28.  М.С. Френкин, Трагедия крестьянских восстаний в России, 1918– 1921, Иерусалим, 1987; О. Figes, Peasant Russia, Civil War: the Volga Countryside in the Revolution, Oxford, 1989; V. Brovkin, Behind...

29. Taros Hunczak (ed.), The Ukraine, 1917-1921, Cambridge U.P., 1977.

30. Voline, La Revolution inconnue, Paris, Belfond, 1969, p. 509–626; A Skirda, Les Cosaques de la liberte, Paris, Lattes, 1985; R Pipes, Russia under the Bolshevik Regime, 1919–1924, London, Harper-Collins, 1994, p. 106-108.

31. Ibid, p. 105-131.

32. O. Figes, Peasant Russia, Civil War, London, 1992, p. 333, sq. V. Brovkin, Behind..., p. 323-325.

33. РЦХИДНИ, 76/3/109.

34. В Л. Генис, Расказачивание в Советской России, «Вопросы истории», № 1, 1994, с. 42-55.

35. «Известия ЦК КПСС», № 6,1989, с. 177-178.

36. РЦХИДНИ, 5/2/106/7.

37. ВЛ. Генис, цит. соч., с. 42-55.

38. РЦХИДНИ, 17/6/83.

39. В.Л. Генис, цит. соч., с. 50; РЦХИДНИ, 17/84/75.

40. С.П. Мельгунов, цит. соч.; V. Brovkin, Behind.., p. 346.

41. РЦХИДНИ, 17/84/75/28.

42. Там же, 17/84/75/59.

43. V. Brovkin, Behind., p. 353.

44. РЦХИДНИ, 85/11/131/11.

45. Там же, 85/11/123/15.

46. «Красный меч», №1,18 августа 1919 г., с. 1.

47. РЦХИДНИ, 5/1/2159/35-38.

48. Там же, 76/3/70/20.

49. Там же, 17/6/384/62.

50. Там же, 17/66/66.

51. «Известия Одесского Совета рабочих депутатов», № 36, с. 1; цит. в кн.: V. Brovkin, Behind..,p. 121.

52. С.П. Мельгунов, цит. соч., с. 64; G. Leggett, op. cit, p. 199-200; V. Brovkin, Behind., p. 122-125; ГАРФ, фонды комиссии Деникина, папки 134 (Харьков), 157 (Одесса), 194,195 (Киев).

53. В. Чернов, Чека: материалы.., цит. соч.

54. Оценку количества жертв пытается дать С.П. Мельгунов в цит. соч., с. 66; аналогичные сведения получены из источников харьковских социал-революционеров в мае 1921 г.

55. В.И. Ленин, ПСС, т. 42, с. 74.

56. С.П. Мельгунов, цит. соч.

^

5. От тамбовского восстания к Великому голоду

К концу 1920 года большевистский режим выглядел триумфатором. Последняя белая армия была побеждена, казаки разбиты, отряды Махно рассеяны. Однако, если война между белыми и красными, о которой всем было известно, закончилась, война между властью и широкими слоями общества продолжалась, не ослабевая. Апогей крестьянских войн приходится на начало 1921 года, когда целым губерниям удавалось вырваться из-под власти большевиков. В Тамбовской губернии, в части губерний Поволжья (Самарской, Саратовской, Симбирской), в Западной Сибири власть большевиков держалась только в городах. Село контролировали сотни банд зеленых и даже настоящие крестьянские армии. Чуть ли не каждый день вспыхивали волнения в частях Красной Армии. Число стачек, «итальянских» забастовок [Вид забастовки, во время которой забастовщики являются на работу, но не работают. (Прим. ред.)], протестных собраний рабочих росло в еще действующих промышленных центрах: в Петрограде, Москве, Иваново-Вознесенске, Туле. В конце февраля 1921 года заволновались моряки военно-морской базы Кронштадта, расположенной вблизи Петрограда. Положение становилось взрывоопасным, страна выходила из-под управления. Перед угрозой подлинного социального шторма, который мог смести режим, руководители большевиков были вынуждены пойти на попятную и принять единственное решение, способное успокоить большую и самую грозную часть недовольных — крестьянство. Крестьянам была обещана отмена системы реквизиций — продразверстки, которая отныне заменялась продналогом. В таком контексте противостояния власти и общества начали вырисовываться, начиная с марта 1921 года, черты новой экономической политики — НЭПа.

До недавнего времени в исторических исследованиях особо подчеркивалась роль «переломного момента» в марте 1921 года. Однако решение о замене продразверстки продналогом, наспех принятое под угрозой социального взрыва в последний день заседаний X съезда РКП (б), не повлекло за собой ни прекращения крестьянских восстаний и рабочих забастовок, ни ослабления карательной политики Советов. Ставшие теперь доступными архивы убедительно доказывают, что гражданский мир по всей стране не воцарился в один прекрасный день весны 1921 года. Напряженность во многих районах сохранялась до лета 1922 года, а в некоторых областях и дольше. Реквизиционные команды продолжали свирепствовать на селе, рабочие забастовки по-прежнему сурово пресекались, последние социалистические активисты оставались за решеткой, «искоренение бандитского элемента» продолжалось по «всем правилам» — с массовыми расстрелами заложников и применением в непокорных деревнях отравляющих газов. В конце концов верх взял небывалый голод 1921–1922 годов, поразивший именно те районы, где сопротивление продовольственным реквизициям было особенно сильным, где крестьяне восставали просто для того, чтобы выжить. Если нанести на карту все местности, пострадавшие от голода, то мы увидим, что это как раз те районы, где в течение нескольких лет до начала голода проводились особенно опустошительные реквизиции, а также районы, отмеченные мощными крестьянскими восстаниями. Став «объективным» союзником большевиков, безотказным орудием усмирения, голод к тому же послужил для них предлогом для нанесения решающего удара по Православной Церкви и интеллигенции, пытавшимся бороться с этим бедствием.

Из всех крестьянских выступлений, начавшихся с лета 1918 года вместе с широкой кампанией реквизиций, восстание в Тамбовской губернии было самым продолжительным, самым важным и самым организованным. Расположенная в пятистах километрах на юго-восток от Москвы, Тамбовская губерния представляла собой с начала века один из бастионов партии эсеров, наследников русских народников. В 1918–1920 годах, несмотря на все репрессии, обрушившиеся на эту партию, ее сторонники были многочисленны и активны на Тамбовщине. Но помимо этого Тамбовская губерния была еще и ближайшим к Москве хлебопроизводящим районом, и с осени 1918 года более сотни продовольственных отрядов свирепствовали в этой густонаселенной местности. В 1919 году здесь разразились десятки бунтов, и все они были безжалостно по-давлены. В 1920 году была резко повышена продразверстка: губерния вместо 18 миллионов пудов зерна должна была сдать 27 миллионов пудов. Но еще до этого распоряжения крестьяне, зная, что всё, что они не смогут потребить, будет реквизировано, резко сократили посевные площади [1]. Таким образом, выполнение продразверстки означало голодную смерть для крестьянства. 19 августа 1920 года в селе Хитрово произошел инцидент, обычный для практики продовольственных отрядов, но повлекший за собой значительные последствия. Как признавали сами местные власти, «продармейцы совершили целый ряд злоупотреблений: они грабили и разоряли все хозяйства, что встречались им на пути, реквизируя даже подушки и кухонную утварь, делили награбленное между собой и зверски избивали семидесятилетних стариков на виду у всех. Старики обвинялись в том, что их сыновья дезертировали и прячутся в окрестных лесах. <…> Также возмутило крестьян, что конфискованное зерно, погруженное на подводы для транспортировки на железнодорожную станцию, осталось тлеть под открытым небом» [2].

Вспыхнув в Хитрове, крестьянское восстание стремительно распространялось. К концу августа более четырнадцати тысяч крестьян, в большинстве своем дезертиров, вооруженных ружьями, вилами и косами, изгнали или убили всех «представителей Советской власти» в трех уездах Тамбовской губернии. За несколько недель крестьянское восстание, ничем вначале не отличавшееся от других крестьянских выступлений в России и на Украине, превратилось в этом традиционном бастионе эсеров в широкое повстанческое движение, отлично организованное под руководством военачальника Александра Степановича Антонова.

Член партии социалистов-революционеров с 1906 года, политический ссыльный с 1908 года по февраль 1917 года, Антонов, как и другие левые эсеры, временно сотрудничал с большевиками, занимая должность начальника милиции в Кирсановском уезде Тамбовской губернии, на своей родине. В августе 1918 года он порвал с большевиками и возглавил один из многих дезертирских отрядов, действовавших в тамбовской «глубинке» против реквизиционных команд и нападавших на редких советских работников, рискнувших добираться до глухих деревень. Когда в августе 1920 года крестьянское восстание охватило его уезд, Антонов создал не только великолепно организованное крестьянское ополчение, но и замечательную службу разведки, сотрудники которой сумели проникнуть даже в Тамбовскую ЧК. Был создан и пропагандистский аппарат, выпускавший брошюры и листовки, обличавшие «большевистскую комиссарократию» и сплачивающие крестьян вокруг таких популярных лозунгов, как свобода торговли, прекращение реквизиций, свободные выборы и упразднение комиссаров и ЧК [3].

Параллельно с этим подпольный ЦК партии эсеров создал в губернии Союз трудового крестьянства с обширной сетью местных отделений. Несмотря на сильные трения между Антоновым, по сути дела, эсеровским диссидентом, и руководством Союза, тамбовские крестьяне располагали военной организацией, разведывательной службой и политической программой, усилившей и сплотившей их, чего до сих пор не знали другие крестьянские движения, за исключением махновцев.

К октябрю 1920 года большевистская власть в Тамбовской губернии сохранялась только в губернском центре и в нескольких других городах. Дезертиры тысячами вливались в армию Антонова, которая достигала пятидесяти тысяч бойцов. 19 октября, осознав всю серьезность ситуации, Ленин пишет командующему ВОХР В. Корневу и Дзержинскому: «Скорейшая (и примерная) ликвидация [Тамбовского восстания. (Прим, ред.)] безусловно необходима. Прошу сообщить мне, какие меры принимаются. Необходимо проявить больше энергии и дать больше сил» [4].

Энергию проявили, силы дали. К началу ноября большевики имели на Тамбовщине едва 5000 штыков из состава ВОХР, но сразу же после разгрома в Крыму Врангеля численный состав войск ВЧК, отправляемых в Тамбовскую губернию, непрерывно увеличивался, достигнув вскоре 100 000 человек, включая части Красной Армии, правда, немногочисленные, так как на них не очень надеялись при подавлении народных восстаний.

К началу 1921 года крестьянские волнения охватили новые районы — не только всю Нижнюю Волгу (Самарскую, Саратовскую и Астраханскую губернии), но и Западную Сибирь. Положение становилось взрывоопасным, голод грозил этим богатым, но безжалостно обобранным в предыдущие годы краям. Из Самарской губернии командующий Волжским военным округом доносил 12 февраля 1921 года: «Многотысячные толпы голодных крестьян осаждают склады, где хранится реквизированное для армии и городов зерно. Дело дошло до попыток захвата, и войска были вынуждены стрелять в разъяренную толпу». Руководство саратовских большевиков телеграфировало в Москву: «Бандитские выступления охватили всю губернию. Все запасы зерна — три миллиона пудов — на государственных складах захвачены крестьянами. Они отлично вооружены, благодаря дезертирам, доставившим им оружие. Надежные части Красной Армии рассеяны».

И в то же самое время за тысячу километров на восток обозначился новый очаг крестьянских волнений. Выкачав все, что можно, из сельских районов южной России и Украины, большевики обратили свой взор осенью 1920 года на Западную Сибирь, где продразверстка была произвольно определена в соответствии с… экспортом зерна из края в 1913 году! Но как можно сравнивать урожай, выращенный в расчете получить за него полновесный золотой рубль, с тем, который крестьянину предстоит отдать под угрозой расправы? Как и повсюду, сибирские крестьяне поднялись на защиту плодов своего труда и ради собственного выживания. В январе — марте 1921 года большевики утратили контроль над губерниями Тобольской, Омской, Оренбургской, Екатеринбургской — то есть территорией, превосходящей по размерам Францию. Транссибирская магистраль, единственная железная дорога, связывающая европейскую часть России с Сибирью, оказалась перерезанной. 21 февраля Народная крестьянская армия овладела Тобольском и удерживала этот город до 30 марта [5].

На другом конце страны, в столицах, ситуация к началу 1921 года тоже оказалась на грани взрыва. Промышленность почти остановилась; поезда не ходили; из-за нехватки топлива большинство заводов и фабрик или закрывались, или работали еле-еле; снабжение городов больше не удавалось обеспечить. Рабочие либо оказались на улице, либо рассеялись по деревням в поисках продуктов питания, либо вели жаркие дискуссии в холодных, неработающих цехах; каждый тащил с производства все, что было можно, в надежде обменять «мануфактуру» на какую-нибудь еду.

«Недовольство повсеместное. В рабочей среде ходят слухи о свержении коммунистической] власти. Люди голодают и не работают. Ожидаются крупномасштабные забастовки. Замечены брожения среди частей Московского гарнизона, которые могут в любое время выйти из-под контроля. Необходимы предохранительные меры» [6].

Распоряжением правительства от 21 января со следующего дня были сокращены на треть хлебные рационы в Москве, Петрограде, Иваново-Вознесенске и Кронштадте. Эта мера, предпринятая в тот момент, когда власть не могла сослаться на контрреволюционную угрозу и воззвать к классовому патриотизму трудящихся масс (последние белые войска были уже изгнаны из России), оказалась спичкой, брошенной в пороховой погреб. С конца января до середины марта забастовки, митинги протеста, голодные марши, манифестации, захваты заводов и фабрик рабочими происходили ежедневно. Своего апогея они достигли в конце февраля — начале марта в обеих столицах. 22, 23, 24 февраля в Москве происходили стычки отрядов ЧК с рабочими, пытавшимися вывести войска из казарм и начать брататься с ними. Несколько рабочих были убиты, а сотни арестованы [7].

В Петрограде волнения приняли новый размах 22 февраля, когда рабочие крупнейших предприятий провели, как в марте 1918 года, выборы в Собрание рабочих уполномоченных — учреждение с достаточно яркой меньшевистско-эсеровской окраской. В своем первом воззвании «уполномоченные» призывали к упразднению большевистской диктатуры, требовали свободных выборов в Советы, свободы слова, собраний, печати и освобождения всех политических заключенных. Для достижения этих целей Собрание призвало к всеобщей забастовке. Многие воинские части провели митинги, на которых были приняты резолюции в поддержку требований рабочих. Армейское командование не смогло помешать этому. 24 февраля войска ЧК открыли огонь по рабочей демонстрации, убив двенадцать ее участников. В тот же день было арестовано около тысячи рабочих и социалистических активистов [8]. Тем не менее демонстрации нарастали, сотни красноармейцев покидали свои части, чтобы присоединиться к рабочим. Через четыре года после Февральской революции, покончившей с царским режимом, повторился тот же сценарий: братание рабочих демонстрантов и вышедших из повиновения солдат. В 9 часов вечера 26 февраля глава петроградских большевиков Зиновьев отправил Ленину паническую телеграмму: «Рабочие вступили в контакт с солдатами в казармах. <…> Мы ждем подкрепления войсками, затребованными из Новгорода. Если надежные части не прибудут в ближайшие часы, мы будем опрокинуты».

На третий день после этой телеграммы произошло событие, которого большевистские главари опасались больше всего: мятеж моряков двух линейных кораблей, стоявших на якоре в Кронштадте, в двух десятках километров от Петрограда. 28 февраля в 23 часа Зиновьев адресует Ленину новую телеграмму: «В Кронштадте два самых больших корабля — Севастополь, Петропавловск — приняли эсеровски черносотенные резолюции, предъявив ультиматум 24 часа. Среди рабочих Питера положение по-прежнему очень неустойчивое. Крупные заводы не работают. Предполагаем со стороны эсеров решение форсировать события» [9].

Требования, квалифицированные Зиновьевым как «эсеровски-черносотенные», были такими же, какие могло предъявить подавляющее большинство граждан страны после трех лет большевистской диктатуры: перевыборы Советов путем тайного голосования и широкого обсуждения кандидатур; свобода слова и печати, однако с уточнением — «для рабочих и крестьян, анархистов и левых социалистических партий»; уравнивание пайков для всех трудящихся, за исключением вредных цехов; освобождение всех членов социалистических партий, всех рабочих, крестьян, красноармейцев и матросов, арестованных в связи с рабочими и крестьянскими движениями; создание комиссии для пересмотра дел заключенных в тюрьмах и концлагерях; отмена реквизиций; упразднение особых частей ЧК; «дать полное право крестьянам над всею землею так, как им желательно, а также иметь скот, который содержать должен и управляться своими силами, т. е. не пользуясь наемным трудом» [10].

Ситуация в Кронштадте развивалась стремительно. 1 марта там на Якорной площади состоялся огромный митинг, который собрал свыше 15 000 человек, четвертую часть всего гражданского и военного населения военно-морской базы. Прибывший в Кронштадт в попытке спасти положение председатель ВЦИК Михаил Калинин был изгнан с трибуны под улюлюканье и свист толпы. На следующий день мятежники, к которым присоединилась почти половина из двух тысяч большевиков Кронштадта, создали Временный Революционный комитет, который сразу же попытался установить связь с рабочими и красноармейцами Петрограда.

Ежедневные донесения ЧК о положении в Петрограде в первые дни марта 1921 года свидетельствуют о растущей народной поддержке восставших Кронштадта: «Кронштадтский Ревком со дня на день ожидает всеобщего восстания в Питере. Установлена связь между мятежниками и многими заводами <…>. Сегодня, на общезаводском собрании «Арсенала», рабочие приняли резолюцию, призывающую к восстанию.

Делегация, состоящая из трех чел[овек] — анархист, меньшевик, соц[иалист]-рев[олюционер], — была избрана для поддержания связи с Кронштадтом» [11].

7 марта Петроградская ЧК получила приказ «предпринять решительные действия на заводах». В двадцать четыре часа было произведено более двух тысяч арестов среди рабочих, членов социалистических партий и анархистских групп, а также сочувствующих им. В отличие от восставших, у рабочих не было оружия, чтобы оказать сопротивление отрядам ЧК. Чтобы покончить с оплотом восстания, большевики тщательно готовили штурм Кронштадта. Подавление восстания было поручено красному генералу Тухачевскому. Для стрельбы по народу этот герой недавней Польской кампании (1920 г.) привлек юных рекрутов из военного училища, «красных курсантов», не имевших опыта революционной борьбы, и специальные войска ВЧК. Операции начались 8 марта, и на десятый день Кронштадт был взят ценой тысяч убитых с обеих сторон. Расправа с восставшими была безжалостной. Тысячи взятых в плен матросов были расстреляны в первые дни после разгрома восстания. Недавно опубликованные документы сообщают о 2103 приговоренных к смерти и 6459 отправленных в тюрьмы и концентрационные лагеря только за апрель — июнь 1921 года [12]. Перед самым падением Кронштадта около восьми тысяч человек успели спастись, уйдя по замерзшему заливу в Финляндию. Они были интернированы в транзитные лагеря в Териоки, Выборге и Ино. Обманутые обещанной амнистией, многие из них возвратились в 1922 году в Россию, где тотчас же были арестованы и отправлены в лагеря на Соловецкие острова и в Холмогоры, вблизи Архангельска, один из самых страшных концентрационных лагерей [13]. Согласно сведениям из анархистских кругов, из пяти тысяч узников Кронштадта, отправленных в этот лагерь, к весне 1922 года в живых оставалось не больше полутора тысяч [14].

Расположенный на берегу могучей Северной Двины, лагерь в Холмогорах приобрел мрачную славу благодаря способу избавления от заключенных. Несчастных погружали на баржу и там, связав руки, сбрасывали с камнем на шее в реку. Придумал эти массовые утопления один из видных чекистов Михаил Кедров в июне 1920 года. Согласно многим собранным свидетельствам, таким путем было покончено со многими кронштадтцами, казаками и крестьянами Тамбовской губернии, присланными в Холмогоры в 1922 году. В том же году Особая эвакуационная комиссия депортировала в Сибирь 2514 жителей Кронштадта только за то, что они оставались в крепости во время восстания! [15]

Покончив с восстанием в Кронштадте, власть направила свои усилия на преследование активистов социалистических партий, на борьбу против забастовок, на разгром Церкви и на подавление крестьянских восстаний, которые все еще продолжались, несмотря на провозглашенную отмену реквизиций.

Еще 28 февраля 1921 года Дзержинский приказал всем губернским ЧК: 1) Немедленно арестовать всю анархиствующую, меньшевистскую и эсеровскую интеллигенцию, прежде всего тех, кто работает в комиссариатах сельского хозяйства и продовольствия; 2) После этого арестовать всех анархистов и меньшевиков, работающих на заводах и фабриках, способных призывать рабочих к стачкам или манифестациям» [16].

Введение НЭПа вовсе не означало ослабления карательной политики, наоборот, начиная с марта 1921 года оно сопровождалось усилением репрессий в отношении умеренных социалистов. Это усиление было продиктовано не опасениями, что меньшевики и эсеры станут в оппозицию к новой экономической политике, а тем фактом, что именно они призывали именно к подобным мерам, и жизнь подтверждала правильность их анализа. Раздосадованный Ленин высказался в апреле 1921 года вполне определенно: «Единственное место для меньшевиков и эсеров, что бы они ни провозглашали и как бы ни маскировались, — это тюрьма».

Несколькими месяцами позже, сочтя, что социалисты всё еще слишком «суетятся», он писал: «Если меньшевики и эсеры еще раз высунут свой нос — расстреливать их безжалостно!» С марта по июнь 1921 года было арестовано еще две тысячи членов умеренных социалистических партий и сочувствующих им. Все члены Центрального Комитета РСДРП (партии меньшевиков) снова оказались в тюрьмах; протестуя против уготованной им ссылки в Сибирь, они объявили в январе 1922 года голодовку; двенадцать ее руководителей, в их числе Дан и Николаевский, были высланы за границу и в феврале 1922 года обосновались в Берлине.

Одним из приоритетных вопросов, вставших перед режимом весной 1921 года, был вопрос о росте промышленной продукции, объем которой упал до 10% от уровня лета 1913 года. Далекие от мысли ослабить давление на рабочих, большевики продолжали и даже усилили милитаризацию труда, начавшуюся в предыдущий период. Политика, проводившаяся после введения НЭПа в Донбассе, крупнейшем горнодобывающем и металлургическом районе (80% угля и стали страны), представляется, на взгляд многих исследователей, показательной для диктаторских методов, применявшихся большевиками, «чтобы заставить рабочих работать». В конце 1920 года один из соратников Троцкого Григорий Пятаков был назначен председателем Центрального правления каменноугольной промышленности Донбасса. За один год путем жесточайшей эксплуатации ста двадцати тысяч шахтеров, основанной на все той же милитаризации труда, Пятаков увеличил добычу угля в пять раз. Была установлена строжайшая дисциплина: любое отсутствие на работе приравнивалось к «акту саботажа» и наказывалось заключением в лагерь и даже смертной казнью — 18 шахтеров были расстреляны в 1921 году за «злостный паразитизм». Продолжительность рабочей недели была увеличена за счет труда по воскресеньям, широкое распространение получила практика «шантажа продовольственными карточками» в целях увеличения производительности труда. Все эти меры предпринимались в то время, когда рабочие в качестве зарплаты получали паек, составлявший от одной трети до половины необходимого для выживания рациона, когда им приходилось в конце рабочего дня отдавать свою единственную шахтерскую обувь товарищам из следующей смены. Само Правление каменноугольной промышленности среди причин многочисленных неявок на работу, помимо болезней, называло «хронический голод», а также «почти полное отсутствие рабочей одежды и обуви». Чтобы уменьшить количество едоков в условиях надвигающегося голода, Пятаков 24 июня 1921 года распорядился выселить из шахтерских городов и поселков всех лиц, не занятых работой на шахтах, избавившись таким образом от «мертвого груза». Продовольственные карточки у членов шахтерских семей были аннулированы. Было проведено строгое рационирование в зависимости от производства, на котором занят работник, вводилась примитивная форма сдельной оплаты [17].

Все эти меры шли вразрез с идеями равенства и «гарантированного снабжения», которыми все еще баюкали себя многие, поверившие в пролетарскую мифологию большевизма. На деле все это предвещало комплекс антирабочих мер 30-х годов (заключение в тюрьму за опоздание на работу, запрет на увольнение и т. д.). Рабочий класс превращался ърабсилу, которую надо было эксплуатировать самым эффективным способом, обходя законодательство о труде и используя профсоюзы прежде всего в качестве палки погонщика. Милитаризация труда представлялась самой подходящей формой для управления этой рабочей силой — строптивой, голодной и малопродуктивной. Но трудно удержаться от вопроса: чем отличалась эта форма эксплуатации свободного труда от принудительных работ в карательных системах, расцветших в 30-е годы? Как и другие эпизоды этих лет, то, что происходило в Донбасе в 1921 году, несло в себе черты будущего сталинизма.

Среди других вопросов, имевших для режима приоритетное значение весной 1921 года, надо назвать наведение порядка в регионах, где действовали банды дезертиров и крестьянские отряды. 27 апреля 1921 года Политбюро назначило героя Кронштадта Тухачевского ответственным «за операции по ликвидации банд Антонова в Тамбовской губернии». Встав во главе почти стотысячной армии, в которую вошли многочисленные специальные части ВЧК с тяжелой артиллерией и авиацией, Тухачевский покончил с отрядами Антонова, проводя жесточайшие карательные акции. Командующий войсками Тамбовской губернии Тухачевский и председатель Полномочной комиссии ВЦИК Антонов-Овсеенко установили в Тамбовской губернии подлинный оккупационный режим, применяя такие меры, как массовые взятия заложников, смертные казни, заключение в наспех оборудованные концлагеря, атаки отравляющими боевыми веществами и депортации целых деревень, заподозренных в помощи «бандитам» [18].

Чтобы показать, какими методами проводилось «умиротворение» Тамбовской губернии, приведем выдержки из приказа № 171 от 11 июня 1921 года, подписанного Антоновым-Овсеенко и Тухачевским:
«1. Граждан, отказывающихся называть свое имя, расстреливать на месте, без суда.

2. Селениям, в которых скрывается оружие, властью уполиткомиссии или райполиткомиссии объявлять приговор об изъятии заложников и расстреливать таковых в случае несдачи оружия.

3. В случае нахождения спрятанного оружия расстреливать на месте без суда старшего работника в семье.

4. Семья, в доме которой укрылся бандит, подлежит аресту и высылке из губернии, имущество ее конфискуется, старший работник в этой семье расстреливается без суда.

5. Семьи, укрывающие членов семьи или имущество бандитов, рассматривать как бандитов, и старшего работника этой семьи расстреливать на месте без суда.

6. В случае бегства семьи бандита имущество таковой распределять между верными Советской власти крестьянами, а оставленные дома сжигать или разбирать.

7. Настоящий приказ проводить в жизнь сурово и беспощадно» [19].
На следующий день после объявления этого приказа командующий Тухачевский приказал применить газы против повстанцев. «Остатки разбитых банд и отдельные бандиты продолжают собираться в лесах. <…> Леса, в которых укрываются бандиты, должны быть очищены с помощью удушающих газов. Все должно быть рассчитано так, чтобы газовая завеса, проникая в лес, уничтожала там все живое. Начальник артиллерии и специалисты, компетентные в такого рода операциях, должны обеспечить достаточное количество газов». Приказ № 171 был отменен 19 июля в связи с резким противодействием многих большевистских руководителей такой форме «искоренения» [20].

К июлю 1921 года военные власти и органы ЧК уже приготовили семь концентрационных лагерей, где, согласно пока еще не полным данным, было размещено по меньшей мере 50 000 человек, главным образом стариков, женщин и детей, «заложников» и членов семей крестьян-дезертиров. Обстановка в этих лагерях была ужасающей: там свирепствовали тиф и холера, и полуодетые узники страдали от всех возможных бед. Летом 1921 года дал о себе знать голод. Смертность к осени поднялась до 15–20% в месяц! К 1 сентября 1921 года осталось некоторое количество разрозненных банд, в которых едва можно было насчитать до тысячи вооруженных людей. Напомним, что в феврале число повстанцев доходило до 40 тысяч. С крестьянской армией Антонова было покончено [Сам Антонов погиб летом 1922 года, попав вместе с несколькими оставшимися верными ему людьми в чекистскую засаду. (Прим. ред.)]. Начиная с ноября 1921 года многие тысячи заключенных из числа наиболее работоспособных вывозились из «усмиренных» деревень и сел в концентрационные лагеря на север России, в Архангельск и Холмогоры [21].

Судя по ежедневным сводкам ЧК большевистскому руководству, «наведение революционного порядка» на селе продолжалось во многих регионах — на Украине, в Западной Сибири, губерниях Поволжья, на Кавказе — по крайней мере, до второй половины 1922 года. Навыки, полученные в предшествующие годы, сохранились, и, хотя продразверстка и связанные с ней реквизиции были официально отменены в марте 1921 года, заменивший их продналог нередко взимался с прежней свирепостью. Нормы налога, взвинченные в связи с тяжелым положением в сельском хозяйстве в 1921 году, поддерживали постоянное напряжение в деревнях, где у многих крестьян еще сохранялось оружие.

Передавая свои впечатления о поездке в Тульскую, Орловскую и Воронежскую губернии в мае 1921 года, заместитель наркома сельского хозяйства Николай Осинский писал об убеждении местных функционеров в том, что к осени реквизиции возобновятся. Местные власти «смотрят на крестьян как на прирожденных саботажников» [22].

Из доклада председателя полномочной «пятерки» о карательных мерах против бандитов Тамбовской области.
10.7.1921.

«Операции по очистке селений Курдюковской волости начались 27-го июня с деревни Осиновки, являвшейся ранее частым местом пребывания банд. Настроение крестьян к прибывшим для операции отрядам — недоверчиво выжидательное: банды не выдавали, на все задаваемые вопросы отвечали незнанием.

Было взято 40 заложников, селение объявлено на осадном положении, изданы приказы, устанавливающие 2-часовой срок для выдачи бандитов и оружия с предупреждением — за невыполнение будут расстреляны заложники. На общем собрании крестьяне заметно стали колебаться, но не решались принять активное участие в оказании помощи по изъятию бандитов. По-видимому, они мало верили в то, что приказы о расстреле будут приводиться в исполнение. По истечении установленного срока был расстрелян 21 заложник в присутствии схода крестьян. Публичный расстрел, обставленный со всеми формальностями, в присутствии всех членов «пятерки», уполномоченных, комсостава частей и пр., произвел потрясающее впечатление на крестьян <…>.

Что касается д[еревни] Кареевки, где ввиду удобного территориального положения было удобное место для постоянного пребывания бандитов <…>, «пятеркой» было решено уничтожить данное селение, выселив поголовно все население и конфисковав их имущество, за исключением семей красноармейцев, которые были переселены в село Курдюки и размещены в избах, изъятых у бандитских семей. Строго после изъятия ценных материалов — оконных рам, сеялок, срубов, и др. — деревня была зажжена <…>.

3 июля приступили к операции в с. Богословкэ. Редко где приходилось видеть столь замкнутое и сорганизованное крестьянство. При беседе с крестьянами от малого до старика, убеленного сединами, все как один по вопросу о бандитах отговаривались полным незнанием и даже с вопрошающим удивлением отвечали: «У нас нет бандитов»; «Когда-то проезжали мимо, но даже хорошо не знаем, были ли то бандиты или кто другой, мы живем мирно, никого не беспокоим и никого не знаем».

Были повторены те же приемы, какие и в Осиновке, взяты заложники в количестве 58 человек. 4 июля была расстреляна первая партия в 21 человек, 5 июля — в 15 человек, изъято 60 семей бандитских — до 200 человек. В конечном результате перелом был достигнут, крестьянство бросилось ловить бандитов и отыскивать скрытое оружие <…>.

Окончательная чистка упомянутых сел и деревень была закончена 6 июля, результаты каковой сказались не только на районе двух волостей, прилегающих к ним, — явка бандитского элемента продолжается.

Председатель полномочной «пятерки»
Усконин» [23]
Чтобы улучшить сбор налога в Сибири, регионе, который должен был поставить большую часть сельскохозяйственных продуктов в момент, когда приволжские губернии были поражены голодом, Феликс Дзержинский в декабре 1921 года был командирован в Сибирь как чрезвычайный уполномоченный. Он ввел в дело «летучие революционные трибуналы», разъезжавшие по селам и приговаривавшие тут же, на месте, крестьян, не сдавших продналог, к тюрьме или лагерю [24]. Как и реквизиционные отряды, эти трибуналы при поддержке «налоговых отрядов» допускали столько злоупотреблений, что сам председатель Верховного трибунала Николай Крыленко вынужден был направить специальную комиссию для расследования действия этих органов, опиравшихся на авторитет шефа ВЧК. Из Омска один из инспекторов комиссии доносил 14 февраля 1922 года: «Злоупотребления реквизиционных отрядов достигли невообразимого уровня. Практикуется систематически содержание арестованных крестьян в неотапливаемых амбарах, применяются порки, угрозы расстрелом. Не сдавших полностью налог гонят связанными и босиком по главной улице деревни и затем запирают в холодный амбар. Избивают женщин вплоть до потери ими сознания, опускают их нагишом в выдолбленные в снегу ямы…»

Напряжение во всех губерниях не ослабевало. Вот выдержки из сводки политической полиции за октябрь 1922 года, через полтора года после начала НЭПа:
«В Псковской губернии на продналог пойдет более 2/3 урожая. Четыре уезда восстали. <…> В Новгородской губернии сбора продналога не выполним, несмотря на 25-процентное понижение ставок, из-за неурожая. В Рязанской и Тверской губерниях выполнение 100% продналога обрекает крестьян на голод. <…> В городе Новониколаевске Томской губернии развивается голод, и крестьяне для своего пропитания заготовляют на зиму траву и корни. <…> Но все эти факты бледнеют рядом с сообщениями из Киевской губернии о массовых самоубийствах крестьян вследствие непосильности продналоговых ставок и конфискации оружия. Голод, постигший ряд районов, убивает в крестьянах всякие надежды на будущее» [25].
И все же осенью 1922 года случилось худшее. После двухлетнего голода выжившие ссыпали в закрома урожай, который позволил бы им пережить зиму, при условии, что нормы продналога будут уменьшены. «В этом году урожай зерновых обещает быть ниже среднего уровня десяти последних лет», — такими словами 2 июля 1921 года в газете «Правда» в первый раз на последней полосе, в коротенькой заметке, было упомянуто об обострении «проблемы продовольствия» на «фронте земледелия». Десятью днями позже в обращении Президиума ВЦИК от 12 июля «Ко всем гражданам РСФСР», подписанном председателем ВЦИК Михаилом Калининым, признавалось, что «во многих районах засуха этого года уничтожила посевы». Следом Центральный Комитет РКП(б) принял обращение Задачи партии в борьбе с голодом, появившееся в «Правде» 21 июля. «Бедствие, — объяснялось в обращении, — является результатом не только засухи этого года. Оно подготовлено и обусловлено прошлой историей, отсталостью нашего сельского хозяйства, неорганизованностью, низким уровнем сельскохозяйственных знаний, низкой техникой, отсталыми формами севооборота. Оно усилено результатами войны и блокады, не прекращающейся борьбой против нас помещиков, капиталистов и их слуг; оно и сейчас усугубляется выполнителями воли организаций, враждебных Советской России и всему ее трудящемуся населению» [26].

В долгом перечислении причин этого бедствия, которое еще не осмеливались назвать его подлинным именем, был пропущен самый важный фактор: политика реквизиций и грабежей, которую годами проводили в отношении и так уже ослабленного сельского хозяйства. Руководители затронутых голодом губерний, собранные в Москве в июне 1921 года, в один голос обвиняли правительство и всесильный Наркомат продовольствия в провоцировании голода. Представитель Самарской губернии, некто Вавилин, заявил, что губернский комитет по продовольствию с самого начала продразверстки давал дутые цифры при оценке урожая.

Несмотря на скудный урожай 1920 года, тогда реквизировано было десять миллионов пудов зерна. Взяли все резервы, даже семенной фонд будущего урожая. В январе 1921 года многим крестьянам было нечем кормиться. С февраля начала расти смертность. В течение двух-трех месяцев в Самарской губернии не прекращались крестьянские волнения. «Сегодня, — объяснял собравшимся тот же Вавилин, — больше не идет речь о восстаниях. Мы столкнулись с совершенно новым явлением: тысячные толпы голодных людей осаждают исполкомы Советов или комитеты партии. Молча, целыми днями, стоят и лежат они у дверей словно в ожидании чудесного появления кормежки. И нельзя разгонять эту толпу, где каждый день умирают десятки человек. <…> Уже сейчас в Самарской губернии более 900 тысяч голодающих. <…> Нет бунтов, а есть более сложные явления: тысячные голодные толпы осаждают уездисполком и терпеливо ждут. Никакие уговоры не действуют, многие тут же от истощения умирают» [27].

Из донесений ЧК и военного командования можно заключить, что первые признаки голода появились во многих регионах уже в 1919 году. В течение всего 1920 года ситуация неуклонно ухудшалась. В своих секретных сводках, прекрасно осведомленные об истинном положении дел органы ЧК, Наркомата земледелия, Наркомата продовольствия вели с лета 1920 года счет «голодным» уездам и губерниям. В одной из таких сводок, в январе 1921 года, среди причин голода в Тамбовской губернии назван «разгул» реквизиций 1920 года. Для простых людей было очевидно (и об этом свидетельствуют чекистские донесения о настроениях в обществе), что «советская власть хочет голодом сломать тех крестьян, кто ей противится». Прекрасно осведомленное о неизбежных последствиях своей политики реквизиций, правительство тем не менее не принимало никаких мер. Даже тогда, когда голод охватил уже немалое количество губерний, Ленин и Молотов в телеграмме, отправленной партийным руководителям на местах 30 июля 1921 года, требовали неуклонного взимания продналога, рекомендуя применять для этого «всю карательную власть государственного аппарата» [28].

Интеллигенция, осознавая позицию правительства, намеренного любой ценой продолжать свою политику давления на деревню, и представляя себе размах продовольственной катастрофы, решила мобилизовать свои силы. В июне 1921 года группа агрономов, экономистов, университетских преподавателей, общественных деятелей разных направлений объявила о создании Всероссийского общественного комитета борьбы с голодом. Среди первых членов этого комитета фигурировали видные экономисты Кондратьев и бывший министр продовольствия Временного правительства Проко-пович, близкая к Максиму Горькому известная общественная деятельница и журналистка Кускова, академики, писатели, врачи. Благодаря содействию Горького, пользовавшегося влиянием в большевистских кругах, делегация комитета была принята Львом Каменевым в середине июля 1921 года (Ленин отказался встретиться с делегацией). После этой встречи Ленин, всегда настороженно относившийся к излишней «сентиментальности» некоторых большевистских руководителей, послал записку своим коллегам по Политбюро: «Строго обезвредить Кускову. <…> От Кусковой возьмем имя, подпись, пару вагонов от тех, кто ей (и эдаким) сочувствует. Больше ни-че-го» [29].

В конце концов члены Комитета смогли убедить большевистское руководство в своей полезности. Представители русской науки, культуры, литературы, известные на Западе, они в большинстве своем принимали активное участие в организации помощи голодающим еще в 1891 году. Помимо этого, у них были многочисленные связи с зарубежным интеллектуальным миром, они пользовались доверием и могли служить надежным гарантом правильного распределения возможной международной помощи. Они были готовы исполнить свой долг, но настаивали на том, чтобы Комитету был придан официальный статус.

21 июля 1921 года после трех дней дебатов в Политбюро большевистское правительство приняло декрет об организации Комитета. Он получил официальное название Всероссийский комитет помощи голодающим и должен был действовать под эгидой Красного Креста. Комитет имел право добывать в России и за границей продовольствие, фураж, медикаменты, распределять помощь среди нуждающегося населения, пользоваться транспортными средствами для доставки этих продуктов, организовывать бесплатное питание, учреждать местные комитеты и отделения, «беспрепятственно сноситься с заграничными организациями и фондами» и даже «участвовать в обсуждении мер, предпринимаемых центральными и местными властями, относящихся, по мнению комитета, к вопросу борьбы с голодом» [30]. Ни в один из моментов советской истории никакая общественная организация не наделялась подобными правами. Можно сказать, что государство поступилось своими принципами, но эта мера была вполне адекватна тому кризисному положению, в котором находилась страна спустя четыре месяца после официального объявления НЭПа, делавшего лишь первые шаги.

Комитет обратился к главе Православной Церкви патриарху Тихону, который сразу же создал Всероссийский церковный комитет помощи голодающим. 7 июля 1921 года во всех российских храмах читали пастырское послание патриарха: «Падаль стала пищей голодающих, и даже эту пищу трудно найти. Плач и стенания доносятся со всех сторон. Уже доходят и до каннибализма… Протяните руку помощи вашим братьям и сестрам! С согласия верующих вы можете жертвовать на нужды голодающих церковные драгоценности и предметы, не имеющие богослужебного употребления, кольца, цепи, браслеты, оклады икон и т. д.»

Получив поддержку Церкви, Всероссийский комитет помощи голодающим вступил в контакты с различными международными организациями, такими, как Красный Крест, Квакеры, Американская ассоциация помощи (ARA), которые откликнулись на просьбы о помощи. Тем не менее сотрудничество между властями и Комитетом длилось чуть больше месяца: 27 августа 1921 года Комитет был распущен. За шесть дней до этого правительство подписало соглашение с представителем Американской ассоциации помощи, возглавляемой Эдгаром Гувером. Теперь, когда в Россию пошли первые грузы ARA, Комитет сыграл свою роль: «имя и подпись» Кусковой послужили большевикам. И хватит.

«Предлагаю сегодня же, — писал Ленин в записке, — в пятницу 26.8, распустить «Кукиш» [Так цинично Ленин называл Всероссийский комитет помощи голодающим. (Прим. ред.)]. <…> Прокоповича сегодня же арестовать по обвинению в противоправительственной речи <…> и продержать месяца три. <…> Остальных членов «Кукиша» тотчас же, сегодня же, выслать из Москвы, разместив по одному в уездных городах, по возможности без железных дорог, под надзор. <…> Напечатаем завтра же пять строк короткого, сухого правительственного сообщения: Распущен за нежелание работать. Газетам дадим директиву: завтра же начать на сотни ладов высмеивать «Кукишей». Баричи, белогвардейцы, хотели прокатиться за границу, не хотели ехать на места. Изо всех сил их высмеивать и травить не реже одного раза в неделю в течение двух месяцев» [31].

Буквально следуя этой инструкции, пресса накинулась на шесть десятков известных представителей интеллигенции, входивших в Комитет. Заголовки статей показывают, каков был характер этой травли: «Не играйте с голодом!» («Правда», 30 августа); «Они спекулируют на голоде!» («Коммунистический труд», 31 августа); «Комитет помощи… контрреволюции» («Известия», 30 августа). В беседе с одним из тех, кто высказывался в защиту арестованных и сосланных членов Комитета, заместитель Дзержинского, Уншлихт, заявил без обиняков: «Вы говорите, что Комитет не сделал ни одного нелояльного шага. Это — верно. Но он являлся центром притяжения для русского общества. Это мы не можем допустить. Знаете, когда нераспустившуюся вербу опустят в стакан с водой, она начинает быстро распускаться. Так же быстро начал обрастать старой общественностью и «Комитет». <…> Вербу надо было выбросить из воды и растоптать» [32].

Вместо Комитета правительство создало Комиссию помощи голодающим (известную как Помгол), громоздкую бюрократическую организацию, составленную из функционеров различных народных комиссариатов, весьма неэффективную и коррумпированную. При самом сильном голоде летом 1922 года, который охватил чуть ли не 30 миллионов человек, Комиссия оказывала, и довольно нерегулярно, продовольственную помощь лишь 3 миллионам лиц. Что же касается ARA, Квакеров, Красного Креста, они обеспечивали питанием около 11 миллионов в день. Несмотря на такую международную помощь, голод 1921–1922 годов унес по меньшей мере 5 миллионов жизней, при том что голодало в общей сложности 29 миллионов человек [33]. Последний страшный голод в дореволюционной России, обрушившийся на страну в 1891 году и охвативший примерно те же регионы (Среднюю и Нижнюю Волгу и часть Казахстана), унес с собой от 400 до 500 тысяч человек. Но тогда государство и общество соревновались между собой в оказании помощи голодающим. Юный помощник присяжного поверенного Владимир Ульянов жил в начале девяностых годов в Самаре, центре наиболее пострадавшей в 1891 году от голода губернии. Он оказался единственным представителем местной интеллигенции, не только не принявшим никакого участия в организации помощи голодающим, но и категорически возражавшим против такой помощи. Как вспоминал один из его друзей, «Владимир Ильич имел мужество открыто заявить, что последствия голода — нарождение промышленного пролетариата, этого могильщика буржуазного строя, — явление прогрессивное.<…> Голод, разрушая крестьянское хозяйство, двигает нас к нашей конечной цели, к социализму через капитализм. Голод одновременно разбивает веру не только в царя, но и в Бога» [34].

Через тридцать лет юный помощник присяжного поверенного, став главой большевистского государства, повторил ту же мысль: голод может и должен послужить делу нанесения «смертельного удара в голову врага». Этим врагом являлась Церковь. «Электричество заменит бога. Дайте крестьянину возможность молиться электричеству, и он поверит в могущество властей более, чем в могущество бога», — говорил Ленин в 1918 году во время дискуссии с Леонидом Красиным об электрификации России. С самого прихода большевиков к власти отношения между ними и Православной Церковью постоянно ухудшались. 23 января 1918 года в официальном правительственном органе «Газете рабочего и крестьянского правительства» появился Декрет об отделении церкви от государства и школы от церкви, провозглашавший свободу совести и культов, а также объявлявший о предстоящей национализации церковного имущества. Против этого посягательства на Православную Церковь резко протестовал патриарх Тихон в четырех посланиях к верующим. большевики учащали провокации, подвергая «экспертизе» православные реликвии — мощи святых, организовывая в дни церковных праздников «антирелигиозные карнавалы», требуя превращения Троице-Сергиевой Лавры, где хранились мощи святого Сергия Радонежского, в музей атеизма. В атмосфере, когда многие архиереи и священники были арестованы за противодействие этим провокациям, большевики по инициативе Ленина использовали голод как предлог для нанесения решающего удара по Церкви.

26 февраля 1922 года в «Известиях» было опубликовано постановление ВЦИК, в котором предлагалось «местным Советам в месячный срок со дня опубликования сего постановления изъять из церковных имуществ <…> все драгоценные предметы из золота, серебра и камней, изъятие коих не может существенно затронуть интересы культа, и передать в органы Наркомфина, со специальным назначением в фонд Центральной комиссии помощи голодающим». Операции по изъятию ценностей начались в первые дни марта и сопровождались повсюду многочисленными столкновениями между членами комиссий по изъятию и верующими. Самый крупный из таких инцидентов произошел 15 марта 1922 года в Шуе, маленьком промышленном городе вблизи Иваново-Вознесенска, где войска открыли огонь по толпе, убив двенадцать человек. Ленин сейчас же воспользовался этим убийством, чтобы усилить антирелигиозную кампанию.

В строго секретном письме («просьба ни в коем случае копий не снимать») от 19 марта, адресованном членам Политбюро, он с обычным для него цинизмом объясняет, каким образом голод может помочь нанести «смертельный удар врагу»:

«По поводу происшествия в Шуе, которое уже поставлено на обсуждение Политбюро, мне кажется, необходимо принять сейчас же твердое решение в связи с общим планом в данном направлении <…>.

Если сопоставить то, что сообщают газеты об отношении духовенства к декрету об изъятии церковных ценностей, а затем то, что нам известно о нелегальном воззвании патриарха Тихона, то станет совершенно ясно, что черносотенное духовенство во главе со своим вождем совершенно обдуманно проводит план дать нам решающее сражение именно в данный момент <…>.

Я думаю, что здесь наш противник делает громадную стратегическую ошибку, пытаясь втянуть нас в решительную борьбу тогда, когда она для него особенно безнадежна и особенно невыгодна, наоборот, для нас именно данный момент представляет из себя не только исключительно благоприятный, но и вообще единственный момент, когда мы имеем 99 из 100 шансов на полный успех разбить неприятеля наголову и обеспечить за собой необходимые для нас позиции на много десятилетий. Именно теперь и только теперь, когда в голодных местностях едят людей, и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и потому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией и не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления. Именно теперь и только теперь громадное большинство крестьянской массы будет либо за нас, либо, во всяком случае, будет не в состоянии поддержать сколько-нибудь решительно ту горстку черносотенного духовенства и реакционного городского мещанства <…>.

Мы можем обеспечить себе фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (надо вспомнить гигантские богатства некоторых монастырей и лавр). Без этого фонда никакая государственная работа вообще, никакое хозяйственное строительство, в частности, и никакое отстаивание своей позиции в Генуе, в особенности, совершенно немыслимы <…>.

А сделать это с успехом можно только теперь. Все соображения указывают на то, что позже сделать нам этого не удастся, ибо никакой иной момент, кроме отчаянного голода, не даст нам такого настроения широких крестьянских масс, который бы либо обеспечивал нам сочувствие этой массы, либо, по крайней мере, обеспечил бы нам нейтрализирование этих масс <…>.

Поэтому я прихожу к безусловному выводу, что мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий.

Самую кампанию проведения этого плана представляю себе следующим образом:

Официально выступать с какими бы то ни было мероприятиями должен только тов. Калинин, — никогда и ни в коем случае не должен выступать ни в печати, ни иным образом перед публикой тов. Троцкий <…>.

В Шую послать одного из самых энергичных, толковых и распорядительных членов ВЦИК (лучше одного, чем нескольких), причем дать ему словесную инструкцию через одного из членов Политбюро. Эта инструкция должна сводиться к тому, чтобы он в Шуе арестовал, как можно больше — не меньше, чем несколько десятков представителей местного духовенства, местного мещанства и местной буржуазии — по подозрению в прямом или косвенном участии в деле насильственного сопротивления декрету об изъятии церковных ценностей. Тотчас по окончании этой работы он должен приехать в Москву и лично сделать доклад на полном собрании Политбюро. На основании этого доклада Политбюро дает детальную директиву судебным властям, тоже устную, чтобы процесс против шуйских мятежников, сопротивляющихся помощи голодающим, был проведен с максимальной быстротой и закончился не иначе, как расстрелом очень большого числа самых влиятельных и опасных черносотенцев г. Шуи, а по возможности, также и не только этого города, а и Москвы и нескольких других духовных центров <…>

Чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше: надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать <…>» [35].

Как свидетельствуют еженедельные сводки политической полиции, кампания по изъятию церковных ценностей, достигшая своего апогея в марте, апреле и мае 1922 года, вызвала 1414 зарегистрированных инцидентов и привела к аресту многих тысяч священников, монахов и монахинь. Церковные источники приводят другие данные: 2691 священник, 1962 монаха, 3447 монахинь были убиты в 1922 году [36]. Правительство организовало многочисленные судебные процессы над служителями Церкви в Москве, Иваново-Вознесенске, Шуе, Смоленске, Петрограде. С 22 марта, через неделю после событий в Шуе, Политбюро наметило, согласно указаниям Ленина, ряд мер: «Синод и патриарха арестовать не сейчас, но через две-три недели. Обнародовать обстоятельства событий в Шуе. Провести через неделю судебный процесс над священниками и мирянами Шуи. Зачинщиков приговорить к расстрелу» [37]. В записке Политбюро Дзержинский указывал: «Патриарх и его банда <…> открыто противодействуют изъятию церковного имущества. <…> Сейчас уже более чем достаточно оснований для ареста Тихона и наиболее реакционных членов Синода. ГПУ полагает что: 1) арест Синода и патриарха вполне своевременен; 2) избрание нового синода не должно быть допущено; 3) всякий священник, сопротивляющийся изъятию церковных ценностей, должен быть отнесен к врагам народа и отправлен в наиболее пострадавшие от голода районы Поволжья <…>» [38].

В Петрограде 76 священников и мирян были приговорены к заключению в лагерь, а четверо: митрополит Вениамин, очень популярный в народе, всегда стремившийся оградить Церковь от политики; архимандрит Сергий, избранный в 1917 году, бывший член Государственной думы; профессор Новицкий и адвокат Ковшаров — расстреляны. В Москве приговорили к заключению в лагерь 148 священников и мирян, а шестерых расстреляли. Патриарх Тихон был помещен под строгий надзор ГПУ в Донской монастырь в Москве.

Через несколько недель после этих судилищ, 6 июня 1922 года, начался грандиозный открытый судебный процесс, сообщения о котором появились в прессе еще 28 февраля (на следующий день после ареста 34 руководителей партии эсеров). Судили партию эсеров. Подсудимые обвинялись в том, что вели «активные контрреволюционные и террористические действия против советского правительства». Среди этих действий фигурировали такие, как покушение на Ленина 31 августа 1918 года и «политическое руководство» крестьянским восстанием в Тамбовской губернии. Согласно практике, получившей в дальнейшем широкое распространение на процессах 30-х годов, на скамье подсудимых находилась разношерстная группа: руководители партии, среди которых были 12 членов ЦК во главе с Абрамом Гоцем и Дмитрием Донским, и агенты-провокаторы, чья задача была изобличать товарищей по процессу и «исповедоваться в своих преступлениях». Этот процесс позволил также, как пишет Элен Каррер д'Энкос, опробовать следующую «методику обвинений: исходя из точно установленного факта, что с 1918 года эсеры были в оппозиции к большевистскому самодержавию, делается принципиальный вывод, что всякая оппозиция обязательно прибегает, как к последнему средству, к сотрудничеству с международной буржуазией» [39].

В результате этой театрализованной пародии на суд, во время которой власти вывели на сцену многочисленные народные манифестации с требованиями смертной казни для «террористов», 11 руководителей партии эсеров были приговорены 7 августа 1922 года к «высшей мере». Но протесты международной общественности, мобилизованной русскими социалистами-эмигрантами, и опасения, что деревня, где еще жив был «эсеровский дух», опять забунтует, привели к тому, что исполнение приговора было приостановлено с условием, что партия эсеров прекратит свою «подпольно-конспиративную работу и вооруженную борьбу». В январе 1924 года смертные приговоры были заменены на пятилетнее заключение в лагерях. Однако никто из осужденных так и не вышел из этих лагерей на свободу. Все они погибли в середине 30-х годов, когда большевистское руководство уже не беспокоили ни протесты мировой общественности, ни возможность крестьянских волнений.

К процессу эсеров был подготовлен новый Уголовный кодекс, вступивший в действие 1 июня 1922 года. Ленин внимательно следил за разработкой этого кодекса, которому предстояло легализировать насилие по отношению к политическим противникам, ведь та быстрота расправы, которая оправдывалась гражданской войной, теперь официально не могла быть одобрена. Первые наброски, переданные Ленину, вызвали с его стороны замечания, которые он адресовал народному комиссару юстиции Курскому в письме от 15 мая 1922 года: «По-моему, надо расширить применение расстрела (с заменой высылкой за границу) ко всем видам деятельности меньшевиков, эсеров и т. п.; найти формулировку, ставящую эти деяния в связь с международной буржуазией» [40]. Через два дня Ленин снова обращается к Курскому: «Т. Курский! В дополнение к нашей беседе посылаю вам набросок дополнительного параграфа Уголовного кодекса. <…> Основная мысль, надеюсь, ясна: открыто выставить принципиальное и политически правдивое (а не только юридически узкое) положение, мотивирующее суть и оправдание террора, его необходимость, его пределы. Суд должен не устранить террор; обещать это было бы самообманом или обманом, а обосновать и узаконить его принципиально, ясно, без фальши и без прикрас. Формулировать надо как можно шире, ибо только революционное правосознание и революционная совесть поставят условия применения на деле, более или менее широко» [41].

В соответствии с этими ленинскими инструкциями Уголовный кодекс определял контрреволюционное преступление как «всякое действие, направленное к свержению, подрыву или ослаблению власти рабоче-крестьянских Советов, установленной пролетарской революцией», а также как всякое действие, представляющее собой «оказание каким бы то ни было способом помощи части международной буржуазии, активно враждебной коммунистической системе, идущей на смену капиталистической, и пытающейся свергнуть ее силой, военной интервенцией, блокадой, шпионажем, финансированием прессы и другими подобными средствами».

Приговор к смертной казни мог последовать не только за всякое действие (массовые волнения, мятеж, саботаж, шпионаж и т. п.), но и за подготовку к таким действиям. Даже «пропаганда, способствующая международной буржуазии», рассматривалась как контрреволюционное преступление, влекущее за собой лишение свободы «на срок не менее трех лет» или высылку за границу навсегда.

К мерам по легализации политического насилия можно отнести и внешнюю реорганизацию политической полиции, предпринятую в начале 1922 года. 6 февраля была упразднена ВЧК, на смену ей пришло ГПУ — Государственное политическое управление, подведомственное Наркомату внутренних дел. Изменилось только наименование — сфера деятельности и структура остались те же, ярко демонстрируя преемственность организации. Что же означала перемена этикетки? ВЧК была чрезвычайной комиссией, в самом этом названии подчеркивался временный характер ее существования и оправдание этого существования. ГПУ же указывало на то, что государство должно располагать нормальным, постоянно действующим институтом политического контроля и репрессий. За переменой наименования вырисовывались легализация и придание постоянного статуса террору как способу разрешения конфликтов между государством и обществом.

Одно из небывалых доселе положений нового Уголовного кодекса — изгнание навечно за пределы страны и немедленный расстрел в случае несанкционированного возвращения. Эта мера применялась в ходе грандиозной операции по высылке за границу начиная с осени 1922 года двухсот с лишним широко известных интеллектуалов, подозреваемых в оппозиции к большевизму, среди которых были все те, кто принимал участие в деятельности Всероссийского комитета помощи голодающим, ликвидированного 27 июля 1921 года.

19 мая 1922 года Ленин направляет Дзержинскому письмо, в котором излагает обширный план высылки за границу «писателей и профессоров, помогающих контрреволюции». «Надо это подготовить тщательнее. Без подготовки мы наглупим, — пишет Ленин. — Собрать совещание Мессинга, Манцева и еще кое-кого в Москве. Обязать членов Политбюро уделять 2–3 часа в неделю на просмотр ряда изданий и книг. <…> Собрать систематические сведения о политическом стаже, работе и литературной деятельности профессоров и писателей».

И Ленин показывает пример: «Вот… питерский журнал Экономист»… Это, по-моему, явный центр белогвардейцев. В № 3 (только третьем!!! это nota bene!) напечатан на обложке список сотрудников. Это, я думаю, почти все — законнейшие кандидаты на высылку за границу.

Всё это явные контрреволюционеры, пособники Антанты, организация ее слуг и шпионов и растлителей учащейся молодежи. Надо поставить дело так, чтобы этих «военных шпионов» изловить и излавливать постоянно и систематически и высылать за границу» [42].

С 22 мая специальная комиссия, в которую вошли Каменев, Курский и два заместителя Дзержинского, Уншлихт и Манцев, работала по поручению Политбюро над составлением списков интеллигентов для ареста и последующей высылки за границу. Первыми к высылке в июне 1922 года были намечены двое наиболее активных деятелей бывшего Комитета помощи голодающим — Сергей Прокопо-вич и Екатерина Кускова. Первая группа, состоявшая из 160 известных общественных деятелей, философов, писателей, историков, профессоров университетов, арестованных 16 и 17 августа, в сентябре 1922 года была отправлена на немецком пароходе в вечное изгнание. Среди них были уже приобретшие мировую известность Николай Бердяев, Семен Франк, Николай Лосский, Лев Карсавин, Федор Степун, Сергей Трубецкой, Александр Изгоев, Иван Лапшин, Михаил Осоргин, Александр Кизеветтер… Каждый обязан был подписать документ, указывающий, что в случае возвращения в РСФСР он будет немедленно расстрелян. Каждому высылаемому позволялось взять с собой одно зимнее пальто, одно летнее, костюм, две смены нательного белья, две сорочки и две ночные рубашки, две пары кальсон, две пары обуви! Кроме этих личных вещей, каждый высылаемый имел право на вывоз суммы, не превышающей эквивалент 20 американских долларов.

Параллельно с этими высылками ГПУ продолжало регистрацию всех подозрительных представителей интеллигенции, не являвшихся столь крупными фигурами; они могли быть осуждены либо на административную высылку в «определенные местности РСФСР», узаконенную декретом ВЦИК от 10 августа 1922 года, либо на заключение в концентрационный лагерь. 5 сентября 1922 года Дзержинский пишет своему заместителю Уншлихту:
«Т. Уншлихт! У нас в области составления списков на интеллигенцию большое кустарничество. У нас нет с отъездом Агранова лица, достаточно компетентного, который этим делом занимался бы сейчас. Зарайский слишком мал для руководителя. Мне кажется, что дело не двинется, если не возьмет этого на себя сам т. Менжинский. <…>

Необходимо выработать план, постоянно коррегируя его и дополняя. Надо всю интеллигенцию разбить по группам.

Примерно:

1) Беллетристы, 2) Публицисты и политики, З) Экономисты (здесь необходимы подгруппы): а) финансисты; б) топливники; в) торговля; д) кооперация и тд. 4) Техники (здесь тоже подгруппы): а) инженеры; б) агрономы; в) врачи — и т. д. 5) Профессора и преподаватели и т. д. и т. д.

Сведения должны собираться всеми нашими отделами и стекаться в отдел по интеллигенции. На каждого интеллигента должно быть дело <…>.

Надо всегда помнить, что задачей нашего отдела должен быть не только арест или высылка, а содействие выпрямлению линии по отношению к спецам, т. е. внесение в их ряды разложения и выдвигания тех, кто готов без оговорок поддержать Советскую власть» [43]
Через несколько дней Ленин адресовал Сталину пространный меморандум, в котором с маниакальным смакованием подробностей перечислялись мероприятия по «окончательной очистке» России от всех социалистов, интеллигентов, либералов и других «господ»:
«К вопросу о высылке из России меньшевиков, народных социалистов, кадетов и т. п., я бы хотел задать несколько вопросов ввиду того, что эта операция, начатая до моего отпуска, не закончена и сейчас. Решено ли искоренить всех энесов? Пешехонова, Мякотина, Горнфельда? Петришева и других? По-моему, всех выслать. Вреднее всякого эсера, ибо ловчее. То же Потресов, Изгоев и все сотрудники «Экономиста» (Озеров и многие, многие другие). Меньшевики Розанов (врач, хитрый), Вигдорчик (Микуло или как-то в этом роде), Любовь Николаевна Радченко и ее молодая дочь (понаслышке злейшие враги большевизма); Н. А. Рожков (надо его выслать; неисправим) <…>.

Комиссия под надзором Манцева, Мессинга должна представить списки и надо бы несколько сот подобных господ выслать за границу безжалостно. Очистим Россию надолго <…>.

Всех авторов «Дома литераторов», Питерской «Мысли». Харьков обшарить, мы его не знаем, это для нас «заграница». Чистить надо резко, быстро, не позже конца процесса эсеров.

Обратите внимание на литераторов в Питере («Новая Русская Книга» № 4,1922, с. 37) и на список частных издательств (стр. 29). Это архи-важно!» [44].

Литература

1. В. Данилов, Т. Шанин, Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919-1921, Тамбов, 1994, с. 38-40.

2. РЦХИДНИ, 17/86/103/4; S. Singleton, The Tambov Revolt, «Slavic Review», № 3, 1966, p. 498-512; O. Radkey, The Unknown Civil War in Russia. A Study of the Green Movement in the Tambov Region, Stanford, 1976; O. Figes, Peasant Russia, Civil War, London, 1992.

3. В. Данилов, Т. Шанин, цит. соч., с. 63–64; Os. Radkey, op. cit., p. 122-126.

4. В.И. Ленин, ПСС, т. 51, с. 310.

5. М. Богданов, Разгром Западно-Сибирского кулацко-эсеровского мятежа, Тюмень, 1961.

6. РЦХИДНИ, 76/3/208/12.

7. Там же, 76/3/166/3.

8. V. Brovkin, Behind..., p. 392.

9. РЦХИДНИ, 76/3/167/23.

10. P. Avrich, La Tragedie de Cronstadt, Paris, Le Seuil, 1975, p. 153-183.

11. РЦХИДНИ, 76/3/167.

12. Кронштадт, 1921, документы, М., 1997, с. 15.

13. G. Leggett, op. cit., p. 328.

14. SA Malsagoff, An Island Hell: A Soviet Prison in the Far North, London, 1926, p. 45-46.

15. Кронштадт, 1921.., c. 367.

16. V. Brovkin, Behind., p. 400.

17.  A. Graziosi, At the Roots of Soviet Industrial Relations and Practices. Piatakov's Donbass in 1921, «Cahiers du Monde russe», vol. XXXVI (1–2), 1995 p. 95-138.

18. В. Данилов, Т. Шанин, цит. соч., с. 179–180.

19. Там же, с. 178–179-

20. Там же, с. 226–227.

21. ГАРФ, 393/89/182; 393/89/231; 393/89/295.

22. РЦХИДНИ, 5/2/244/1.

23. В. Данилов, Т. Шанин, с. 218.

24. Там же, 17/87/164; 76/3/237.

25. Там же, 17/87/296/35–36.

26. «Правда», 21 июля 1921 г.; М. Heller, Premier avertissement: un coup de fouet.L'histoire de I'expulsion des personnalites culturelles hors de I'Union Sovietique en 1922, «Cahiersdu Monde russeet sovietique», XX (2), avril–juin 1979, p. 131 – 172.

27.ГАРФ, 1064/1/1/33.

28. РЦХИДНИ, 2/1/26847.

29. Ленинский сборник, XXXVI, с. 287.

30. М. Heller, art. cit., p. 143.

31. Ibid., p. 148–149.

32. Ibid, p. 151.

33.  S. Adamets, Catastrophes demographiques enRussie sovietique en 1918– 1923 (These de Doctorat, EHESS, decembre 1995), p. 191.

34. А Беляков, Юность вождя, М., I960, с. 80–82, цит. по: М. Heller, art. cit., p. 134.

35. РЦХИДНИ, 2/1/22947/1-4.

36.  Русская Православная церковь и коммунистическое государство, 1917-1941, М.,1996, с. 69.

37. РЦХИДНИ, 17/3/284/9.

38. Там же, 5/2/48/36.

39. Н. Carrere d'Encausse, Le Malheurrusse. Essai sur le meurtre politique, Paris, Fayard, 1988, p. 400.

40. В.И. Ленин, ПСС, т. 45, с. 189-

41. Там же, с. 190.

42. Там же, т. 6, с. 265–266.

43. РЦХИДНИ, 76/3/303.

44. Там же, 2/2/1338.

^

6. От передышки к «великому перелому»

С начала 1923 года и до конца 1927 года, т. ею на период около 5 лет в противостоянии советской власти и общества наступила кратковременная передышка. Большую часть партийных руководителей захватила борьба за власть — за то, кто станет преемником Ленина, умершего 21 января 1924 года, но полностью отстраненного от политической деятельности вследствие третьего удара ещё в марте 1923 года. В течение этих нескольких лет общество залечивало раны.

Крестьянство, составлявшее 85% населения страны, попыталось восстановить связи на внутреннем рынке, продавать свою продукцию и жить так, словно «наступило время крестьянской утопии», согласно формуле крупного историка русского крестьянства Михаэля Конфино. Эта «крестьянская утопия», названная большевиками эсеровщиной, т. е. «господством социал-революционного сознания», основывалась на четырех принципах, которые можно найти во всех аграрных программах разных десятилетий: это отмена помещичьего землевладения и раздел земли в зависимости от количества едоков; свобода пользования плодами своего труда; возможность торговать; и, наконец, создание крестьянского самоуправления — традиционной сельской общины; при этом представительство большевистского государства сводилось к сельским Советам, избираемым жителями нескольких деревень, и партийным ячейкам, по одной на каждые сто деревень!

Разрушенные в период с 1914 по 1922 год механизмы рынка, частично признанные властью, хотя и оцененные как знак отступления (в стране, где большинство составляло сельское население), снова начали действовать. Сезонная миграция в города, столь частая при прежней власти, также возобновилась; поскольку государственная индустрия пренебрегала сектором потребления, заметно расцвело ремесленничество, недоимки и голод в деревнях стали более редкими, крестьяне снова могли есть досыта.

Однако кажущееся затишье этих нескольких лет не могло снять глубокие противоречия между правящим режимом и обществом, не забывшим насилие, жертвой которого оно стало. У крестьян причин для недовольства было немало [1]. Закупочные цены на сельскохозяйственные продукты были очень низкими, не хватало фабричных товаров, которые при этом были дорогими, и, кроме того, давили непосильные налоги. Крестьяне чувствовали себя гражданами второго сорта, поскольку рабочие стали категорией привилегированной. Жаловались крестьяне и на многочисленные злоупотребления представителей Советского государства, получивших закалку в «школе военного коммунизма», и на произвол местных властей, одновременно впитавших черты русской традиции и следовавших практике террора последних лет. «Судебный, административный и местный милицейский аппарат были парализованы алкоголизмом, взяточничеством, бюрократизмом и общей грубостью нравов крестьянских масс» [2], — отмечалось в пространном докладе ГПУ «О соблюдении социалистической законности в деревнях» в конце 1925 года.

Осуждая наиболее кричащие нарушения законности представителями советской власти, многие большевистские руководители все равно считали деревню опасной terra incognita, «средой, кишащей кулацкими элементами, эсерами, попами, бывшими помещиками, которых еще не успели «убрать», по образному выражению руководителя ГПУ Тульской губернии» [3].

Как свидетельствуют документы отдела информации ГПУ, рабочий класс тоже оставался «под пристальным наблюдением». Эта социальная категория, менявшаяся в послевоенные годы, в период революции и гражданской войны, всегда подозревалась в сохранении связей с враждебным советской власти миром деревни. На каждом предприятии были свои тайные осведомители, следящие за «крестьянскими настроениями», которые рабочие, вернувшиеся из проведенного в деревне отпуска, могли занести в город. В докладах органов ГПУ рабочий класс делился на «враждебные элементы», находящиеся под влиянием контрреволюционных групп; на «политически отсталых», в основном недавно приехавших из деревень, а также на тех, которые еще могли стать «политически сознательными». Остановка работ на предприятиях и забастовки, весьма немногочисленные в эти годы большой безработицы и относительного улучшения уровня жизни тех, у кого была работа, были тщательно расследованы, а их вожаки арестованы.

Секретные документы ГПУ, сегодня частично ставшие доступными, показывают, что после нескольких лет ошеломляющего роста численности эта организация вдруг столкнулась с некоторыми трудностями, связанными с передышкой в волюнтаристской реорганизации общества. В 1924–1926 годах Дзержинскому пришлось твердо отстаивать свои позиции перед некоторыми руководителями, считавшими, что нужно ограничить численный состав органов ГПУ, дела которого шли на убыль. В первый и единственный раз вплоть до 195 3 года численный состав органов ГПУ был значительно сокращен. В 1921 году ЧК использовала 105 000 гражданских лиц и около 180 000 военных из различных войск специального назначения, включая пограничные войска, чекистов-железнодорожников, а также конвойные войска. В 1925 году эти части поредели, их численность уменьшилась приблизительно до 26 000 гражданских лиц и 63 000 военных. К этому числу следует прибавить 30 000 осведомителей, на которых нет данных за 1921 год в силу нынешнего состояния документации [4]. В декабре 1924 года Николай Бухарин написал Феликсу Дзержинскому: «Я полагаю, что мы должны как можно скорее перейти к более «либеральной» форме советской власти: меньше репрессий, больше законности, дискуссий, больше местной власти (под руководством партии naturaliter) и т. д.» [5].

Несколько месяцев спустя, 1 мая 1925 года, Николай Крыленко, возглавлявший в свое время судебный процесс над эсерами, направил в Политбюро длинную докладную записку, где он критиковал злоупотребления ОПТУ, которое, с его точки зрения, превысило полномочия, предписанные ему законом. Многие декреты, принятые в 1922–1923 годах, действительно ограничивали компетенцию ОПТУ делами о шпионской деятельности, бандитизме, фальшивомонетчиках, «контрреволюционерах [Митрополит Вениамин недавно канонизирован Русской Православной Церковью. (Прим ред.)]. В этих преступлениях ОПТУ было единственным судьей, и его специальная коллегия могла приговорить к ссылке и поселению под надзором (сроком до трех лет), к содержанию в лагере или даже к смертной казни. В 1924 году из 62 000 начатых ОГПУ дел немногим более 52 000 были проведены через обычный суд. ОГПУ оставило в своем ведении 9000 дел, что составляет значительную цифру, позволяющую сделать заключение о политической обстановке. По словам Николая Крыленко: «Условия жизни депортированных и сосланных на поселение в затерянные углы Сибири лиц, без малейших средств к существованию, ужасающи. Туда ссылают наряду с семидесятилетними стариками юношей восемнадцати-девятнадцати лет из учащейся молодежи, духовенство, старух, «принадлежащих к социально опасным элементам»».

Крыленко предложил ограничить категории «контрреволюционеров» только членами «политических партий, представляющих интересы буржуазии», чтобы избежать произвольного толкования этого термина службами ОГПУ [6].

Обеспокоенные такой критикой, Дзержинский и его помощники не могли не довести до сведения партийного руководства и, в частности, Сталина тревожные сообщения о сложных внутренних проблемах, а также об угрозе диверсий со стороны Польши, Франции и Японии. В докладе о своей деятельности в 1924 году ОГПУ рапортовало:
— арестовано 11 453 бандита, из которых 1858 были убиты;

— задержано 926 иностранцев (357 высланы из страны) и 1542 шпиона;

— предупреждено восстание белогвардейцев в Крыму (132 человека расстреляны по этому делу);

— проведена 81 операция против групп анархистов, в ходе которых осуществлено 266 арестов;

— ликвидировано 14 меньшевистских организаций (540 арестованных), б организаций правых эсеров (152 арестованных), 7 организаций левых эсеров (52 арестованных), 117 организаций различных интеллигентов (1360 арестованных), 24 организации монархистов (1245 арестованных), 85 церковных организаций и сектантских объединений (1765 арестованных), 675 кулацких групп (1148 арестованных);

— высланы с помощью двух операций в феврале и июле 1924 года 4500 воров, рецидивистов и нэпманов (торговцев и мелких предпринимателей) из Москвы и Ленинграда;

— взяты под надзор 18 200 социально-опасных лиц;

— под наблюдением также находятся 15 501 предприятие и управление ими;

— вскрыто и прочитано 5 078 174 письма и другой корреспонденции. [7]
В какой мере этим данным, скрупулезность которых являет собой пример бюрократического абсурда, можно доверять? Включение их в проект бюджета ОГПУ на 1925 года означает, что функции тайной полиции не были ограничены, она по-прежнему обеспечивала защиту от внутренней угрозы и потому заслуживала выделения новых средств. Для историка ценно, что помимо приведенных цифр и произвольно выбранных социальных «категорий» этот перечень свидетельствует о постоянстве методов ОГПУ, об обязательном поиске и «обнаружении» потенциальных врагов, о непременном «наличии» вражеской сети, порой «недостаточно действенной», но всегда «действующей».

Несмотря на бюджетные сокращения и некоторую критику со стороны непоследовательных большевистских руководителей, деятельность ОГПУ подстегивалась ужесточением уголовного законодательства. Действительно, Основные принципы уголовного законодательства СССР, принятые 31 октября 1924 года, значительно расширяли, так же, как и новый Уголовный кодекс 1926 года, определение контрреволюционных преступлений и вводили понятие «лицо социально опасное». Закон включал в «контрреволюционные преступления» любые виды деятельности, которые, не имея целью непосредственно свержение и ослабление советской власти, были тем не менее «правонарушением», «посягательством на политические или экономические завоевания пролетарской революции». Таким образом, закон наказывал не только за прямые намерения, но также за намерения случайные или косвенные.

Кроме того, «социально опасным <…> считалось всякое лицо, совершившее общественно опасный поступок, имеющее отношения с преступной средой или осуществлявшее в прошлом такую деятельность, которая признана «социально опасной»». Привлеченные в соответствии с этими очень неточными критериями лица могли быть приговорены к наказанию даже при отсутствии всякой вины. Было разъяснено, что «суд может принимать меры социальной защиты от лиц, признанных социально опасными, либо действительно совершивших определенное преступление, либо привлеченных в качестве обвиняемых по какому-либо преступлению и оправданных судом, но остающихся социально опасными». Все эти положения, введенные в 1926 году, среди которых фигурирует знаменитая 58 статья Уголовного кодекса с ее четырнадцатью пунктами, определяющими, что такое контрреволюционные преступления, давали законное основание для усиления террора [8]. 4 мая 1926 года Дзержинский направил своему заместителю Ягоде письмо, в котором изложил обширную программу «борьбы со спекуляцией», определившей окончание НЭПа и постоянство «духа гражданской войны» среди высшего партийного руководства. В этом письме указывалось:
«…Сейчас очень большое значение имеет вопрос о «спекуляции»<…>. Необходимо в связи с этим заняться очисткой Москвы от паразитического и спекулятивного элемента. Я дал задание Паукеру собрать мне материал о распределении населения г. Москвы по этому признаку. Пока не получил от него ничего. Не стоило бы у нас в ОГПУ создать на сей предмет колонизационный отдел или какую-л[ибо] ячейку и получить для этого специальный фонд, хотя бы из конфискуемых средств? <…>

Надо заселить паразитическим элементом (с семьями) наших городов малонаселенные местности по особо выработанному и утвержденному СНКо-мом плану. Мы должны во что бы то ни стало освободить наши города от сотен тысяч паразитически-спекулятивного элемента <…>. Нас объедают эти паразиты. Отсюда нет товаров для крестьян, отсюда рост цен и падение нашего червонца. ОГПУ должно этим вопросом заняться со всей энергией.» [9]
Среди других особенностей советского уголовного законодательства следует отметить существование двух различных систем борьбы с преступностью, судебной и административной, и двух систем мест заключения, одна из которых управляется Комиссариатом внутренних дел, другая — ГПУ. Наряду с традиционными тюрьмами, где содержались лица, осужденные в соответствии с обычной уголовной процедурой, существовали также лагеря, находящиеся в ведении ГПУ, где были заключены лица, приговоренные специальными судами политической полиции за следующие преступления: контрреволюция во всех формах, бандитизм, подделка ценных бумаг, преступления, совершенные самими сотрудниками ГПУ.

В 1922 году правительство предложило ГПУ организовать большой лагерь на Соловецких островах в Белом море, расположенных недалеко от Архангельска. На главном острове Соловков находился один из больших православных монастырей. После изгнания оттуда монахов ГПУ устроило на островах лагерь, получивший название СЛОН (Соловецкий лагерь особого назначения). Первые заключенные прибыли сюда из лагерей в Холмо-горах и Пертоминске в начале июля 1923 года. К концу этого года в лагере было 4000 заключенных, в 1927 году — 15 000, а к концу 1928 года — 38 000.

Одной из особенностей пенитенциарной системы Соловков было самоуправление. Кроме начальника и нескольких других ответственных постов, все лагерные «должности» занимали заключенные. В подавляющем большинстве это были бывшие сотрудники ГПУ, осужденные за серьезные проступки, связанные с превышением власти. Осуществляемое таким контингентом самоуправление было настоящим произволом, который весьма скоро ухудшил судьбу привилегированных заключенных, какими при прежней власти считались политические.

Во времена НЭПа администрация ГПУ разделяла заключенных на три категории. Первая состояла из политических, т. е. исключительно из членов бывших партий меньшевиков, эсеров, анархистов; поначалу эти заключенные добились от Дзержинского привилегий, которые тот сам имел при царском режиме: около десяти лет он провел в тюрьмах и ссылках, где к политическим относились сравнительно мягко, они получали лучшее питание, называемое «политическим рационом», имели право на некоторые личные вещи, могли получать газеты и журналы. На поселении им позволялось жить коммуной, и они освобождались от принудительных работ. Все эти привилегии были уничтожены в конце 20-х годов.

Вторая категория заключенных, самая многочисленная, состояла из контрреволюционеров, членов политических партий несоциалистических или анархистского направлений, представителей духовенства, бывших офицеров царской армии, бывших чиновников, казаков, участников Кронштадтского и Тамбовского восстаний, а также других лиц, арестованных по 58 статье Уголовного кодекса.

В третью категорию заключенных входили осужденные ГПУ уголовники (бандиты и фальшивомонетчики), а также бывшие чекисты, осужденные за различные преступления, в том числе должностные. Контрреволюционеры, обязанные проживать совместно с уголовниками, устанавливавшими свои законы, подвергались самому чудовищному произволу внутри лагеря, голодали, мерзли зимой, летом их сжирала мошка и комары (одна из летних пыток заключалась в том, что пленника обнаженным привязывали к дереву в лесу и оставляли на съедение мошке и комарам, весьма злым и многочисленным на этих северных озерных островах). Как вспоминает один из известных заключенных Соловков писатель Варлам Шаламов, при переходе из одного лагерного сектора в другой заключенные требовали связать им руки за спиной и настаивали, чтобы это условие было специально оговорено в правилах внутреннего распорядка. «Это было единственное средство самозащиты заключенных против лаконичной формулы «убит при попытке к бегству»» [10].

Соловецкий лагерь — то место, с которого началась замена «импровизированных» лагерей времен гражданской войны специально продуманной системой принудительных работ, получившей начиная с 1929 года ужасающее развитие. До 1925 года заключенные, как правило, были заняты малопродуктивной работой для внутрилагерных нужд. В 1926 году администрация лагеря решила перейти на заключение производственных договоров с некоторыми государственными предприятиями и более «рационально» использовать принудительные работы, ставшие источником дохода, тогда как раньше, в 1919–1920 годах, «исправительные работы» рассматривались как средство «перевоспитания». Лагерь Соловки, реорганизованный в УСЛОН (Управление Соловецкими лагерями особого назначения), шагнул на континент и прежде всего на побережье Белого моря. В 1926–1927 годах появились лагеря в устье Печоры, в Коми и в других местах этого сурового, но богатого лесами края. Заключенные выполняли точно расписанный план по заготовке, рубке и распиловке леса. Рост планов лесозаготовок по стране потребовал увеличения числа заключенных. Это обстоятельство привело в июне 1929 года к полной реформе содержания заключенных: в лагеря стали отправлять и тех, кто был приговорен к трем годам тюремного заключения. Подобные меры способствовали чудовищному развитию системы исправительных лагерей. Экспериментальная лаборатория принудительных работ — «специальные лагеря» Соловецкого архипелага стали отправной точкой появления и приведения в действие большой континентальной системы — «архипелага ГУЛАГ».

Обычная деятельность ОПТУ с ее ежегодным «уловом» в несколько тысяч заключенных, приговоренных к лагерным работам или ссылке под надзор, не исключала при этом проведения широкомасштабных операций по подавлению всякого рода выступлений. В течение спокойных лет НЭПа с 1923 по 1927 год граничащие с Россией республики Закавказья и Средней Азии стали местом наиболее масштабных и кровавых репрессий. Эти регионы, в большинстве своем яростно сопротивлявшиеся русским завоеваниям еще в XIX веке, были завоеваны и подавлены большевиками: Азербайджан — в апреле 1920 года, Армения — в декабре 1920 года, Грузия — в феврале 1921 года, Дагестан — в конце 1921 года, а Туркестан с Бухарой — осенью 1920 года. Завоеванные, они продолжали оказывать сильнейшее сопротивление «советизации». «Мы держим под контролем только центральные города или скорее центры центральных городов», — писал в январе 1923 года Петерс, полномочный представитель ОГПУ в Туркестане. С 1918 года до конца 1920-х годов, а в некоторых регионах до 1935–1936 годов, большая часть Средней Азии, за исключением отдельных городов, удерживалась басмачами. Название басмачи [Басмач — человек, совершающий внезапное нападение, атакующий; от тюрк, басмак — внезапно нападать, совершать налет. (Прим. перев.)] применялось русскими по отношению как к оседлым, так и к кочевым народам, защищавшим свою территорию, — узбекам, киргизам, туркменам, — действовавшим независимо друг от друга во многих областях.

Главный очаг восстания находился в долине Ферганы. После завоевания Ферганы Красной Армией в сентябре 1920 года началось большое восстание, охватившее восточные и южные регионы бывшего Бухарского эмирата и северные области туркменских степей. В начале 1921 года, по оценке штаба Красной Армии, в нем участвовало около 30 000 вооруженных басмачей. Состав руководителей басмаческого движения был неоднородным, в него входили почетные лица кишлака или клана, представители мусульманского духовенства, а также националисты и даже иностранцы, как, например, Энвер-паша, бывший военный министр Турции, убитый при столкновении с отрядом чекистов в 1922 году.

Движение басмачей было стихийным восстанием, поднявшимся против «неверных», против «русского угнетателя» — старого врага с новым лицом, стремившегося не только заполучить их земли и скот, но также лишить их мусульманской веры. Война по «усмирению» восставших была по сути «колониальной войной». Борьба против басмачей мобилизовала на десять лет значительную часть армии специальных войск ОПТУ, одним из главных отделов которой был восточный. И в настоящее время невозможно даже приблизительно оценить количество жертв этой войны [11].

Второй большой сектор восточного отдела ОПТУ занимался Закавказьем. В первой половине 20-х годов Дагестан, Грузия и Чечня были более всего затронуты репрессиями. Дагестан противостоял советскому проникновению вплоть до конца 1921 года. Под руководством шейха Узуна-хаджи мусульманское братство Нахбандиса возглавило большое восстание горцев, и борьба приняла характер священной войны против русских захватчиков, длившейся больше года. Некоторые регионы так и не удалось смирить даже ценой массированных бомбардировок и жертв среди гражданского населения, покорились они только в 1923–1924 годах [12].

В феврале 1921 года, после трех лет независимого существования под властью меньшевистского правительства, Грузия была занята Красной Армией, но осталась, по признанию секретаря компартии большевиков в Закавказье Александра Мясникова, «довольно горячим делом». Партия большевиков здесь, оказалась немногочисленной, за три года после прихода к власти она сумела принять в свои ряды только десять тысяч членов, в то время как ей приходилось противостоять мощному слою антибольшевистски настроенной интеллигенции и знати, а это были сотни тысяч человек, не говоря уже о том, что в организации меньшевиков в Грузии в 1920 году насчитывалось более шестидесяти тысяч членов. Несмотря на террор, организованный всемогущей ЧК Грузии, мало зависимой от Москвы и управляемой молодым руководителем тайной полиции Лаврентием Берия, меньшевистские руководители в изгнании к концу 1922 года сумели организовать совместно с другими антибольшевистскими партиями тайный Комитет независимости Грузии, который подготовил восстание. Начавшись 28 августа 1924 года в маленьком городе Чиатура, это восстание, основными участниками которого были крестьяне из Гурии [Гурия — историческая область в Западной Грузии. (Прим. ред.)], охватило за несколько дней пять из двадцати пяти районов Грузии. Но силы были неравны, в оснащение противника входили артиллерия и авиация, и восстание было подавлено за неделю. Серго Орджоникидзе, первый секретарь компартии большевиков в Закавказье, и Лаврентий Берия воспользовались этим восстанием как предлогом для того, чтобы «покончить с меньшевизмом и грузинской знатью». По недавно опубликованным данным, с 29 августа по 5 сентября 1924 года 12 578 человек были расстреляны. Размах репрессий был настолько велик, что вызвал беспокойство Политбюро. Руководители партии направили Орджоникидзе напоминание о том, что существует приказ не устраивать массовых и чересчур многочисленных казней, особенно политических, без специального разрешения Центра. Тем не менее повальные казни продолжались долго. На Пленуме Центрального комитета, собравшемся в октябре 1924 года в Москве, Серго Орджоникидзе «уступил»: «Может быть, мы немного погорячились, но мы не могли иначе!» [13]

Год спустя после грузинского восстания в августе 1924 года новый режим начал обширную операцию по усмирению Чечни, где население не признавало советской власти. С 27 августа по 15 сентября 1925 года войска Красной Армии численностью более десяти тысяч человек, возглавляемые И. Уборевичем, при поддержке специальных частей ОГПУ, предприняли попытку разоружения чеченских партизан, которые особенно прочно удерживали внутренние территории страны. Были схвачены десятки тысяч вооруженных людей, около тысячи «бандитов» арестованы. Сопротивление населения, по признанию зампреда ОГПУ Ун-шлихта, подавлялось тяжелой артиллерией и бомбардировкой наиболее упорных «бандитских гнезд». По окончании этой новой операции по «усмирению», проводившейся в период, который стали называть «апогеем НЭПа», Уншлихт в докладе руководству страны сделал следующий вывод: «Как это показал опыт борьбы против басмачей в Туркестане, против бандитов на Украине, в Тамбовской губернии и в других местах, военные репрессии могут быть эффективны только в том случае, когда сразу же следует глубокая советизация всего района» [14].

С конца 1926 года, после смерти Дзержинского, ОГПУ, управляемое отныне правой рукой основателя ЧК Вячеславом Рудольфовичем Менжинским (как и Дзержинский, поляком по происхождению), снова понадобилось Сталину, готовившему политическое наступление против Троцкого и Бухарина. В январе 1927 года ОГПУ получило приказ усилить работу по учету «социально опасных и антисоветских элементов» на селе. За год число учтенных увеличилось с 30 000 до примерно 72 000. В сентябре 1927 года ОГПУ начало многочисленные кампании по аресту кулаков и других «социально опасных и антисоветских элементов» сразу во многих областях. Впоследствии эти операции будут рассматриваться как подготовительные к большим «чисткам» периода «борьбы с кулачеством» зимой 1929–1930 годов.

В 1926–1927 годах ОПТУ проявило также большую активность в преследовании оппозиционеров, одни из которых были «зиновьевцами», другие — «троцкистами». Практика учета и преследования членов коммунистической оппозиции началась очень рано, еще в 1921–1922 годах. Летом 1923 года Дзержинский предложил коммунистам для «идеологического сплочения партии» передавать органам ОГПУ всю информацию о существовании фракций или уклонов внутри партии. Это предложение вызвало возмущение некоторых партийных руководителей, в частности — Троцкого. Тем не менее опыт слежки за оппозиционерами в последующие годы стал всеобщим. Чистка возглавляемой Зиновьевым партийной организации Ленинграда в январе — феврале 1926 года была вменена в обязанность службам ОГПУ. Оппозиционеры не только были исключены из партии; сотнями они были высланы в удаленные города страны, где оставались без средств к существованию, так как никто не осмеливался взять их на работу. В 1927 году началась охота на троцкистскую оппозицию — троцкистов оставалось в стране несколько тысяч, — и для этого также был мобилизован ряд служб ОГПУ.

Все троцкисты были взяты на учет, сотни активных троцкистов — арестованы и высланы. В декабре 1927 года все основные руководители оппозиции — Троцкий, Зиновьев, Каменев, Радек, Раковский — были исключены из партии, а затем арестованы. Все оппозиционеры, отказавшиеся от публичных саморазоблачений, были высланы. 19 января 1928 года «Правда» объявила об отъезде из Москвы Троцкого и группы из тридцати оппозиционеров, сосланных в Алма-Ату. Год спустя Троцкий был выслан из СССР. С момента превращения одного из главных вдохновителей большевистского террора в контрреволюционера начался новый этап в жизни страны под руководством Сталина.

В начале 1928 года, сразу после удаления троцкистской оппозиции, сталинское большинство в Политбюро приняло решение закончить временную передышку в обществе, которое, как им казалось, уходило все дальше от намеченного большевиками пути. Главным врагом оставалось, как и десять лет назад, крестьянское большинство, которое воспринималось как громадная, враждебная масса, не поддающаяся контролю. Так начался второй этап борьбы против крестьянства; как справедливо отмечает историк Андреа Грациози, «он весьма отличался от первого. Инициатива отныне была в руках государства, крестьяне же, постепенно ослабевая, могли лишь кое-как реагировать на атаки с его стороны» [15].

Несмотря на то что концу 20-х годов сельское хозяйство заметно поднялось после катастрофы 1918–1922 годов, «крестьянский враг» все равно был слабее, а государство сильнее. Об этом свидетельствуют, например, подробные информационные сводки о том, что происходило в деревне, а также перепись «социально опасных элементов», позволившая ОГПУ успешно провести первые акции по раскулачиванию, искоренению «бандитизма», разоружению крестьян, увеличению процента военнообязанных среди них. Как свидетельствуют письма большевиков и стенограммы дискуссий в высших эшелонах партийной власти, сторонники Сталина, как, впрочем, и его противники — Бухарин, Рыков и Каменев, — прекрасно знали в 1928 году чего может стоить новое наступление против крестьянства. «Вы получите крестьянскую войну как в 1918–1919 годах», — предупреждал Бухарин. Сталин к этому был готов: он знал, что на этот раз власть выйдет победительницей, какой бы ни была цена победы [16].

Срыв плана хлебозаготовок в конце 1927 года дал Сталину искомый предлог. Ноябрь 1927 года был отмечен заметным падением поставок сельскохозяйственной продукции в государственные закрома, которое приняло катастрофические размеры в декабре. В январе 1928 года стало ясно, что, несмотря на хороший урожай, крестьяне обеспечили поставки только 4,8 миллиона тонн, вместо 6,8 миллионов тонн предыдущего года. Понижение цен на закупку сельскохозяйственной продукции, дороговизна и нищета, отсутствие промышленных товаров, дезорганизация закупочных органов, слухи о предстоящей войне — все это вызывало всеобщее недовольство крестьянства правящей властью и явилось причиной кризиса, который Сталин назвал «кулацкой забастовкой».

Сталин и его сторонники воспользовались этим недовольством как предлогом для того, чтобы вновь начать репрессии, как это уже было сделано при военном коммунизме. Сталин самолично отправился в Сибирь. Другие руководители, такие как Андреев, Микоян, Постышев и Косиор, поехали в хлебные районы Черноземья, на Украину и Северный Кавказ. 14 января 1928 года Политбюро направило местным властям циркуляр с требованием «арестовать спекулянтов, кулаков и других дезорганизаторов рынка и политики цен». Вновь появилось слово «уполномоченные», напоминающее о реквизициях 1918–1921 годов, об отрядах коммунистических борцов, направленных в деревню для «чисток» местной власти, которую обвиняли в сочувствии кулакам, и для того, чтобы поискать припрятанные излишки, «столь необходимые беднейшему крестьянству», причем беднякам была обещана четверть найденных у «богатых» излишков зерна.

В арсенале средств наказания непокорного крестьянства было постановление в предписанные сроки сдать по смехотворно заниженным ценам — в три-четыре раза дешевле, чем на рынке, — свою сельскохозяйственную продукцию. Статья 107 Уголовного кодекса предусматривала заключение на три года в тюрьму за любую попытку поднять цену, и эта статья широко применялась. Наконец, налоги для кулаков были увеличены за два года в десять раз. ОПТУ приступило также к закрытию рынков как таковых, а эта мера касалась уже не только зажиточных крестьян. За несколько недель все эти меры свели на нет передышку, которая с 1922–1923 годов, хорошо ли, плохо ли, но все-таки наладила отношения между властью и крестьянством. Реквизиции и репрессивные меры, конечно, только углубили кризис; очень скоро власти силой добились выполнения плана хлебозаготовок с несколько худшими показателями, чем в 1927 году, однако на следующий год крестьяне, как во времена военного коммунизма, отреагировали на эти меры тем, что понизили размеры своих посевных площадей [17].

«Кризис хлебозаготовок» зимой 1927–1928 годов сыграл решающую роль в ходе дальнейших событий. Сталин сделал свои выводы из того, что произошло, и решил, что необходимо создать на селе «бастионы социализма» — колхозы и гигантские совхозы; итогом коллективизации сельского хозяйства должен был стать постоянный контроль над производством сельскохозяйственной продукции и над самими производителями, которых нельзя допускать на рынок; и тогда можно будет избавиться сразу от всех кулаков, «ликвидировать их как класс».

В 1928 году власть решила покончить также с передышкой и для другой социальной категории — так называемых спецов, тех «буржуазных специалистов», представителей дореволюционной интеллигенции, которые в конце 20-х годов занимали большую часть должностей на предприятиях и в администрациях. На Пленуме Центрального комитета в апреле 1928 года обсуждалось «шахтинское дело»: в городе Шахты на одном из предприятий треста Донуголь, который использовал «буржуазных специалистов» и поддерживал отношения с западными финансовыми кругами, был обнаружен так называемый промышленный саботаж. Спустя несколько месяцев 53 обвиняемых, в большинстве своем инженеры, предстали на первом со времен процесса эсеров в 1922 году публичном политическом разбирательстве. Суд завершился пятью смертными приговорами, остальные подсудимые были приговорены к различным мерам наказания. Этот показательный процесс, о котором писали все газеты, должен был подтвердить одну из главных легенд власти — о присутствии на предприятиях «саботажников, финансируемых из-за рубежа»; эта легенда делала оправданной новую мобилизацию сил ОГПУ, призванных «предотвратить» возможный экономический ущерб, позволила «ликвидировать» старые кадры, а также организовать «специальные конструкторские бюро», где инженеры, ученые, исследователи работали над стратегическими проектами, находясь в заключении. В народе такие КБ назывались шарашками [Через «шарашки» прошли многие видные инженеры и конструкторы, например, А. Н. Туполев, СП. Королев, В. П. Глушко, В. М. Петляков и др. (Прим. ред.)]. Тысячи инженеров и техников, осужденных за саботаж, «заглаживали свою вину» принудительным трудом на стройках и предприятиях первой пятилетки. В месяцы, которые последовали после первого процесса в Шахтах, экономический отдел ОГПУ подготовил десятки подобных дел, особенно на Украине. Только на одном промышленном комплексе Югосталь в Днепропетровске 112 сотрудников были арестованы в мае 1928 года [18].

Широкомасштабная борьба со «спецами» велась не только против промышленной и технической интеллигенциии, множество преподавателей и «социально чуждых студентов» были изгнаны из учебных заведений в результате многочисленных кампаний по «чистке» университетов и выдвижению новой «красной пролетарской интеллигенции».

Ужесточение преследований и экономические трудности в последние годы НЭПа, отмеченные возрастающей безработицей, имели результатом впечатляющее увеличение обвинительных приговоров: 578 000 в 1926 году, 709 000 в 1927 году, 909 000 в 1928 году, 1 178 800 в 1929 году [19]. Часть людской лавины была направлена в тюрьмы, рассчитанные в 1928 году только на сто пятьдесят тысяч мест. В связи с этим обстоятельством постановлением от 26 марта 1928 года кратковременные заключения за небольшие проступки заменялись неоплачиваемыми исправительными работами «на стройках, предприятиях и лесоповале». Еще одно «нововведение», предусмотренное постановлением от 27 июня 1929 года, имело грандиозные последствия. Согласно этому постановлению, все заключенные, приговоренные как минимум к трем годам лишения свободы, переводились на исправительные работы в лагерях с «целью освоения естественных природных богатств восточных и северных районов страны». Эта идея носилась в воздухе долгое время. ОПТУ решило принять меры для выполнения программы заготовки леса на экспорт; неоднократно эта организация обращалась с предложениями в Главное управление мест заключения, находившееся в подчинении Народного комиссариата внутренних дел и занимавшееся обычными тюрьмами, с просьбой о выделении им дополнительной рабочей силы, так как «собственные» заключенные Соловецкого лагеря особого назначения в числе 38 000 человек в 1928 году не могли выполнить установленные производственные планы [20].

Подготовка первого пятилетнего плана выдвинула на повестку дня вопросы распределения рабочей силы и освоения отдаленных, но. богатых естественными ресурсами регионов страны. Рабочая сила заключенных, до того не использованная, могла стать при условии хорошо организованной эксплуатации настоящим богатством; контроль и управление рабочей силой могли стать источником дохода, влияния и власти. На это и сделали ставку руководители ОГПУ, в частности Менжинский и его заместитель Ягода, поддерживаемые Сталиным. Летом 1929 года они привели в исполнение амбициозный план «колонизации» Нарымского края, занимающего 350 тысяч квадратных километров западно-сибирской тайги, и потребовали немедленного приведения в исполнение постановления от 27 июня 1929 года. Именно в такой ситуации родилась идея «ликвидации кулачества как класса», т. е. массовой депортации зажиточных крестьян, рассматриваемых в правящих кругах в качестве серьезных противников коллективизации [21].

Целый год понадобился Сталину и его сторонникам, чтобы выдержать противостояние и сломить сопротивление теперь уже внутри партийного руководства. Последнее необходимо было склонить к политике принудительной коллективизации, к ликвидации кулачества и ускоренной индустриализации, что составляло три нераздельные части программы по изменению экономики и общества путем грубого вмешательства в естественный ход их развития. Эта программа была основана на остановке рыночных механизмов, экспроприации крестьянских земель и освоении естественных богатств страны посредством принудительного труда сотен тысяч заключенных и других жертв «второй революции».

Правая оппозиция, возглавляемая Рыковым и Бухариным, полагала, что коллективизация приведет только к «военно-феодальной эксплуатации крестьянства», гражданской войне, развязыванию террора, хаосу и голоду; эта оппозиция была разгромлена в апреле 1929 года. В течение лета 1929 года в прессе была развернута кампания по борьбе с «правой» оппозицией, ежедневно газеты яростно набрасывались на нее, обвиняя в «сотрудничестве с капиталистическими элементами» и в «сговоре с троцкистами». Полностью лишенные доверия, оппозиционеры выступили с публичным покаянием и самокритикой в ноябре 1929 года.

В то время как во властных структурах разворачивалась борьба между защитниками и противниками НЭПа, страна постепенно погружалась во все более глубокий экономический кризис. Сельскохозяйственное производство в 1928–1929 годы выглядело плачевно. Хотя к крестьянству было применено множество различных способов воздействия: большие налоги, заключение в тюрьмы тех, кто отказывался продавать излишки продукции государству, — зимняя кампания по хлебозаготовкам 1928–1929 годов принесла зерна меньше, чем предшествующая. В деревнях чувствовалось сильное недовольство; ОПТУ зафиксировало в период с января 1928 по декабрь 1929 года, т. е. в период насильственной коллективизации, более 1300 бунтов и массовых крестьянских выступлений, во время которых десятки тысяч крестьян были арестованы. Другая цифра говорит нам о царившей в стране атмосфере: в 1929 году более 3200 советских чиновников стали жертвами «террористических актов». В феврале 1929 года продуктовые карточки, исчезнувшие с начала НЭПа, опять появились в городах, где вновь началось обнищание, связанное с закрытием большей части коммерческих магазинов и лавок ремесленников. Эти небольшие магазинчики тоже считались «капиталистическими предприятиями».

Сталин возлагал ответственность за критическое положение в сельском хозяйстве на кулаков и другие силы, враждебно относящиеся к установлению советской власти. Действующими лицами в этой игре стали «сельские капиталисты» и колхозники. В июне 1929 года правительство объявило «новую фазу сплошной коллективизации». Задачи первого пятилетнего плана, одобренные в апреле XVI партконференцией, были пересмотрены с точки зрения увеличения производственных задач. План предусматривал изначальную коллективизацию 5 млн. хозяйств, что составляло приблизительно 20% всех хозяйств в период первой пятилетки. Но в июне власти выдвинули новую задачу — коллективизацию 8 млн. хозяйств за один только 1930 год, а к сентябрю эта цифра выросла до целых 13 млн.! Летом 1929 года правительство мобилизовало десятки тысяч коммунистов, членов профсоюза, комсомольцев, рабочих, учащихся для отправки в деревню, где они работали вместе с представителями местных партячеек и агентов ОПТУ. Давление на крестьян все усиливалось, местные партийные комитеты организовывали соревнования за лучшие показатели коллективизации. 31 октября 1929 года «Правда» объявила о «сплошной коллективизации» без всяких ограничений. Неделю спустя, по случаю двенадцатой годовщины революции, Сталин опубликовал свою знаменитую статъю Великий перелом, основанную на глубоко ошибочной оценке позиции среднего крестьянина, который «якобы повернулся в сторону колхозов». НЭП приказал долго жить.

Литература

1. A. Livchine, Lettres de I'inteneur a I'epoque de la NEP. Les campagnes russes et I'autorite locale, «Communisme», № 42–43–44 (1995), p. 45–46; V. Izmozik, Voices from the Twenties: private correspondence interceoted by the OGPU, «The Russian Review», vol. 55/2, april 1996, p. 287–308.

2. N. Werth, G. Moullec, Rapports secrets sovietiques, 1921–1991. La societe russe dans les documents confidentiels, Paris, Gallimard, 1995, p. 36.

3. Ibid., p. 105.

4. РЦХИДНИ, 76/3/307/4-15.

5. «Вопросы истории КПСС», №11, 1988, с. 42–43.

6. РЦХИДНИ, 76/3/362/1–6.

7. Там же, 76/3/306. В письме к Мехлису Ф. Дзержинский признал факт казни 650 человек его службами в 1924 году в одной только РСФСР (РЦХИДНИ, 76/3/362/7-11).

8. История советского государства и права, М, 1968, т. 2, с. 580–590.

9. РЦХИДНИ, 76/3/390/3-4.

10. A. Soljenitsyne, L'Archipel du Goulag, Paris, Le Seuil, 1975; В. Шаламов, «Грани», № 77, 1972, с. 42–44; А. Мельник, А. Сосина и др., Материалы к историка-географическому атласу Соловков, т. 1, М., «Звенья», 1991, с. 301–330.

11. A. Bennigsen, С. Lemercier-Quelquejay, Les Musulmans oublies. L'Islam en Union sovietique, Paris, Maspero, 1981, p. 55–59.

12. Ibid, p. 53-54.

13. M. Wehner, Le Soulevement georgien de 1924 et la reaction des bolcheviks, «Communisme», № 42–43–44, p. 155–170.

14. Документыособытиях в Чечне, 1925,«Источник», 1995,№ 5,с. 140–151.

15. A. Graziosi, The Great Soviet Peasant War.., p. 44.

16. Ibid, p. 44-45.

17. M. Lewin, La Paysannerie et le pouvoir sovietique, 1928–1930, Paris, Mouton, 1968; E.H. Carr, RW. Davies, Foundations of a Planned Economy, vol. 1, London, Pelican, 1974, p. 71 –112.

18. E.H. Carr, RW. Davies, op. cit, p. 610–642.

19. «Советская юстиция», 1930, № 24–25, с. 2.

20. N. Werth, G. Moullec, op. cit, p. 355.

21. O. Khlevniouk, Le Cercle du Kremlin. Staline et le Bureau politique dans les annees 1930: les jeuxdupouvoir, Paris, Le Seuil, 1996, p. 38–40.

^

7. Насильственная коллективизация и раскулачивание

Как свидетельствуют ныне доступные архивы, насильственная коллективизация стала настоящей войной, объявленной Советским государством классу мелких хозяйчиков. Вот несколько цифр, показывающих масштаб человеческой трагедии, которой стало это «великое наступление» против крестьянства: более 2 миллионов крестьян были депортированы, из них 1 800 000 только в 1930–1931 годах; б миллионов умерло от голода, сотни тысяч — в ссылке. Эта война далеко не закончилась в 1929–1930 годах; она длилась по крайней мере до середины 30-х годов, достигнув кульминации в 1932–1933 годах, отмеченных ужасающим голодом, спровоцированным властями, чтобы сломить сопротивление крестьянства. Учиненное над крестьянами насилие позволило начать эксперимент, проведенный впоследствии и над другими группами населения, и в этом смысле оно действительно сыграло решающую роль в развитии сталинского террора.

В докладе Пленуму Центрального комитета, состоявшемуся в ноябре 1929 года, Вячеслав Молотов заявлял: «Вопрос о темпах коллективизации не ставится в рамках хозяйственного плана. <…> Остается ноябрь, декабрь, январь, февраль, март, четыре с половиной месяца, в течение которых, если империалисты впрямую не атакуют нас, мы сможем осуществить решительный прорыв в экономике и коллективизации». Решения Пленума подстегнули это движение вперед. Специальная комиссия разработала новый календарный план коллективизации, который несколько раз пересматривался в сторону еще большего сокращения сроков. План был обнародован 5 января 1930 года. Северный Кавказ, Нижняя и Средняя Волга должны были стать зоной сплошной коллективизации осенью 1930 года, другие производящие зерно сельскохозяйственные регионы — на год позднее [1].

27 ноября 1929 года Сталин объявил о переходе от «ограничения эксплуататорских тенденций кулаков» к «полной ликвидации кулачества как класса». На специальную комиссию Политбюро под председательством Молотова было возложено проведение практических мер по этой «ликвидации». Комиссия определила три категории кулаков: первые — это «те, кто принимал участие в контрреволюционной деятельности», они должны быть арестованы и отправлены на исправительные работы в лагеря ОПТУ или расстреляны в случае оказания сопротивления, семьи их должны быть высланы, а имущество конфисковано. Кулаки второй категории, «не проявившие себя как контрреволюционеры, но все-таки являющиеся сверхэксплуататорами, склонными помогать контрреволюции», должны быть арестованы и сосланы вместе со своими семьями в отдаленные регионы страны. Наконец, кулаки третьей категории, определенные как «в принципе лояльные к режиму», должны быть выселены с прежних мест обитания и устроены на жительство «вне зон коллективных хозяйств, на худородных землях, требующих возделывания». Настоящий декрет уточнял, что число кулацких хозяйств, подлежащих ликвидации в течение четырех месяцев, находится между 3% и 5% от общего «числа хозяйств»; таковы, во всяком случае, были цифры, объявленные в период проведения операций по раскулачиванию [2].

В каждом округе действовала «тройка», состоявшая из секретаря партийного комитета, председателя исполнительного комитета местного Совета и местного уполномоченного от ОГПУ; операции проводились непосредственно комиссиями и бригадами по раскулачиванию. Список кулаков первой категории был в ведении исключительно органов ОГПУ и включал, согласно «подлежащему обнародованию плану», специально предусмотренному в Политбюро, 60 тысяч отцов семейств. Что касается списков кулаков других категорий, они были подготовлены на месте согласно «рекомендациям» «активистов» деревни. Кто были эти активисты? Один из близких соратников Сталина Серго Орджоникидзе так говорил об этом: «Поскольку в деревне нет партийных борцов, мы туда направим по одному молодому коммунисту в село, у него будут двое или трое помощников из бедных крестьян, и вот этот актив и решит все деревенские вопросы: коллективизацию, раскулачивание» [3]. Главной целью было обобществление как можно большего количества хозяйств и арест сопротивляющихся кулаков.

Подобная практика открыла путь злоупотреблениям, как и при всяком сведении счетов. Как определить, что такое кулак? Что такое кулак второй и, в особенности, третьей категории? В январе — феврале 1930 года уже нельзя было использовать критерии определения кулацкого хозяйства, старательно выработанные на многих дискуссиях различными идеологами и экономистами партии в предшествующие годы. В самом деле, в течение последнего года кулаки заметно обеднели; они с трудом выносили все возрастающее бремя налогов, становящееся все более и более нестерпимым. При отсутствии внешних признаков богатства комиссия должна была прибегнуть к старым фискальным спискам, сохранившимся в деревенских советах, к осведомителям ОГПУ, к разоблачительным выступлениям соседей, привлеченных возможностью разграбить чужое хозяйство. Действительно, вместо того чтобы вести точную и детальную инвентаризацию в интересах колхоза и для пополнения его фондов, бригады по раскулачиванию часто действовали под девизом: «Всё наше, всё съедим и выпьем». Об этом свидетельствует выдержка из доклада ОГПУ Смоленской области: «Раскулачивающие снимали с зажиточных крестьян их зимнюю одежду, теплые поддевки, отбирая в первую очередь обувь. Кулаки оставались в кальсонах, даже без старых галош, отбирали женскую одежду, пятидесятикопеечный чай, последнюю кочергу или кувшин… Бригады конфисковывали всё, включая маленькие подушечки, которые подкладывают под головы детей, горячую кашу в котелке, вплоть до икон, которые они, предварительно разбив, выбрасывали» [4]. Собственность раскулаченных они или просто присваивали, или продавали ее на торгах членам бригады по раскулачиванию по смешным ценам: избу за 60 копеек, корову за 15 копеек, что было в сотни раз ниже их реальной стоимости. Иными словами, бригада имела неограниченные возможности для разграбления, раскулачивание часто служило предлогом для сведения личных счетов.

При этом в некоторых районах 80% или 90% раскулаченных крестьян в действительности были середняками. А поскольку было необходимо отчитаться перед центральными властями, указав значительное число кулаков, загребали и тех, кто в списках местных властей не числился! Ссылали и арестовывали крестьян, пытавшихся летом продать зерно на рынке, крестьян, нанимавших на два месяца в 1925 или в 1926 году одного сельскохозяйственного рабочего, крестьян, имевших два самовара, а также таких крестьян, кто в сентябре 1929 года «убил свинью с тем, чтобы ее съесть и тем самым не дать ей стать социалистической собственностью». Были крестьяне, которых арестовывали за то, что «они пускались в коммерцию», и это тогда, когда крестьяне просто продавали самостоятельно произведенные продукты или товары. Ссылали также тех, чьи братья служили в царской армии; была категория ссылаемых «кулаков», «которые слишком прилежно посещали церковь». Но чаще всего «кулаками» называли тех, кто просто пытался противиться коллективизации. Комиссии по раскулачиванию состояли из обычных крестьян, не всегда бедняков, которых трудно было «расклассифицировать». Так, в одном селе на Украине некий середняк, член бригады по раскулачиванию, был арестован как кулак другой комиссией по раскулачиванию, которая работала на другой окраине того же села.

Следует отметить, что после этой первой фазы «борьбы с кулаками в деревне», которая часто оказывалась, как было показано выше, просто сведением старых счетов односельчан, деревенская община сплотила свои ряды в выступлениях против комиссий по раскулачиванию и организаторов колхозов. В январе 1930 года ОПТУ отмечает 402 массовых выступления «крестьян против коллективизации и раскулачивания», в феврале — 1048 подобных выступлений, а в марте — даже 6528 [5].

Неожиданное и массовое сопротивление крестьянства заставило власть мгновенно переменить свои планы. 2 марта 1930 года все советские газеты немедленно опубликовали знаменитую статью Сталина Головокружение от успехов, в которой он осудил многочисленные перекосы и волюнтаризм при «приеме крестьян в колхозы», вменяя злоупотребления в вину членам комиссий по раскулачиванию и организаторам колхозов и делая их ответственными за последствия «головокружения от успехов». Реакция на статью последовала незамедлительно: только в течение марта больше 5 млн. крестьян покинули колхозы. Беспорядки, часто связанные с насильственным возвращением средств производства и скота, продолжались. В течение всего марта центральные власти ежедневно получали доклады ОПТУ о массовых выступлениях в западных областях Украины, районах Черноземья, на Северном Кавказе и в Казахстане… Всего ОПТУ насчитало в этот критический месяц 6500 массовых выступлений, из которых 800 было подавлено с применением оружия. Во время этих событий было убито, ранено или пострадало 1500 советских служащих. Число жертв среди восставших неизвестно, но это многие тысячи людей [6].

В начале апреля власть должна была решиться на новые уступки. Она направила местным властям распоряжения, устанавливающие снижение темпов коллективизации, по причинам «реальной опасности крестьянских бунтов» и возможности «физического уничтожения представителей советской власти». В апреле число крестьянских восстаний и стычек с властями понизилось, хотя все равно было зарегистрировано 1992 массовых выступления. Постепенное уменьшение числа выступлений наблюдалось летом: 886 в июне, 618 в июле, 256 в августе. В целом в течение 1930 года около 2,5 миллионов крестьян приняли участие в 14 000 восстаний, бунтов и манифестаций против режима. Наиболее «беспокойным» регионом была Украина, особенно западные ее области, в частности, на границах с Польшей и Румынией, которые буквально вышли из-под контроля органов советской власти, а также некоторые районы Черноземья и Северный Кавказ [7].

Одной из особенностей этих выступлений было участие в них женщин, которых выставляли первыми в надежде, что их не тронут [8]. Конечно, зрелище крестьянок, протестующих против закрытия церкви или обобществления молочных коров, грозившего смертью их детям, производило впечатление на власти, но это не значит, что между отрядами ОПТУ и группами крестьян с топорами и вилами не вспыхивали кровавые стычки. Сотни сельских Советов были разгромлены, крестьянские комитеты на несколько часов или даже дней брали власть у себя в деревне, составляли списки требований, среди которых вперемежку шли требования возвращения в собственность средств производства и конфискованного скота, роспуска коллективных хозяйств, восстановления свободы торговли, открытия церквей, возвращения награбленных богатств кулакам, возвращения высланных крестьян, уничтожения власти большевиков и даже восстановления «самостийной Украины» [9].

Если крестьянам и удалось в марте — апреле нарушить правительственные планы ускоренной коллективизации, успех их был недолог. В отличие от 1920–1921 годов, к концу 20-х они уже не могли создать настоящей организации, найти лидеров, объединиться хотя бы на региональном уровне. У них не было времени, поскольку власти действовали мгновенно, у них не было руководителей, потому что они были уничтожены во время гражданской войны, у них не было оружия, которое у них постепенно конфисковали на протяжении всех 20-х годов. Крестьянские восстания постепенно затухали.

Репрессии были ужасны. В одном только приграничном округе на западе Украины «чистка контрреволюционных элементов» привела к аресту в конце марта 1930 года более 15 000 человек ОГПУ Украины арестовало в течение сорока дней, с 1 февраля по 15 марта 1930 года, 26 000 человек, из которых 650 были приговорены специальными судами к расстрелу. Согласно данным ОГПУ, в 1930 году им было приговорено к смерти 20 200 человек [10].

Продолжая репрессии против «контрреволюционных элементов», ОГПУ воплотило в жизнь директиву Ягоды № 44/21 об аресте 60 тысяч кулаков первой категории. Судя по ежедневным рапортам, посылаемым Ягоде, операция была проведена быстро, начавшись 6 февраля, когда арестовали сразу 15 985 человек А к 9 февраля уже 25 245 человек, по выражению ОГПУ, «были изъяты». В секретном докладе (спецсводке), датированном 15 февраля, уточнялось: «При ликвидации кулаков как класса «изъято» в массовых операциях и при индивидуальных чистках 64 589 человек, из них в ходе подготовительных операций (1 категории) 52 166 человек, а в ходе массовых операций — 12 423 человека». За несколько дней «план-заказ» на 60 000 кулаков первой категории был перевыполнен [11].

В действительности же кулаки представляли собой лишь часть «изъятых из обращения» людей. Местные агенты ОГПУ воспользовались чисткой и для того, чтобы расправиться в своем округе, области, крае со всеми «социально чуждыми элементами», среди которых были бывшие полицейские, белые офицеры, служители культа, сельские ремесленники, бывшие купцы, представители местной интеллигенции и другие. В докладе 15 февраля 1930 года, где детально перечислялись категории арестованных, Ягода писал: «Северо-западные регионы и Ленинград не поняли наших указаний и не желают их понимать; надо заставить их понять. Мы не очищаем территории от попов, купцов и других. Если они говорят «другие», это значит, что они не знают, кого они арестуют. У нас есть еще время, чтобы избавиться от попов и купечества, но сегодня надо точно указать цель: кулаки и кулаки-контрреволюционеры» [12]. Сколько же всего людей было в ходе этой операции по «ликвидации кулаков первой категории» арестовано и казнено? На сегодняшний день мы такими данными не располагаем.

Кулаки «первой категории» составляли, без сомнения, заметную часть первых партий заключенных в исправительных лагерях. Летом 1930 года ОПТУ уже ввело в действие обширную сеть лагерей. Это, во-первых, исправительный лагерь Соловки с филиалами на побережье Белого моря, в Карелии и в районе Архангельска. Более 40 000 заключенных этого лагеря строили дорогу Кемь — Ухта, и они же давали большую часть лесопродукции, вывозимой из порта Архангельск. В группе северных лагерей насчитывалось 40 000 заключенных, принимавших участие в строительстве трехсоткилометровой железной дороги между Сыктывкаром (бывшим Усть-Сысольском) и Пинегой и дороги длиной в 290 километров между Сыктывкаром и Ухтой. В восточной группе лагерей 15 000 человек использовались на строительстве Богучанской железной дороги. Четвертая группа лагерей была на Вишере, Где содержалось 20 000 заключенных, которые обеспечивали строительство громадного химического комбината в Березниках на Урале. И, наконец, была еще группа сибирских лагерей, где содержалось приблизительно 24 000 заключенных, работавших на строительстве железной дороги Томск — Енисейск и металлургического комбината в Кузнецке [13].

За полтора года, приблизительно с конца 1928 и до лета 1930, число заключенных, эксплуатируемых в лагерях ОГПУ, увеличилось в 3,5 раза; вместо 40 тысяч их стало 140 тысяч. Успехи в использовании бесплатной рабочей силы вдохновили власть на новые, еще более грандиозные проекты. В июне 1930 года правительство решило построить канал длиной в 240 километров, связывающий Белое море с Балтийским, проложив большую часть его русла в скальном грунте. Без всякой техники этот «проект века» потребовал усилий 120 000 заключенных с мотыгами, лопатами и тачками. Но летом 1930 года, когда раскулачивание было в полном разгаре, рабочая сила заключенных перестала быть дефицитным товаром!

К концу 1930 года реальное число раскулаченных составляло свыше 700 000 человек, к концу 1931 года — более 1 800 000 [14], и потому «принимающие организации» «не справлялись с наплывом». Совсем непродуманно и при полной анархии проходили операции по депортации кулаков «второй» и «третьей» категорий. Для них нашли беспрецедентную форму «высылки-забвения», абсолютно нерентабельную для властей, а ведь главной целью раскулачивания было освоение спецпоселенцами незнакомых регионов богатой естественными ресурсами страны [15].

Ссылка кулаков «второй категории» началась в первую неделю февраля 1930 года. По одобренному Политбюро плану, 60 000 предполагалось сослать в ходе первой фазы операции ОГПУ, которая должна была завершиться к концу апреля. Районы Севера должны были принять 45 000 семей, Урал — 15 000 семей. 16 февраля Сталин телеграфировал Эйхе, первому секретарю Западно-Сибирского крайкома: «Недопустимо, чтобы Сибирь и Казахстан были не готовы для приема ссыльных. Сибирь должна непременно принять 15 000 семей уже в конце апреля». В ответ Эйхе прислал в Москву сметную стоимость возможного расселения запланированных контингентов ссыльных, она составляла около 40 миллионов рублей, которые ему никогда так и не удалось получить! [16]

В операциях по высылке заключенных наблюдается полное отсутствие координации между отдельными звеньями цепи. Высланные крестьяне неделями содержались в местах, для проживания не предназначенных, — казармах, административных зданиях, вокзалах, откуда, кстати, многим из них удавалось бежать. ОПТУ запланировало для первой фазы операции 240 составов по 53 вагона. Один железнодорожный состав, согласно нормам ОПТУ, состоял из 44 вагонов для перевозки скота (каждый вагон — на 40 заключенных) и 8 вагонов для перевозки орудий труда, пропитания и скарба, принадлежащего заключенным из расчета 480 килограммов на семью, и одного вагона для сопровождающего конвоя. Как свидетельствует переписка между ОПТУ и Народным комиссариатом путей сообщения, редкие поезда добирались до места, сохранив всех пассажиров. В больших центрах по сортировке контингентов, например, в Вологде, Котласе, Ростове, Свердловске и Омске, составы неделями оставались без движения со всем своим живым грузом. Длительные остановки составов с людьми, среди которых было большое число женщин, стариков и детей, не могли остаться не замеченными местным населением — об этом свидетельствуют многочисленные коллективные письма, отправленные в Москву, в которых говорится об «избиении младенцев», истреблении невинных; письма подписаны «коллективами рабочих и служащих Вологды» или «железнодорожниками Котласа» [17].

Зимой, в неподвижно застывших на путях составах, ожидающих указания места назначения, где будут «размещены» высланные, холод, отсутствие гигиены, эпидемии становились причиной смерти огромного числа людей.

Здоровых ссыльных отделяли от их семей, временно устраивали в наспех сколоченных бараках, а затем под охраной отсылали в «места колонизации», как это было указано в официальных инструкциях, находившиеся в стороне от путей сообщения. Бесконечное путешествие продолжалось еще очень долго, многие сотни километров люди продвигались с семьей или без нее, зимой на санях, летом в телегах, иногда пешком. Практически этот последний этап путешествия кулаков «второй категории» совпадал с этапированием кулаков «третьей категории», перемещаемых на «залежные земли» для «освоения регионов», а это были как раз земли Сибири, Урала, простиравшиеся на сотни тысяч квадратных километров. Как рапортовали 7 марта 1930 года власти Томской области, «у прибывших эшелонов кулаков III категории, не оказалось лошадей, саней, сбруй. <…> Все лошади абсолютно непригодны к передвижению на 300 километров, так как на месте отправки хороших лошадей заменили клячами. <…> При таком состоянии средств передвижения не только не приходится говорить о перевозке домашних вещей и двухмесячного запаса продовольствия, но как же перевозить детей и стариков, которых в эшелоне свыше 50%?» [18].

В другом докладе из той же местности Западно-Сибирский краевой исполнительный комитет объяснял невозможность проведения в жизнь инструкций ОГПУ, касающихся депортации 4902 кулаков «третьей категории» из двух районов Новосибирской области, поскольку ситуация доходила до нелепости: «Для перевозки гужом, на расстояние 370 верст плохих дорог, такого громадного количества груза, как 578 191 пуд[ов] по установленным нормам <…> потребуется мобилизация <…> 28 909 лошадей, 7227 сопровождающих (1 сопровождающий на 4 подводы) <…>». В конце доклада утверждалось, что «выполнение этого задания гибельным образом отразится на посевной кампании, т. к. лошади не в состоянии будут работать и потребуют продолжительного отдыха.<…> И, наконец, стоит ли так ограничивать количество провизии, которую ссыльные могут взять с собой» [19].

Иначе говоря, ссыльные, без достаточного пропитания и орудий труда, чаще всего без крова, должны были устраиваться на поселение. В рапорте, поступившем из Архангельска, признавалось, что в сентябре 1930 года вместо 1641 барака для ссыльных было построено только семь! Ссыльным приходилось устраиваться на клочке земли в степи или тайге. Самыми счастливыми были те, кто сумел захватить с собой хоть какие-нибудь орудия труда, позволявшие построить подобие жилища; чаще всего это были традиционные землянки, т. е. простые ямы, прикрытые сверху ветками. В некоторых случаях, когда ссыльные тысячами прибывали для работы на больших стройках или на строительство нового промышленного предприятия, их селили в общие бараки с трехъярусными нарами; каждый барак был рассчитан на несколько сотен человек.

Неизвестно, сколько человек из 1 803 392, официально сосланных по графе «раскулачивание» в 1930–1931 годах, погибли от голода и холода в первые месяцы «новой жизни». Новосибирские архивы сохранили душераздирающий документ, посланный в мае 1933 года инструктором горкома партии Нарыма в Западно-Сибирский крайком. Он касается судьбы двух составов, в которых прибыло более 6 тысяч человек ссыльных из Москвы и Ленинграда. Хотя и запоздало, сообщающий о судьбе, постигшей другую категорию ссыльных, не крестьян, но тоже «социально чуждых элементов», изгнанных из нового «социалистического города» в конце 1932 года, этот документ дает яркое представление о том, что такое ссылка на вечное поселение.

Вот несколько отрывков из этого ужасающего свидетельства:
«29 и 30 апреля этого года из Москвы и Ленинграда были отправлены на трудовое поселение два эшелона деклассированных элементов. Прибывши в Томск, этот контингент был пересажен на баржах. 18 мая первый и 26-го мая второй эшелоны были высажены на р[еке] Оби у устья р[еки] Назина на острове Назино. <…>

Первый эшелон составлял 5070 человек, второй — 1044. Всего б 114 человек В пути люди находились в крайне тяжелом состоянии: скверное питание, скученность, недостаток воздуха, массовая расправа над самыми слабыми <…>. В результате — высокая смертность, порядка 35–40 чел. в день <…>.

Жизнь на баржах оказалась роскошью, по сравнению с тем, что постигло эти оба эшелона на острове Назино (здесь должна была произойти разбивка людей по группам для расселения поселками в верховьях р[еки] Назины). Сам остров оказался совершенно девственным, без каких бы то ни было построек. <…> При этом на острове не оказалось никаких инструментов, ни семян, ни крошки продовольствия…

Жизнь на острове началась. На второй день прибытия первого эшелона, 19 мая, выпал снег, поднялся ветер, а затем мороз. Голодные, истощенные люди без кровли, не имея никаких инструментов <…> очутились в безвыходном положении. Обледеневшие, они были способны только жечь костры, сидеть, лежать, спать у огня. Люди начали умирать. <…> В первые сутки бригада могильщиков смогла закопать 295 трупов. <…> И только на четвертый или пятый день прибыла на остров ржаная мука, которую и начали раздавать трудпоселенцам по несколько сот грамм.

Получив муку, люди бежали к воде и в шапках, портянках, пиджаках и штанах разводили болтушку и ели ее. При этом огромная часть их просто съедала муку, падала и задыхалась, умирая от удушья. Наиболее устойчивая часть пекла в костре лепешки, но не было никакой посуды <…>. Вскоре началось в угрожающих размерах людоедство <…>.

В начале июня началась отправка людей на так называемые участки, т. е. места, отведенные под поселки.

Участки были расположены под р[екой] Назиной за 200 километров от устья. Участки оказались в глухой необитаемой тайге. <…> Здесь впервые начали выпекать хлеб в наспех сооруженной одной пекарне. Продолжалось то же ничегонеделанье, как и на острове. Тот же костер, та же нищета, все то же, за исключением муки. Истощение людей шло своим чередом. Достаточно привести такой факт. На 5-ый участок с острова пришла лодка в количестве 78 чел[овек]. Из них оказались живыми только 12.

Участки были признаны непригодными, и весь состав людей стал перемещаться на новые участки, вниз по этой же реке, ближе к устью. Бегство приняло массовые размеры <…>.

После расселения на новых участках приступили к строительству полуземляных бараков во второй половине июля. Здесь еще были остатки людоедства <…>.

Но жизнь начала входить в свое русло: появился труд, однако расстройство организмов оказалось настолько большим, что люди, съедая 750–1000 граммов (паек) хлеба, продолжали заболевать, умирать, есть мох, листья, траву и пр. <…>

В результате всего из 6100 чел[овек], выбывших из Томска (и плюс к ним 500–700 чел., переброшенных на назинские участки из других комендатур, на 20 августа осталось в живых 2200 чел[овек]» [20]
Сколько же было пересылок, подобных назинской? Несколько цифр дают нам представление о потерях. Между февралем 1930 года и декабрем 1931 года было депортировано чуть более 1 800 000 человек. Когда 1 января 1932 года власти сделали первую попытку регистрации заключенных, то их оказалось 1 317 022 [21]. Иными словами, потери составили полмиллиона, т. е. около 30% от общего числа. Однако число тех, кому удалось бежать, без сомнения, росло [22]. В 1932 году состояние контингентов на разных этапах следования впервые стало предметом изучения ОГПУ. Именно ОГПУ, начиная с лета 1931 года, было фактически единственным ответственным за депортированных, или спецпоселенцев, на протяжении всего их продвижения до мест назначения. Согласно данным этого исследования, 210 000 человек сбежало и 90 000 умерло. В голодном 1933 году власти зафиксировали 151 601 умершего в спецпоселениях из 1 142 022 подсчитанных на 1 января 1933 года. Процент смертности, таким образом, составлял приблизительно 6,8% в 1932 году, 13,3% — в 1933 году. По поводу 1930–1931 годов мы располагаем только частичными данными, но они достаточно красноречивы: в 1931 году смертность была 1,3% в месяц среди депортированных Казахстана, 0,8% в месяц — в Западной Сибири. Что касается детской смертности, она колеблется между 8% и 12% в месяц, а в Магнитогорске — 15% в месяц. С 1 июня 1931 по 1 июня 1932 года смертность среди высланных в район Нарыма в Западной Сибири достигла 11,7% в год. Мало вероятно, чтобы в 1930–1931 годах процент смертности был ниже, чем в 1932 году. По-видимому, он равнялся, приблизительно, 10% в год. Из всего этого можно сделать вывод, что в спецпоселениях умерло за 3 года 300 000 депортированных [23].

Для центральных властей, озабоченных нерентабельностью работы тех, кого они называли спецпоселенцами, а начиная с 1932 года — трудпоселенца-ми высылка стала лишь крайним средством; как писал один из руководителей ОГПУ Н. Пузицкий, ответственный за трудпоселки, все дело было «в преступной небрежности представителей ОГПУ и политической близорукости в работе с представителями местной власти, которые не поняли идею трудовых поселений раскулаченных» [24].

В марте 1931 года по указанию Политбюро, чтобы положить конец потерям рабочей силы депортированных, организуется специальная комиссия под председательством Андреева, где Г. Ягода играл ключевую роль. Целью этой комиссии была проверка эффективности управления спецпоселениями. Из первых полученных комиссией сведений стал ясен практически нулевой эффект привлечения рабочей силы из среды депортированных. Оказалось, что из трехсот тысяч депортированных на Урал только 8% в апреле 1931 года вышли на работу по рубке леса или другой общественно-полезной работе, остальные «здоровые взрослые» строили жилье для самих себя и пытались что-то предпринять, чтобы выжить. Из другого документа становится понятным также, что операции по раскулачиванию были накладны для государства: средняя стоимость конфискованного у кулаков имущества в 1930 году Составляла максимум 564 рубля на хозяйство (мизерная сумма, равная 15-месячному заработку рабочего) — яркое свидетельство якобы имеющегося у кулака «богатства». Что же касается затрат на депортацию кулаков, то они достигали 1000 рублей на семью! [25]

Комиссия Андреева начала свою деятельность по перестройке управления спецпоселениями с реорганизации отвечающих за депортацию административных структур. В течение лета 1931 года ОГПУ получило монополию управления «специальными поселениями», которые до того времени зависели лишь от местных властей. Создалась сеть комендатур, настоящих администраций, позволяющих ОГПУ извлекать пользу из «экстерриториальности» спецпоселений и полностью контролировать огромные территории, где спецпоселенцы составляли отныне основную часть местного населения. Их жизнь подчинялась теперь строгим правилам. Привязанные к месту жительства, переселенцы распределялись администрацией на государственное предприятие, в «сельскохозяйственный кооператив», в кооператив ремесленников, имеющий специальный статус и охраняемый местной командой ОГПУ, других направляли на строительные или дорожные работы, а также работы по возделыванию новых земель. Конечно, нормы и заработки здесь были специальными — нормы в среднем на 30%—50% более высокими, чем у трудящихся «на воле», заработки, наоборот, более низкими; если, например, заработок выплачивался деньгами, 15% или 25% удерживалось для администрации ОГПУ.

В результате предпринятой реорганизации управления спецпоселениями, как об этом свидетельствуют документы комиссии Андреева, ОГПУ справилось с задачей; теперь оно могло поздравить себя с созданием источников рабочей силы — труд. поселений, чья охрана обходилась им в девять раз дешевле, чем заключенные лагерей; в июне 1933 года 203 000 спецпоселенцев Западной Сибири были распределены между 83 комендатурами, для наблюдения за ними нужен был всего 971 человек [26]. ОГПУ выполняло важную задачу поставки своей рабочей силы некоторым большим комбинатам, которые осваивали естественные ресурсы северных и восточных районов страны, таким как Ураллес-пром, Уралуголь, Востокутоль, Востоксталь, Цветметзолото, Кузнецкстрой и т. д. В принципе, предприятие брало на себя обязанность обеспечить спецпоселенцев жильем, производить обучение кадров, снабжать депортированных необходимым рабочим инвентарем. В действительности, как признавали сами чиновники ОГПУ, предприятия имели тенденцию рассматривать этих «полусвободных-полузаключенных» как бесплатную рабочую силу. Трудпоселен-цы не получали часто никакой зарплаты, поскольку суммы, которые им начисляли, были ниже тех, которые удерживала администрация за постройку бараков, предоставление средств производства, профсоюзные взносы, государственные займы и т. д.

Стоящие последними в списках на питание, настоящие парии, они страдали не только от голода и лишений, но также от различных злоупотреблений: установки завышенных норм, отказа от выплат зарплаты, наказаний поркой или заключением в холодный карцер среди зимы. Ссыльных женщин руководство ОГПУ обменивало на товары или бесплатно поставляло «в качестве прислуги» местным начальникам. Эти факты стали известны из донесения директора одного лесного предприятия Урала, использующего работников трудпоселений, и приведены в докладе ОГПУ в 1933 году. В этом докладе критиковалась позиция руководителей предприятий, использующих бесплатную рабочую силу, которые спокойно заявляли своим работникам: «Мы могли бы вас вообще ликвидировать, в любом случае ОГПУ пришлет на ваше место еще сто тысяч таких, как вы!»

С течением времени использование трудпоселений становилось, с точки зрения производительности труда, все более эффективным. Начиная с 1932 года предпринимается переселение рабочей силы из спецпоселений в климатически трудных районах поближе к большим стройкам, шахтам и промышленным предприятиям. В некоторых районах процент спецпереселенцев, которые работали бок о бок со свободными рабочими и жили с ними в соседних бараках, был весьма значительным, а порой — доминирующим. На шахтах Кузбасса в конце 1933 года около 41 000 спецпоселенцев составляли 47% от всех шахтеров. В Магнитогорске в сентябре 1932 года было зарегистрировано 42 462 депортированных, что составляло две трети местного населения [27]. Определенные на поселение в четырех зонах жительства на расстоянии от двух до шести километров от главного места работы, они работали в тех же бригадах, что и «вольные» рабочие. При такой ситуации в конце концов стерлась граница между теми, кто имел специальный статус, и свободными работниками. В силу экономических обстоятельств вчерашние раскулаченные снова стали частью общества, в котором никто не знает, что будет дальше и кого это общество отторгнет в следующий раз.

Литература

1. Н.А. Ивницкий, Коллективизация и раскулачивание, М, 1994, с. 32-49.

2. Там же, с. 49-69.

3. A. Graziosi, art. cit, p. 449.

4. M. Fainsod, Smolensk a I'heure de Staline, Paris, Fayard, 1967, p. 271-277; RW. Davies, The Socialist Offensive, The Collectivisation of Soviet Agriculture, London, Mac-Millan, 1980, p. 243-251.

5. V. Danilov, A. Berelowitch, Les Documents de la VCK-OGPU-NKVD sur la campagne sovietique, 1918–1937, «CahiersduMonde russe», XXXV (3), juillet-sep-tembre 1994, p. 671-676.

6. Ibid, p. 674; A. Graziosi, Collectivisation, revoltespaysannes etpolitiquesgou-vernementales a travers les rapports du GPU d'Ukraine de fevrier–mars 1930, «CahiersduMonde russe», XXXV (3), 1994, p. 437–632.

7. V. Danilov, A. Berelowitch, art. cit., p. 674-676.

8. L Viola, Babii bunty, «Russian Review», № 45, 1986, p. 23-42.

9. A. Graziosi, art. cit.

10. A. Graziosi, art. cit., p. 462; В.П. Попов, Государственный террор в Советской России, 1923-1953, «Отечественные архивы», № 2,1992, с. 28.

11. НА. Ивницкий, цит. соч., с. 106.

12. V. Danilov, A. Berelowitch, art. cit., p. 665-666.

13. О. Khlevniouk, op. cit., p. 37.

14. B.H. Земсков, Кулацкая ссылка в 30~е годы, «Социологические исследования», № 10, 1991, с. 3-20.

15. N. Werth, «Deplaces speciaux» et «colons de travail» dans la societe stalini-enne, «XX siecle», № 54, avril-juin 1997, p. 34-50.

16. НА. Ивницкий, цит. соч., с. 124.

17. N. Werth, G. Moullec, op. cit., p. 140.

18. В.П.Данилов, С А. Красильников, Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1930,т. 1, Новосибирск, 1993, с. 57-58.

19. Там же, с. 133-134.

20. В.П.Данилов, СА. Красильников, Спецпереселенцы в Западной Сибири, 1933-1938, т. 3, Новосибирск, 1994, с. 89-99.

21. В.Н. Земсков, цит. соч., с. 4-5.

22. ГАРФ, 9414/1/1943/56-61, в кн.: N. Werth, G. Moullec, op. cit, p. 142-145.

23. В.П.Данилов, СА. Красильников, Спецпереселенцы в Западной Сибири. Весна 1931-начало 1933, т. 2, Новосибирск, 1993, с. 81-83; ГАРФ, 9479/1/7/5-12; N. Werth, G. Moullec, op. cit, p. 363-374.

24. ГАРФ, 9414/1/1943/52.

25. Там же, 1235/2/776/83-86.

26. В.П. Данилов, СА Красильников, Спецпереселенцы.., т. 3, с. 244-245.

27. ГАРФ, 374/28S/4055/1-12.

^

8. Великий голод

Одним из белых пятен советской истории долгое время был Великий голод 1932–1933 годов, который, судя по безусловно надежным источникам, унес 6 миллионов жизней [1]. Эта катастрофа не умещается в масштабы прочих затяжных голодных лет или периодов, которые с разными интервалами постигали Россию. Великий голод был прямым следствием новой системы хозяйствования на селе, «военно-феодального способа правления», как выражался один из большевистских руководителей, выступавший против Сталина, Николай Бухарин. Голод возник в период насильственной коллективизации и стал трагической иллюстрацией чудовищного социального регресса, которым сопровождалась форсированная политика советской власти на селе в конце 20-х годов.

В отличие от голода 1921–1922 годов, во время которого советское правительство обращалось за помощью к другим государствам, голод 1932–1933 годов советский режим отрицал, более того, он с помощью средств пропаганды заставлял умолкнуть те голоса, которые пытались привлечь внимание к этой трагедии. В этом советской власти очень помогли «личные впечатления» французского депутата и лидера радикальной партии Эдуара Эррио, совершившего летом 1933 года путешествие по Украине и выяснившего, что там теперь есть только «колхозные сады и огороды, прекрасно возделываемые и орошаемые». Эррио поспешил сделать следующее заявление: «Я проехал через всю Украину. И что же! Я видел большой плодоносящий сад» [2]. Это ослепление было отчасти итогом потрясающей инсценировки, организованной ОГПУ для иностранных гостей, маршрут которых пролегал через образцовые колхозы и образцовые детские сады. Такая позиция подкреплялась, вероятно, еще и политическими соображениями со стороны французских руководителей, стоявших в то время у власти: с их точки зрения, не следовало прерывать наметившийся процесс сближения с Советским Союзом перед лицом все более ощутимой угрозы со стороны Германии, где недавно к власти пришел Адольф Гитлер.

Однако некоторые высокие политические руководители, особенно немецкие и итальянские, были осведомлены о голоде 1932–1933 годов. Донесения итальянских дипломатов из Харькова, Одессы и Новороссийска, недавно открытые и опубликованные итальянским историком Андреа Грациози [3], показывают, что Муссолини читал эти тексты с особой тщательностью и был прекрасно осведомлен о положении дел в России. Тем не менее он никогда не использовал полученных сведений для антикоммунистической пропаганды, наоборот, лето 1933 года было отмечено договором об итало-советском сотрудничестве в области торговли, за которым последовал договор о дружественных отношениях и о ненападении. Отрицаемая или замалчиваемая в государственных интересах правда о большом голоде, известная ранее лишь немногим из публикаций в изданиях украинских организаций за границей, начала осознаваться только со второй половины 80-х годов после опубликования серии исследовательских работ как западных историков, так и историков бывшего Советского Союза.

Наверное, нельзя понять голода 1932–1933 годов вне контекста новых «экономических отношений» между государством и крестьянством, ставших следствием насильственной коллективизации деревни. В деревнях, где состоялось обобществление хозяйств, роль колхозов была стратегической. Целью обобществления было обеспечение фиксированных поставок сельскохозяйственных продуктов, причем львиную долю всех сельскохозяйственных поставок должна была занимать продукция колхозов. Каждой осенью кампания по коллективизации превращалась в настоящее испытание на прочность отношений между государством и крестьянством, которое всеми средствами старалось утаить часть своего урожая. Игра была масштабной: государство думало только об увеличении получаемой от крестьян продукции, в то время как крестьянину важно было выжить. Чем более плодородным был регион, тем большей сдачи сельхозпродукции от него требовали. В 1930 году государство забрало 30% колхозной продукции на Украине, 38% — в богатых районах Кубани и Северного Кавказа, 33% — в Казахстане. В 1931 году при получении еще более низкого, чем в предыдущем году, урожая эти проценты поднялись соответственно до 41,5%, 47% и 39,5%. Такое изъятие сельскохозяйственной продукции у крестьянства могло полностью расстроить производственный цикл; достаточно напомнить, что при НЭПе крестьяне продавали только 15%—20% своей продукции, оставляя 12%—15% всего собранного зерна на семена, 25%—30% — на корм скоту, а остальное — для собственных нужд. Крестьяне, которые пытались сохранить хотя бы часть своего урожая, и местные власти, обязанные во что бы то ни стало выполнять все более ирреальный план хлебозаготовок (так, план сдачи сельхозпродукции государству в 1932 году превышал на 32% план сдачи 1931 года) [4], неизбежно вступали в конфликт.

Кампания по заготовкам 1932 года разворачивалась постепенно. Как только началась новая жатва, колхозники стали стараться спрятать хотя бы малую часть своего урожая. Настоящий фронт «пассивного сопротивления» возникал при молчаливом согласии колхозников и бригадира, бригадира и бухгалтера, бухгалтера и председателя колхоза, тоже крестьянина, который только недавно был выдвинут из массы; зачастую к нему примыкал также и секретарь местного партбюро. Чтобы «взять зерно», центральные власти вынуждены были посылать в деревню новые «ударные комиссии», состоявшие из городских коммунистов и комсомольцев.

В деревне установилась атмосфера войны и противостояния, о чем пишет инструктор Центрального исполнительного комитета, прибывший в командировку в один из зерновых районов на Нижней Волге:
«Арестовывают и обыскивают все, кому не лень: и члены сельсоветов, и уполномоченные, и члены штурмовых бригад, и вообще всякий комсомолец, кому не лень. За этот год осуждено судами в районе 12% хозяйств, не считая раскулаченных высланных хозяйств, оштрафованных и т. д. По подсчетам бывшего здесь помощника] краевого прокурора, Васильева, за год репрессировано 15% взрослого населения. Если к тому прибавить, что за последний месяц исключено из колхозов в районе 800 хозяйств, то масштаб репрессивных методов в районе будет ясен. <…>

Не говоря о массовости репрессий, репрессировании тех, кого надо, эффективность мер принуждения снижается и потому, что они вследствие своего большого количества часто в жизнь не проводятся. <…>

Все домзаки и арестные дома переполнены. Балашовский домзак переполнен в 5 раз, в Елани в арестном доме сидит 610 человек. За последний месяц Балашовский домзак «вернул» в Елань 78 осужденных, из которых 48 до 10 лет, причем 21 из них были просто сразу же освобождены. <…>

Для того, чтобы закончить с единственным применяемым здесь методом — методом принуждения — пара слов о единоличнике, с кот[орым] делают все возможное для того, чтобы его оттолкнуть, чтобы он не сеял.

Насколько все единоличники без исключения терроризованы, показывает то, что в Морцах единоличник полностью 100% засыпавший семена, приходит к председателю РИКа т. Фомичеву и просит его выслать из края на север, так как «все равно житья не будет».

Показательно тоже заявление 16 единоличников Александровского сельсовета, которые сами просят о высылке их из пределов края! <…>

Есть только один вид «массовой работы» — штурм. «Штурмуют» семена, заем, животноводство, выход на работу и т. д. Без «штурма» ничего не делается. <…>

«Штурмуют» ночью, от 9–10 час. вечера до утра. Штурм заключается в том, что «штурмовая бригада», сидящая в одной избе, «вызывает» поочередно невыполнивших то или другое обязательство и «уговаривает» их, любым способом, их выполнить. «Штурмуют» каждого по списку, за ночь несколько раз. То же повторяется и в следующую ночь» [5]
В арсенал репрессивных мер попал и знаменитый закон от 7 августа 1932 года, изданный в момент наиболее напряженного противостояния власти и крестьянства. Закон устанавливал осуждение на 10 лет лагерей или смертную казнь за «кражу и расхищение колхозной собственности». Этот закон народ прозвал законом «о трех колосках», так как, согласно ему, могли быть наказаны и те, кто собирали на колхозных полях оставшиеся после уборки колоски ржи или пшеницы. Закон позволил осудить в период с августа 1932 по декабрь 1933 года более 125 000 человек, из которых 5400 были приговорены к смертной казни [6].

Но, несмотря на эти драконовские меры, зерно никак не собиралось в нужных количествах. В середине октября 1932 года общий план главных зерновых районов страны был выполнен только на 15%—20%. 22 октября 1932 года Политбюро решило послать на Украину и Северный Кавказ две чрезвычайные комиссии, одну под руководством Вячеслава Молотова, другую — Лазаря Кагановича, с целью «ускорения хлебозаготовок» [7]. 2 ноября комиссия Лазаря Кагановича, членом которой был и Генрих Ягода, прибыла в Ростов-на-Дону. Тотчас было созвано совещание всех секретарей парторганизаций Северо-Кавказского региона, по окончании которого была принята следующая резолюция: «В связи с постыдным провалом плана заготовки зерновых, заставить местные парторганизации сломить саботаж, организованный кулацкими контрреволюционными элементами, подавить сопротивление сельских коммунистов и председателей колхозов, возглавляющих этот саботаж». Для некоторого числа округов, внесенных в черный список, были приняты следующие меры: возврат всей продукции из магазинов, полная остановка торговли, немедленное закрытие всех текущих кредитов, обложение высокими налогами, арест всех саботажников, всех «социально чуждых и контрреволюционных элементов» и суд над ними по ускоренной процедуре, которую должно обеспечить ОГПУ. В случае, если саботаж будет продолжаться, население предполагалось подвергнуть массовой депортации.

В течение только одного месяца «борьбы против саботажа» — ноября 1932 года — 5000 сельских коммунистов, обвиненных в «преступном сочувствии» «подрыву» кампании хлебозаготовок, были арестованы, а вместе с ними — еще 15 000 колхозников такого важного сельскохозяйственного района, каким является Северный Кавказ. В декабре началась массовая депортация не только отдельных кулаков, но и целых сел, в частности казацких станиц, уже подвергавшихся в 1920 году подобным карательным мерам [8]. Число спецпоселений, таким образом, стало быстро расти. Если в 1932 году, по данным администрации ГУЛАГа, прибыли 71 236 поселенцев, то в 1933 году был зарегистрирован приток в количестве 268 091 спецпоселенца [9].

На Украине комиссия Молотова приняла аналогичные меры: началась регистрация округов, где не выполнен план заготовок, в черном списке оказывались многие из них со всеми выше отмеченными последствиями — чисткой местных партячеек, арестами не только колхозников, утаивших часть своего урожая, но также и колхозных руководителей, занижающих доходы коллективного хозяйства. Вскоре эти меры распространились и на другие зернопроизводящие регионы страны.

Могли ли эти репрессивные меры помочь государству в войне против крестьянства? «Нет, никак», — отмечал в своем донесении весьма проницательный итальянский консул из Новороссийска:
«Советский государственный аппарат, сверх меры вооруженный и мощный, находится перед фактом невозможности победы в одном или нескольких сражениях; враг в данном случае не сконцентрирован, он разбросан, и аппарат изматывает силы, осуществляя много мелких операций: здесь, например, не прополото поле, там укрыли несколько центнеров пшеницы; тут не работает один трактор, другой трактор сломан, третий, вместо того чтобы работать, куда-то уехал. Далее следует отметить, что амбары, где хранят зерно, разграблены, бухгалтерский учет по всем статьям плохо ведется или фальсифицируется, а председатели колхозов из страха или по небрежности не говорят правды в своих отчетах. И так далее и до бесконечности на этой огромной территории! <…> Враг, его ведь надо искать, переходя из дома в дом, из деревни в деревню. А это все равно что носить воду дырявым черпаком!» [10]
Таким образом, чтобы победить врага, остается единственный выход: оставить его голодным.

Первые сообщения о возможной критической ситуации с продовольствием зимой 1932–1933 годов пришли в Москву летом 1932 года. В августе Молотов рапортовал в Политбюро, что «существует реальная угроза голода в районах, где всегда снимали превосходный урожай». Тем не менее он же предложил выполнить план хлебозаготовок во что бы то ни стало. В том же августе председатель Совнаркома Казахстана Исаев информировал Сталина о том, до какой степени голодно в республике, где коллективизация сочеталась с попыткой сделать оседлым традиционно кочевое население, в результате чего хозяйство было дезорганизовано. Даже ярые сталинисты, такие как Косиор, первый секретарь Компартии Украины, или Михаил Хатаевич, первый секретарь Днепропетровского обкома, попросили Сталина и Молотова урезать план хлебосдачи. «Для того, чтобы в будущем сельскохозяйственная продукция могла бы действительно соответствовать нуждам пролетарского государства, — писал Хатаевич в Москву в ноябре 1932 года, — мы должны принять во внимание хотя бы минимальные нужды колхозников, а то вообще будет некому сеять и убирать урожай».

«Ваша позиция, — отвечал Молотов, — глубоко неправильная, небольшевистская. Мы большевики, и мы не можем отодвигать нужды государства ни на десятое, ни даже на второе место, это определено нашими партийными постановлениями» [11].

Несколько дней спустя Политбюро направило местным властям циркуляр, предписывающий немедленное лишение колхозов, не выполняющих свой план заготовок, «всего зерна, включая семенные запасы»!

Вынужденные под угрозой пыток сдавать все свои скудные запасы, не имея ни средств, ни возможностей покупать что бы то ни было, миллионы крестьян из самых богатых в Советском Союзе сельскохозяйственных регионов остались голодными, при этом они даже не могли выехать в город. 27 декабря 1932 года правительство ввело общегражданский паспорт и объявило об обязательной прописке городских жителей в целях ограничения исхода крестьянства из деревень, «ликвидации социального паразитизма» и остановки «проникновения кулаков в города». Столкнувшись с бегством крестьян в города с целью «выживания», правительство издало 22 января 1933 года распоряжение, в котором миллионы фактически приговаривались к голодной смерти. Подписанное Сталиным и Молотовым, это распоряжение предписывало местным властям и в, частности, ОГПУ запретить «всеми возможными средствами массовое передвижение крестьянства Украины и Северного Кавказа в города. После ареста «контрреволюционных элементов» других беглецов надлежит вернуть на прежнее жительство». В этом распоряжении ситуация объяснялась следующим образом: «Центральный комитет и Правительство имеют доказательства, что массовый исход крестьян организован врагами советской власти, контрреволюционерами и польскими агентами с целью антиколхозной пропаганды, в частности, и против советской власти вообще» [12].

Во всех областях, пораженных голодом, продажа железнодорожных билетов была немедленно прекращена; были поставлены специальные кордоны ОГПУ, чтобы помешать крестьянам покинуть свои места. В начале марта 1933 года в донесении ОГПУ уточнялось, что только за один месяц были задержаны 219 4бО человек в ходе операций, предназначенных ограничить массовое бегство крестьян в города. 186 588 человек были возвращены на места проживания, многие арестованы и осуждены. Но в докладе замалчивалось состояние, в котором находились вынужденно покидавшие свои дома крестьяне.

В продолжение этой темы приведем свидетельство итальянского консула из Харькова, города, находившегося в самом центре охваченных голодом районов.
«За неделю была создана служба по поимке брошенных детей. По мере того, как крестьяне прибывали в город, не имея возможности выжить в деревне, здесь собирались дети, которых приводили сюда и оставляли родители, сами вынужденные возвратиться умирать у себя дома. Родители надеялись, что в городе кто-то займется их отпрысками. <…> Городские власти мобилизовали дворников в белых фартуках, которые патрулировали город и приводили в милицейские участки брошенных детей. <…> В полночь их увозили на грузовиках к товарному вокзалу на Северском Донце. Там собрали также и других детей, найденных на вокзалах, в поездах, в кочующих крестьянских семьях, сюда же привозили и пожилых крестьян, блуждающих днем по городу. Здесь находился медицинский персонал, который проводил «сортировку». Тех, кто еще не опух от голода и мог выжить, отправляли в бараки на Голодной Горе или в амбары, где на соломе умирали еще 8000 душ, в основном дети. Слабых отправляли в товарных поездах за город и оставляли в пятидесяти — шестидесяти километрах от города, чтобы они умирали вдали от людей. <…> По прибытии в эти места из вагонов выгружали всех покойников в заранее выкопанные большие рвы» [13]
В деревнях смертность достигла предельной точки весной 1933 года. К голоду добавился еще тиф; в селах с населением в несколько тысяч человек насчитывалось не более нескольких десятков выживших. Случаи каннибализма отмечены как в докладах ОГПУ, так и в донесениях итальянских дипломатов из Харькова.
«Каждую ночь в Харькове собирают 250 трупов умерших от голода или тифа. Замечено, что большое число из них не имеет печени, и эти деяния приняли солидный размах. Полиции удалось схватить охотников за печенью, которые признались, что готовят из этого «мяса» пирожки и торгуют ими на рынке» [14]
В апреле 1933 года писатель Михаил Шолохов, проехав по многим станицам Кубани, написал два письма Сталину, в которых подробно рассказал о том, как местные власти изымают под пытками все колхозные запасы, оставляя крестьян голодными. Он просил первого секретаря послать на Кубань продовольственную помощь. В своем ответе писателю Сталин изложил свою позицию: крестьяне справедливо наказаны за то, что бастуют и саботируют, они, оказывается, «ведут тихую «тайную» войну с советской властью <…> на измор» [15]. Только в 1933 году миллионы крестьян умерли от голода, а советское правительство продолжало поставлять зерно за границу; 18 миллионов центнеров пшеницы были вывезены из страны ради «нужд индустриализации».

Отрывки из письма И. Сталину, направленного автором «Тихого Дона» Михаилом Шолоховым 4 апреля 1903 года
т. Сталин!

Вешенский район, наряду со многими другими районами Северо-Кавказского края, не выполнил плана хлебозэготов[ок] не потому, что одолел кулацкий саботаж и парторганизация не сумела с ним справиться, а потому, что плохо руководит краевое руководство. <…>

В декабре крайком направил в Вешенский район особого «уполномоченного», чтобы «ускорить» дела, тов. Овчинникова. <…>

Овчинников провел следующие мероприятия: 1) приказал изъять весь хлеб, по всем хозяйствам района, в том числе и выданный в счет 15% аванса по трудодням; 2) задолженность каждого колхоза по хлебозаготовкам приказал разверстать по дворам. <…>

Какие же результаты дали эти мероприятия? Когда начались массовые обыски (производившиеся обычно по ночам)… крестьяне стали прятать и зарывать хлеб, чтобы не отобрали. <…> Теперь, несколько слов о результатах этих обысков… всего 5930 цент[неров]. Вот перечисление способов, при помощи которых добыто 573 тонны хлеба, часть которого была зарыта… с 1919 г.! <…>

Сажание «в холодную»… Колхозника раздевают и босого сажают в амбар или сарай. Время действия — январь, февраль. Часто в амбары сажали целыми бригадами.

В Вашаевском колхозе колхозницам обливали ноги и подолы юбок керосином, зажигали, а потом тушили, и снова начинали…

В Наполовском колхозе «уполномоченный» РК кандидат в члены бюро РК Плоткин при допросе заставлял садиться на раскаленную лежанку… а потом «прохладиться» выводили на мороз и запирали в амбар…

В Лебяженском колхозе ставили к стенке и стреляли мимо головы…

Примеры эти можно бесконечно умножить. Это — не отдельные случаи загибов, это — узаконенный в районном масштабе «метод» проведения хлебозаготовок. Если же описанное мною заслуживает внимания ЦК — пошлите в Вешенский район дополнительных коммунистов, у которых хватило бы смелости разоблачить всех, по чьей вине смертельно подорвано колхозное строительство района… Только на Вас надежда.

Ваш Михаил Шолохов. [16]
И. В. Сталин — М. А. Шолохову 6 мая 1933 года
Дорогой тов. Шолохов!

Оба ваших письма получены, как вам известно. Помощь, какую требовали, оказана уже.

Для разбора дела прибудет к Вам в Вешенский район т. Шкирятов, которому очень прошу Вас оказать помощь.

Это так. Но это не все, т. Шолохов. Дело в том, что Ваши письма производят несколько однобокое впечатление. Об этом я хочу написать Вам несколько слов.

Я поблагодарил Вас за письма, так как они вскрывают болячку нашей партийно-советской работы, вскрывают то, как иногда наши работники, желая обуздать врага, бьют нечаянно по друзьям и докатываются до садизма. Но это не значит, что я во всем согласен с Вами. Вы видите одну сторону, видите неплохо. Но это только одна сторона дела. Чтобы не ошибиться в политике (Ваши письма не беллетристика, а сплошная политика), надо обозреть, надо уметь увидеть и другую сторону. А другая сторона состоит в том, что уважаемые хлеборобы вашего района (и не только вашего района) проводили «итальянку» (саботаж!) и не прочь были оставить рабочих. Красную Армию без хлеба. Тот факт, что саботаж был тихий и внешне безобидный (без крови), — этот факт не меняет того, что уважаемые хлеборобы по сути дела вели «тихую» войну с советской властью… Войну на измор, дорогой тов. Шолохов…

Конечно, это обстоятельство ни в какой мере не может оправдать тех безобразий, которые были допущены, как уверяете Вы, нашими работниками. И виновные в этих безобразиях должны понести должное наказание. Но все же ясно, как божий день, что уважаемые хлеборобы не такие уж безобидные люди, как это могло показаться издали.

Ну, всего хорошего и жму Вашу руку.

6. V. г. Ваш И. Сталин. [17]
Демографические архивы и переписи 1937 и 1939 годов, которые до недавнего времени были засекречены, позволяют проследить, как разрастался голод 1933 года. Географически «голодная зона» занимала почти всю Украину, часть Черноземья, богатые долины Дона, Кубани, а также Северный Кавказ и большую часть Казахстана. Около 40 миллионов человек пострадали от голода и лишений. В наиболее затронутых голодом районах, в сельской местности вокруг Харькова, смертность в январе и июне 1933 года увеличилась в десять раз по сравнению со средней смертностью: 100 000 похоронено в июне 1933 года в районе Харькова против 9000 в июне 1932 года. Нужно ли говорить о том, что далеко не все случаи смерти были зарегистрированы? Сельские районы пострадали больше, чем города, но голод не пощадил и их. Харьков за год потерял 120 000 своих жителей, Краснодар — 40 000, Ставрополь — 20 000.

За пределами «голодной зоны» также нельзя снимать со счетов демографические потери, связанные с недоеданием. В сельской местности вокруг Москвы смертность достигла 50% в период между январем и июнем 1933 года, в Иванове — эпицентре голодных бунтов 1932 года, в последние месяцы 1933 года смертность возросла на 35%. Иначе говоря, за весь 1933 год в целом по стране наблюдается увеличение числа смертей более чем до б миллионов. Большая часть этих смертей вызвана голодом, именно с голодом и только с ним связаны б миллионов жертв развернувшейся трагедии. Крестьянство Украины понесло особо тяжкие потери — 4 миллиона человек. В Казахстане от голода умерли приблизительно миллион человек, в основном, ведущих кочевой образ жизни. Создавая коллективные хозяйства, людей принуждали к оседлой жизни, при этом они теряли свой скот. На Северном Кавказе и в районах Черноземья также насчитывается миллион погибших… [18]

За пять лет до Большого террора, который поразил в первую очередь интеллигенцию, экономистов и партийцев, Великий голод 1932–1933 годов стал кульминацией второго действия направленной против крестьян тихой войны, развязанной «партийным государством» в 1929 году. Голод 1932–1933 годов стал решающим эпизодом в процессе становления репрессивной системы, выступающей то против одной, то против другой группы населения. Насилия, пытки, смертные приговоры целым группам и слоям населения привели к ужасающему регрессу, политическому и социальному одновременно. Появилось много местных деспотов и тиранов, готовых на все, чтобы забрать у крестьян их последние запасы, и воцарилось варварство. Лихоимство превратилось в каждодневную практику, перестали быть новостью брошенные дети, каннибализм, эпидемии и грабительство, как-то сами собой организовались «бараки смертников», крестьяне познали новую форму рабства — и все это по указке государства! Как провидчески писал Серго Орджоникидзе Сергею Кирову в январе 1934 года, «наши кадры, прошедшие через ситуацию 1932–1933 годов и выдержавшие ее, закалились как сталь. Я думаю, что с ними можно будет построить Государство, которого история еще не знала».

Нужно ли видеть в этом голоде, как утверждают сегодня некоторые украинские публицисты и историки, «геноцид украинского народа»? [19] Украинское крестьянство, бесспорно, было главной жертвой голода 1932–1933 годов, и «нажиму» на него предшествовали наступления 1929 года: наступление на украинскую интеллигенцию, обвиненную в «националистическом уклоне», потом, начиная с 1932 года, наступление на украинскую компартию. Бесспорно, можно, используя выражение Андрея Сахарова, говорить об «украинофобии Сталина». Однако следует отметить, что репрессии голодом постигли также места расселения казаков на Дону и Кубани и жителей Казахстана. В этой республике коллективизация и принуждение к оседлости имели разрушительные последствия: 80% скота было уничтожено за два года. Лишенные всего, что имели, принужденные голодать, два с лишним миллиона казахов покинули пределы республики, около миллиона из них ушли в Центральную Азию, полтора миллиона — в Китай.

В действительности, на Украине, в областях, заселенных казаками, некоторых районах Черноземья голод стал последней каплей в противостоянии между большевиками и крестьянством, возникшем еще в 1918–1922 годах. Можно сравнить зоны, сопротивлявшиеся продразверстке 1918–1921 годов и коллективизации в 1929–1930 годах, и зоны, пораженные голодом. Из тех местностей, где состоялись 14 000 бунтов и крестьянских восстаний, зарегистрированных ОГПУ в 1930 году, 85% были наказаны голодом в 1932–1933 годах. Это самые богатые и самые перспективные сельскохозяйственные районы, т. е. такие, которые могли бы дать государству больше других, но именно эти районы больше всего потеряли при изъятии у них сельскохозяйственной продукции во время хлебозаготовок, смененной затем насильственной коллективизацией, и именно в эти районы принес смерть голод 1932–1933 годов.

Литература

1. A. Blum, Naitre, vivre et mourir en URSS, 1917–1991, Paris, Plon, 1994, p. 99. Ивницкий считает, что голод 1932–1933 гг. унес 7–8 миллионов человеческих жизней (НА Ивницкий, Голод 1932–1933 годов, М, 1995, с. 64.).

2.  F. Kupferman, Аи pays des Soviets. Le Voyage francais en Union sovietique, 1917-1939, Paris, Gallimard, 1979, p. 88.

3. A. Graziosi, Lettres de Kharkov. La famine en Ukraine et dans le Caucase du Nord a travers les rapports des diplomates italiens, 1932–1934, «Cahiers du Monde russe et sovietique», XXX (1–2), Janvier–juin 1989, p. 5–106.

4.  M. Lewin, La Formation du systeme sovietique, Paris, Gallimard, 1987, p. 206–237.

5. ГАРФ, 1235/2/1521/71–78; N. Werth, G. Moullec, op. cit, p. 152–155.

6. ГАРФ, 3316/2/1254/4–7.

7. НА Ивницкий, Коллективизация..., с. 192–193.

8. Там же, с. 195.

9. В.Н. Земсков, цит. соч., с. 4–5.

10. A. Graziosi, Lettres de Kharkov.., p. 51.

11.  Н.А. Ивницкий, Коллективизация..., с. 198– 199.

12. Там же, с. 204.

13. A. Graziosi, Lettres de Kharkov.., p. 59–60.

14. Ibid, p. 79; R Conquest, Sanglantesmoissons, Paris, R Laffont, 1995, p. 267–296.

15. Президентские архивы Российской Федерации, 45/1/827/7–22.

16. Там же.

17. Там же, 3/61/549/194.

18.  Н. Араловец, Потери населения в 30-е годы, «Отечественная история», № 1, 1995, с. 135–145; Н. Осокина, Жертвы голода 7933. Сколько их?, «Отечественная история», № 5, 1995, с. 18–26; В. Цаплин, Статистика жертв сталинизма, «Вопросы истории», № 4,1989, с. 175–181.

19. С. Мерль, Голод 1932–1933 – геноцид украинцев для осуществления политики русификации?, «Отечественная история», № 1,1995, с. 49–61.

^

9. «Социально чуждые элементы» и циклы репрессий

Если крестьянство заплатило самую тяжелую дань волюнтаристскому сталинскому плану радикального изменения общества, то другие социальные группы, называемые «социально чуждыми», были под разными предлогами выброшены на обочину нового общества, лишены гражданских прав, изгнаны с работы, оставлены без жилья, спущены вниз по ступеням социальной лестницы, отправлены в ссылку. Духовенство, люди свободных профессий, мелкие предприниматели, торговцы и ремесленники были главными жертвами «антикапиталистической революции», начатой в 30-е годы. Население городов входило отныне в категорию «рабочего класса, строителя социализма», однако и рабочий класс подвергся репрессиям, которые в соответствии с господствующей идеологией превратились в самоцель, тормозя активное движение общества к прогрессу.

Знаменитый процесс в городе Шахты [В марте 1928 года было объявлено, что раскрыта «контрреволюционная организация», осуществлявшая акты саботажа на шахтах Шахтинского района Донбасса, и арестовано 55 человек, в основном инженеры и техники. Пять человек были расстреляны, многие осуждены на 10 лет. (Прим ред.)] обозначил конец «передышки» в противостоянии власти и спецов, начавшейся в 1921 году. Накануне «запуска» первого пятилетнего плана политический урок процесса в Шахтах стал ясен: скептицизм, нерешительность, равнодушие в отношении предпринимаемых партией шагов, могли привести только к саботажу. Сомневаться — это уже предавать. Преследование специалиста («спеца») глубоко внедрилось в большевистское сознание, а процесс в Шахтах стал сигналом к проведению других подобных процессов. Специалисты стали козлами отпущения за экономические неудачи и лишения, порожденные падением уровня жизни. С конца 1928 года тысячи промышленных кадров, «старорежимных инженеров» были уволены, лишены продуктовых карточек, бесплатного доступа к врачам, иногда выселены из своих жилищ. В 1929 году тысячи чиновников Госплана, Наркомфина, Наркомзема, Комиссариата по торговле были уволены под предлогом «правого уклона», саботажа или принадлежности к «социально чуждым элементам». Действительно, 80% чиновников Наркомфина служило при царском режиме [1].

Кампания по «чистке» отдельных учреждений ужесточилась летом 1930 года, когда Сталин, желая навсегда покончить с «правыми», и в частности с Рыковым, в тот момент занимавшим пост главы правительства, решил продемонстрировать связи последних со «специалистами-саботажниками». В августе-сентябре 1930 года ОГПУ многократно увеличило число арестов известных специалистов, занимавших важные посты в Госплане, в Государственном банке и в наркоматах финансов, торговли и земледелия. Среди арестованных был, в частности, профессор Кондратьев — открыватель знаменитых циклов Кондратьева [Н. Д. Кондратьев (1892–1938), экономист. Автор теории больших циклов конъюнктуры, смена которых связана с качественными изменениями в хозяйственной жизни общества.(Прим. ред.)], заместитель министра сельского хозяйства по продовольствию во Временном правительстве, руководивший смежным с Наркомфином институтом, а также профессора Чаянов и Макаров, занимавшие важные посты в Наркомземе, профессор Садырин, член правления Государственного банка СССР, профессора Рамзин и Громан, бывший одним из видных экономистов и самых известных в Госплане статистиков, и многие другие известные специалисты [2].

Надлежащим образом проинструктированное самим Сталиным по вопросу о «буржуазных специалистах», ОГПУ подготовило дела, которые должны были продемонстрировать существование сети антисоветских организаций внутри якобы существующей рабоче-крестьянской партии, возглавляемой Кондратьевым, и промышленной партии, возглавляемой Рамзиным. Следователям удалось выбить из некоторых арестованных «признания» как в их контактах с «правыми уклонистами» Рыковым, Бухариным и Сырцовым, так и в их участии в воображаемых заговорах, имеющих целью свергнуть Сталина и советскую власть с помощью антисоветских эмигрантских организаций и иностранных разведок. ОГПУ пошло еще дальше: оно вырвало у двух инструкторов Военной академии «признания» о готовящемся заговоре под руководством начальника Генштаба Красной Армии Михаила Тухачевского. Как свидетельствует письмо, адресованное Сталиным Серго Орджоникидзе, вождь тогда не рискнул сместить Тухачевского, предпочитая другие мишени — «специалистов-саботажников» [3].

Приведенный эпизод ясно показывает, как, начиная с 1930 года, фабриковались дела так называемых террористических групп, включавших представителей антисталинской оппозиции. В тот момент Сталин не мог и не хотел идти дальше. Все провокации и маневры этого момента имели узко определенную цель: полностью скомпрометировать последних его противников внутри партии, запугать всех нерешительных и колеблющихся.

22 сентября 1930 года «Правда» опубликовала «признания» 48 чиновников Наркомторга и Наркомфина, которые признали себя виновными «в трудностях с продовольствием и исчезновением серебряных денег». За несколько дней до этого Сталин в письме, адресованном Молотову, таким образом его проинструктировал: «Нам нужно: а) радикально очистить аппарат Наркомфина и Государственного банка, несмотря на крики сомнительных коммунистов типа Пятакова-Брюханова; б) расстрелять два или три десятка проникших в аппарат саботажников. <…> в) продолжать на всей территории СССР операции ОГПУ, имеющие целью возвращение в обращение серебряных денег». 25 сентября 1930 года 48 специалистов были казнены [4].

В последующие месяцы состоялось несколько аналогичных процессов. Некоторые из них происходили при закрытых дверях, такие, например, как процесс «специалистов ВСНХ» или о «рабоче-крестьянской партии». Другие процессы были публичными, например, «процесс промпартии», в ходе которого восемь человек «признались» в том, что создали обширную сеть, состоящую из двух тысяч специалистов, чтобы на деньги иностранных посольств организовать экономический переворот. Эти процессы поддержали легенду о сабота же и заговорах, которые были столь важны для укрепления сталинской идеоло гии.

За четыре года, с 1928 по 1931 год, 138 000 специалистов промышленности и управленческого аппарата оказались выключенными из жизни общества, 23 000 из них были списаны по первой категории («враги советской власти») и лишены гражданских прав [5]. Травля специалистов приняла огромные размеры на предприятиях, где их заставляли необоснованно увеличивать выпуск продукции, отчего росло число несчастных случаев, брака, поломок машин. С января 1930 до июня 1931 года 48% инженеров Донбасса были уволены или арестованы: 4500 «специалистов-саботажников» были «разоблачены» в первом квартале 1931 года в одном только секторе транспорта. Выдвижение целей, которые заведомо не могут быть достигнуты, приведшее к невыполнению планов, сильному падению производительности труда и рабочей дисциплины, к полному игнорированию экономических законов, закончилось тем, что надолго расстроило работу предприятий.

Кризис обозначился в грандиозных масштабах, и руководство партии вынуждено было принять некоторые «корректирующие меры». 10 июля 1931 года Политбюро решило ограничить преследование спецов, ставших жертвами объявленной на них в 1928 году охоты. Были приняты необходимые меры: немедленно освобождено несколько тысяч инженеров и техников, в основном в металлургической и угольной промышленности, прекращена дискриминация в доступе к высшему образованию для детей интеллигенции, ОПТУ запретили арестовывать специалистов без согласия соответствующего наркомата. Даже простое перечисление этих мер показывает масштаб предшествующих преследований, жертвами которых стали со времен шахтинского дела десятки тысяч инженеров, агрономов, техников и администраторов всех уровней [6].

Среди других социальных групп, отправленных на обочину «нового социалистического общества», было также и духовенство. В 1929–1930 годах начинается второе большое наступление Советского государства на духовенство, следующее после антирелигиозных репрессий 1918–1922 годов. В конце 20-х годов, несмотря на осуждение некоторыми высшими иерархами духовенства «верноподданнического» по отношению к советской власти заявления митрополита Сергия, преемника патриарха Тихона, влияние Православной церкви в обществе оставалось достаточно сильным. Из 54 692 действующих в 1914 году церквей в 1929 году оставалось 39 000 [7]. Емельян Ярославский, председатель основанного в 1925 году Союза воинствующих безбожников, признавал, что только около 10 миллионов человек из 130 миллионов верующих «порвали с религией».

Антирелигиозное наступление 1929–1930 годов разворачивалось в два этапа. Первый — весной и летом 1929 года — был отмечен ужесточением действия антирелигиозного законодательства периода 1918–1922 годов. 8 апреля 1929 года было издано постановление, усиливающее контроль местных властей за духовной жизнью прихожан и добавляющее новые ограничения в деятельности религиозных объединений. Отныне всякая деятельность, выходящая за рамки «удовлетворения религиозных потребностей», попадала под действие закона об уголовной ответственности, в частности, 10 параграфа 58 статьи Уголовного кодекса, предусматривающего наказание от трех лет тюремного заключения и до смертной казни за «использование религиозных предрассудков для ослабления государства». 26 августа 1929 года правительство установило пятидневную рабочую неделю — пять дней работы и один день отдыха, выходной; таким образом, указ устранял воскресенье как день отдыха для всех групп населения. Эта мера должна была помочь «искоренению религии» [8].

Но эти законы и постановления были только прелюдией к прямым действиям в отношении церкви, ко второму этапу наступления на церковь. В октябре 1929 года было приказано снять церковные колокола: «Колокольный звон нарушает право широких атеистических масс городов и деревень на заслуженный отдых». Служители культа были приравнены к кулакам: задавленные налогами (которые в 1928–1930 годах возросли в десять раз), лишенные всех гражданских прав, что означало в первую очередь лишение продовольственных карточек и бесплатного медицинского обслуживания, они стали также подвергаться арестам, высылке или депортации. Согласно существующим неполным данным, более 13 тысяч служителей культа были репрессированы в 1930 году. В большинстве деревень и городов коллективизация началась с символического закрытия церкви, «раскулачивания попа». Весьма симптоматично, что около 14% бунтов и крестьянских волнений, зарегистрированных в 1930-х годах, имели первопричиной закрытие церкви и конфискацию колоколов. Антирелигиозная кампания достигла своего апогея зимой 1929–1930 годов [9]. К 1 марта 1930 года 6715 церквей были закрыты, часть из них разрушена. Однако после знаменитой статьи Сталина Головокружение от успехов резолюция Центрального, комитета ВКП(б) цинично осудила «недопустимые отклонения в борьбе против религиозных предрассудков» и, в частности, закрытие церквей без согласия прихожан. Это была чисто формальная отговорка со стороны властей, ибо она не имела никакого положительного влияния на судьбы сосланных служителей культа.

В последующие годы открытое активное наступление против церкви сменилось негласным, но жестким административным преследованием духовенства и верующих. Свободно трактуя шестьдесят восемь пунктов Постановления от 8 апреля 1929 года, превышая свои полномочия при закрытии церквей, местные власти продолжали вести борьбу под различными «благовидными» предлогами: старые, обветшавшие или «находящиеся в антисанитарном состоянии здания» церквей, отсутствие страхования, неуплата налогов и других многочисленных поборов выставлялись как достаточные основания для оправдания действий властей. Лишенные гражданских прав и духовного влияния, без возможности зарабатывать на жизнь, подведенные под категорию «паразитические элементы, живущие чужими доходами», некоторые служители культа вынужденно превращались в «бродячих попов», ведущих подпольную жизнь вне общества. Кроме того, внутри самой церкви возникло сектантство: так, не согласные с верноподданнической политикой митрополита Сергия, часть верующих откололась от официальной церкви, особенно в Тамбовской и Воронежской областях.

Например, прихожане Алексея Буя, епископа из Воронежа, арестованного в 1929 году по причине его непримиримого отношения к идее любого компромисса церкви с государством, организовали свою собственную, «Истинно православную церковь» с собственным духовенством, часто «бродячим», отступившим от церкви, послушной митрополиту Сергию. Адепты «раскольнической церкви», у которых не было собственных культовых зданий, собирались на моление в самых различных местах: в частных домах, в пустынных местах, в пещерах [10]. Эти «истинно православные христиане», как они себя называли, подвергались усиленным репрессиям; тысячи из них были арестованы и отправлены на спецпоселение или в лагеря. Что касается Православной церкви в целом, то число служителей и мест проведения служб сильно уменьшилось под постоянным давлением властей, несмотря на то, что перепись населения 1937 года, позднее засекреченная, показала наличие 70% верующих в стране. На 1 апреля 1936 года в СССР оставалось только 15 835 действующих православных церквей (28% от числа действовавших до революции), 4830 мечетей (32% от числа дореволюционных) и несколько десятков католических и протестантских храмов. При перерегистрации служителей культа их число оказалось равным 17 857 вместо 112 629 в 1914 году и около 70 000 в 1928 году. Духовенство стало, согласно официальной формуле, «осколком умирающих классов» [11].

Кулаки, «спецы» и представители духовенства были не единственными жертвами «антикапиталистической революции» в начале 30-х годов. В январе 1930 года власти начали кампанию по искоренению «частного предпринимательства». Эта операция была направлена против торговцев, ремесленников, а также многих представителей свободных профессий, в целом их было зафиксировано около полутора миллионов. Во времена НЭПа они весьма мирно трудились в «частном секторе». Эти предприниматели, частный капитал которых в торговле не превышал 1000 рублей (98% из них вообще не использовали наемных работников), были мгновенно лишены возможности продолжать свою деятельность из-за увеличения налогообложения в десять раз. Они подверглись конфискации имущества как «деклассированные, паразитические или «социально чуждые элементы», были лишены всех гражданских прав как представители «бывших» или как «члены прежнего класса имущих и царского аппарата». Постановление от 12 декабря 1930 года зафиксировало более 30 категорий лишенцев: бывших землевладельцев, бывших торговцев, бывших кулаков, бывших дворян, бывших полицейских, бывших царских чиновников, бывших «владельцев частных предприятий», служителей культа, монахов, монахинь, бывших членов оппозиционных политических партий, бывших белых офицеров и т. д. Дискриминационные меры, жертвами которых стали лишенцы, представлявшие в 1932 году 4% избирателей, составлявшие вместе с семьями 7 миллионов человек, не ограничивались лишением избирательных прав. В 1929–1930 годах их лишили права на жилье, на медицинское обслуживание и на продуктовые карточки. В 1933–1934 годах были приняты еще более строгие меры, возникшие в ходе операций по паспортизации, направленных на чистку городов от «деклассированных элементов» [12].

Срезавшая под корень сельский образ жизни и уничтожившая под корень социальную структуру деревни, насильственная коллективизация породила чудовищную миграцию крестьян в города. Крестьянская Россия превратилась в страну бродяг, в Русь бродячую. С конца 1928 по конец 1932 года советские города были наводнены крестьянами, число которых близилось к 12 миллионам — это были те, кто бежал от коллективизации и раскулачивания. Только в Москве и Ленинграде появилось три с половиной миллиона мигрантов. Среди них было немало предприимчивых крестьян, предпочитавших бегство из деревни самораскулачиванию или вступлению в колхозы. В 1930–1931 годах бессчетные стройки поглотили эту весьма неприхотливую рабочую силу. Но начиная с 1932 года власти стали опасаться беспрерывного и неконтролируемого потока населения, который превращал города в подобие деревень, тогда как властям нужно было сделать их витриной нового социалистического общества; миграция населения ставила под угрозу всю эту, начиная с 1929 года, тщательно разрабатываемую продовольственно-карточную систему, в которой число «имеющих права» на продуктовую карточку увеличилось с 26 миллионов в начале 1930 года до почти 40 к концу 1932 года. Миграция превращала заводы в огромные становища кочевников. По мнению властей, «новоприбывшие из деревни могут вызвать негативные явления и развалить производство обилием прогульщиков, упадком рабочей дисциплины, хулиганством, увеличением брака, развитием преступности и алкоголизмом» [13].

Чтобы победить стихию, власти решили в ноябре-декабре 1932 года принять репрессивные меры к нарушителям производственной дисциплины на работе и тем самым попытаться очистить города от «социально чуждых элементов». Постановление от 15 ноября 1932 года предусматривало за прогул следующие меры наказания: немедленное увольнение, лишение продовольственных карточек, выселение нарушителей с места жительства. Его очевидной целью было разоблачение «псевдорабочих». Постановление от 4 декабря 1932 года предоставляло предприятиям право самим решать, кого следует лишить продуктовых карточек, и преследовало цель выявления и удаления всех «мертвых душ» и «паразитов», несправедливо внесенных в муниципальные списки на продовольственные карточки.

Но чуть ли не самым главным стало введение 27 декабря 1932 года внутригосударственного паспорта. Паспортизация населения отвечала многим целям, обозначенным во вступлении к этому закону: ликвидации «социального паразитизма», ограничению проникновения кулаков в города, а также их рыночной деятельности, ограничению исхода сельского населения, сохранению чистоты городов. Все взрослые городские жители, т. е. лица, достигшие шестнадцати лет, не лишенные гражданских прав, железнодорожники, строительные рабочие, имеющие постоянный заработок, работники государственных сельскохозяйственных предприятий получили паспорта, выданные специальными службами. Но эти паспорта были действительны только при наличии прописки. Прописка определяла преимущества городского жителя: наличие продуктовой карточки, социального страхования, права на жилье. Города были разделены на две категории: «закрытые» и «открытые». «Закрытые» города — Москва, Ленинград, Киев, Одесса, Минск, Владивосток, Харьков, Ростов-на-Дону — имели привилегированное положение с точки зрения снабжения. Прописку в «закрытом» городе можно было получить либо родившись в нем, либо вступив в брак с жителем этого города, либо устроившись на работу «за прописку». В «открытых» городах прописку получить было легче [Здесь: города, в которых трудно было получить прописку. Понятие «закрытый город» в СССР применялось к городам, въезд в которые был возможен только по специальному разрешению. (Прим. ред.)].

В течение 1933 года было выдано 27 миллионов паспортов, при этом паспортизация сопровождалась операциями по «очистке» городов от нежелательных категорий населения. Начавшаяся в Москве 5 января 1933 года первая неделя паспортизации работающих на двадцати промышленных предприятиях столицы помогла «выявить» 3450 бывших белогвардейцев, бывших кулаков и других «чуждых и преступных элементов». В закрытых городах около 385 000 человек не получили паспортов и были вынуждены покинуть места проживания в срок до десяти дней с запретом на устройство в другом городе, даже «открытом». «Надо, конечно же, добавить к этой цифре, — отчитывался в своем докладе начальник паспортного режима НКВД от 13 августа 1934 года, — тех, кто при объявлении операции по паспортизации сами предпочли покинуть города, зная, что они не смогут получить паспорт. В Магнитогорске, например, город покинуло 35 000 человек В Москве в ходе двух последних месяцев население уменьшилось на 60 000 человек. В Ленинграде за один месяц из города исчезло 54 000. «Открытые» города в результате операции были очищены более чем от 420 000 человек [14].

Милицейский контроль и массовые облавы на людей без документов способствовали изгнанию сотен тысяч человек В декабре 1933 года Генрих Ягода приказал своим службам «производить чистки» на вокзалах и рынках «закрытых» городов каждую неделю. В ходе первых восьми месяцев 1934 года в одних только «закрытых» городах более 630 000 тысяч человек были задержаны за нарушения паспортного режима. Среди них были посажены без суда и следствия, а затем высланы по графе «деклассированные элементы» 65 661 человек, 3596 предстали перед судом и 175 627 высланы без статуса спецпоселенцев; были и такие, кто отделался обычным штрафом [15].

В течение 1933 года были проведены наиболее впечатляющие операции «по паспортизации»: с 28 июня по 3 июля арестовали и депортировали к местам работы в Сибирь 5470 цыган из Москвы. С 8 по 12 июля были арестованы и депортированы 4750 «деклассированных элементов» из Киева; в апреле, июне и июле 1933 года произведены облавы и высылка трех составов «деклассированных элементов из Москвы и Ленинграда», что составило в целом более 18 000 человек [16]. Первый из этих составов оказался на острове Назино, где за один месяц погибло две трети депортированных.

О том, как устанавливалась личность отдельных «деклассированных элементов», партийный инструктор из Нарыма писал в своем уже цитированном выше докладе:
«Я бы мог привести массу примеров неоправданной депортации людей. Беда еще в том, что среди прибывших на трудовое поселение есть случайные наши элементы — рабочие, партийцы. Главная их масса умерла, потому что была менее приспособлена к условиям…

Новожилов Владимир, из Москвы. Завод «Компрессор». Шофер, три раза премирован. Жена и ребенок в Москве. Окончил работу, собрался с женой в кино, пока она одевалась вышел за папиросами, не взяв с собой документы, и был взят.

Виноградова, колхозница. Ехала к брату в Москву. Брат — начальник милиции 8 отделения. Взята по выходу из поезда в Москве.

Войкин, Ник. Вас. Член КСМ с 1929 г. рабочий фабрики «Красный Текстильщик» в Серпухове. <…> Три раза премирован. В выходной день ехал на футбольный матч. Паспорт оставил дома. Взят.

Матвеев И. М. Рабочий постройки хлебозавода № 9. Имел паспорт до декабря 1933 г. как сезонник. Взят с паспортом. По его словам, даже паспорт никто не захотел смотреть.» [18]
«Чистка» городов в 1933 году сопровождалась другими операциями в том же духе. На железнодорожном транспорте, отрасли стратегически важной, которой руководил железной рукой сначала Андреев, а затем Каганович, 8% личного состава, т. е. около 20 000 человек были «вычищены» весной 1933 года.

О том, как разворачивалась одна из таких операций, читаем в отрывке из доклада начальника транспортного отдела ОГПУ «Об устранении контрреволюционных и антисоветских элементов на железных дорогах» от 5 января 1933 года:
«Мероприятия по очистке транспорта по всем объектам 8-го Эксплуатационного] района, т[аким] о[бразом] ОГПУ выразились следующим:

Предпоследняя чистка, в порядке оперативного изъятия (арест и суд) 700 чел[овек], из них: хитителей ж[елезно]-д[орожных] грузов: 325; уголовники и хулиганы: 221; бандитский элемент: 27; контрреволюционная] деятельность: 127.

По делам шаек хитителей ж[елезно]-д[орожных] грузов расстреляно: 73 чел[овека].

В порядке последней чистки транспорта <…> 200 человек арестовано, преимущественно] кулацкий элемент. Кроме того, удалено с транспорта путем увольнения — 300 чел[овек]. Таким образом, за последние 4 месяца удалено с транспорта 1270 чел[овек]. Чистка продолжается.» [19]
Весной 1934 года правительство предпринимает репрессивные меры в отношении малолетних беспризорников и хулиганов, число которых в городах значительно возросло в период голода, раскулачивания и ожесточения социальных отношений. 7 апреля 1935 года Политбюро издало указ, в соответствии с котороым предусматривалось «привлекать к суду и применять необходимые по закону санкции к подросткам, достигшим 12 лет, уличенным в грабежах, насилии, нанесении телесных повреждений, членовредительстве и убийствах». Спустя несколько дней правительство направило в прокуратуру секретную инструкцию, где уточнялись уголовные меры, которые следует применять в отношении подростков, в частности, там было сказано, что следует применять любые меры, «включая высшую меру социальной защиты», иначе говоря — смертную казнь. Таким образом, прежние параграфы Уголовного кодекса, в которых запрещалось присуждать к смертной казни несовершеннолетних, были отменены [20]. Одновременно НКВД предписано было реорганизовать «приюты и дома призрения» для несовершеннолетних, находившиеся в ведении Народного комиссариата просвещения, и развивать сеть трудовых колоний для малолетних.

Однако размах детской преступности и беспризорничества был слишком велик, и эти меры не дали никакого результата. В докладе «О ликвидации преступности несовершеннолетних в период с 1 июля 1935 г. по 1 октября 1937 г.» отмечалось:
«Несмотря на реорганизацию сети приемников, ситуация не улучшилась <…>

В 1937 г. наблюдается, начиная с февраля месяца, значительный приток безнадзорных детей из сельских местностей в районах и областях, пораженных частичным недородом 1936 года. <…>

Уход такого большого числа детей из-за временной материальной нужды в семье обусловлен не только плохой организацией своевременной материальной помощи нуждающимся семьям через колхозные кассы взаимопомощи, но и прямым попустительством со стороны председателей целого ряда правлений колхозов, которые с целью избавиться от нищенствующих детей, снабжали детей всевозможными «справками о бедности и бездомности» и направляли их в ближайшие города и станции ж[елезных] д[орог]. <…>

Администрация железных дорог и железнодорожная охрана, вместо задержания и передачи в приемники-распределители НКВД беспризорных детей, насильно сажает их в мимо проходящие поезда, чтобы «очистить свой участок от беспризорных» <…> и беспризорные скопляются в больших городах.» [21]
Несколько цифр помогут представить размах этого явления. В течение только одного 1936 года более 125 000 малолетних бродяг прошли через НКВД; с 1935 по 1939 год более 155 000 малолетних были упрятаны в колонии НКВД. 92 000 детей в возрасте от двенадцати до шестнадцати лет прошли через судебные органы только за 1936–1939 годы. К 1 апреля 1939 года более 10 000 малолетних были вписаны в систему лагерей ГУЛАГа [22].

В первой половине 30-х годов размах репрессий, которые осуществлялись государством и партией против общества, то набирал силу, то немного ослабевал. Серии террористических актов и чисток с последующим затишьем позволяли сохранять определенное равновесие, каким-то образом организовать тот хаос, который мог бы породить постоянное противостояние или, хуже того, незапланированный поворот событий.

Весна 1933 года стала кульминационной точкой в ходе первого цикла террористических операций, начавшихся в 1929 году с раскулачивания. Власти тогда действительно столкнулись с непредвиденными проблемами. И прежде всего с тем, как в местностях, опустошенных голодом и чистками, организовать полевые работы для обеспечения будущего урожая. «Если мы не примем во внимание минимальные нужды колхозников, — предупреждал осенью 1932 года один деятель районного комитета партии, — некому будет сеять и убирать».

Далее надо было решить, что делать с тысячами недовольных режимом, которые заполнили тюрьмы и которых даже невозможно было использовать на каких-либо работах. «Какой эффект могут дать новые репрессивные меры?» — вопрошал другой ответственный партиец в марте 1933 года, когда стало известно о предложении прокуратуры освободить сотни колхозников, приговоренных за последние месяцы к двум и более годам лишения свободы за «срыв посевной кампании».

Эти проблемы получили в течение лета 1933 года два различных преломления, чередование и хрупкое равновесие которых характеризуют период с лета 1933 по осень 1936 года, т. е. период до начала Большого террора.

Вопрос о том, как провести в опустошенных голодом и раскулачиванием районах полевые работы и обеспечить будущий урожай, власти решили, мобилизовав городское население; начали они с массовых облав на «рабочую силу», которая отсылалась в деревню таnи militari [Вооруженной рукой (лат).].

«Мобилизация городских жителей, — писал 20 июля 1933 года итальянский консул из Харькова, — приняла грандиозные размеры. <…> На этой неделе, по крайней мере, 20 000 человек посылаются ежедневно в деревню. <…> Позавчера был окружен базар, захвачены все здоровые люди: мужчины, женщины, подростки обоего пола и отвезены на вокзал под охраной ОПТУ — для отправки на поля» [23].

Массовый наплыв городских жителей в голодные деревни не мог не создать там определенного напряжения. Крестьяне поджигали бараки, где предполагалось расселить «мобилизованных», которых, конечно же, проинструктировали, как вести себя в местностях, «населенных людоедами». Тем не менее исключительно благоприятные погодные условия, мобилизация свободной рабочей силы и буквально желание выжить, заставлявшее людей работать на земле, обеспечили осенью 1933 года вполне приличный урожай.

Вопрос о том, что делать с потоком заключенных, заполняющих тюрьмы, власти решили весьма прагматически — освобождая десятки тысяч человек. Специальное постановление Центрального комитета от 8 мая 1933 года признало необходимость «навести порядок в неизвестно кем произведенных арестах», разгрузить места заключения и «снизить в двухмесячный срок общее число заключенных с 800 000 до 400 000» [24], за исключением находящихся в лагерях. Операция по разгрузке мест заключения длилась около года, и приблизительно 320 000 арестованных были освобождены.

1934 год с точки зрения проведения репрессий был относительно спокойным. Об этом свидетельствует сильное уменьшение числа приговоренных подследственных ОГПУ, которое упало до 79 000 против 240 000 в 1933 году [25]. Политическая полиция была реорганизована. Согласно указу от 10 июля 1934 года ОГПУ стало одним из отделов нового Народного комиссариата внутренних дел, организованного в качестве всесоюзного. Теперь ОГПУ могло бы показаться почти затерянным среди менее опасных отделов, таких как рабоче-крестьянская милиция, пограничники и т. д., тем более что было изменено его название. Называясь теперь Народным комиссариатом внутренних дел или сокращенно НКВД, секретные органы потеряли часть своих юридических привилегий; по окончании следствия дела надо было «передавать в компетентные судебные органы», и они не имели больше возможности «приговаривать к смертной казни» без разрешения центральной политической власти. Создана была также процедура апелляции, а все списки приговоренных к смерти утверждались на Политбюро.

Эти перемены, представленные как «меры по укреплению социалистической законности», имели, однако, весьма ограниченную эффективность. Контроль за ордерами на аресты, подписанными прокуратурой, оказался невозможным, потому что генеральный прокурор Вышинский дал всю полноту власти репрессивным органам. С другой стороны, начиная с сентября 1934 года Политбюро приостановило им же утвержденную недавно процедуру рассмотрения приговоров к высшей мере и разрешило ответственным представителям местной власти не обращаться за утверждением таких приговоров к Москве. Но затишье длилось недолго.

1 декабря 1934 года произошло убийство Сергея Кирова, члена Политбюро и первого секретаря Ленинградской партийной организации. Убийцей оказался молодой экзальтированный коммунист Леонид Николаев, которому удалось с оружием проникнуть в Смольный, где размещались руководящие органы Ленинградской партийной организации.

В последующие годы гипотеза о прямом участии Сталина в убийстве его главного «политического соперника» подтвердилась в разоблачительной речи Хрущева, в его так называемом «закрытом докладе», сделанном в ночь с 24 на 25 февраля 1956 года на XX съезде партии. Однако эта гипотеза недавно была опровергнута в работе Аллы Кириллиной [26], которая опиралась на неопубликованные архивные данные. Из этого тем не менее не следует, что убийство Кирова не было на руку Сталину и не было им широко использовано в политических целях. Сталин сумел пустить в ход саму идею постоянного наличия заговора — она позволяла поддерживать атмосферу кризиса и напряжения в стране. В любой момент заговор мог стать вполне осязаемым доказательством реального существования обширной конспиративной организации, угрожающей стране, ее правительству и социализму. Отныне всегда под рукой было блестящее объяснение слабостей системы: если что-то было не в порядке в стране, если жизнь трудна — а ведь, согласно Сталину, «жить стало лучше, жить стало веселее», — значит, вина лежит на убийцах Кирова.

Несколько часов спустя после убийства был издан декрет, известный как «Закон от 1 декабря». Эта необычная мера была принята по личному распоряжению Сталина, и только через два дня она была обсуждена на Политбюро, поддержавшем сокращение до десяти дней разбирательство дел террористов, обсуждение дел в отсутствии сторон, также, как немедленное исполнение приговора о смертной казни. Этот закон, отменивший «длительные», растянувшиеся на несколько месяцев, судебные процедуры, должен был стать идеальным инструментом в развязывании Большого террора [27].

В последовавшие за этим событием недели большое число бывших сталинских оппозиционеров внутри партии были обвинены в террористической деятельности. 22 декабря 1934 года пресса сообщила о «страшном преступлении» подпольной террористической группы, в которую, кроме Николаева, оказывается, входило еще 13 «бывших зиновьевцев», руководимых так называемым Ленинградским центром. Все члены этой группы были осуждены при закрытых дверях и немедленно расстреляны 28 и 29 декабря. 9 января 1935 года открылся процесс мифической «Ленинградской контрреволюционной зиновьевской группы», включающей 77 человек, среди которых были многие известные партийные деятели, оказывавшие сопротивление сталинскому курсу; все они были приговорены к тюремному заключению. Разоблачение «Ленинградского центра» помогло выявить «Московский центр», в который входило 19 человек и лично Зиновьев и Каменев; они были обвинены в «идеологическом соучастии», сопричастности к убийству Кирова и осуждены 16 января 1935 года. Зиновьев и Каменев признали, что «прежняя деятельность оппозиции могла в силу объективных обстоятельств способствовать вырождению этих коммунистов в преступников». Ошеломляющее признание своей «идейной сопричастности», которое прозвучало после стольких раскаяний и публичных отрицаний, должно было представить двух бывших руководителей как искупительную жертву в будущей пародии на правосудие. А пока это им стоило пяти и десяти лет заключения. В общем, за два месяца — с декабря 1934 по февраль 1935 года — в соответствии с новой процедурой, предусмотренной Законом о терроризме от 1 декабря, было осуждено б 500 человек [28].

На следующий день после приговора Зиновьеву и Каменеву Центральный комитет рассылает во все партийные организации секретное распоряжение, озаглавленное: «Уроки событий, связанных с подлым убийством товарища Кирова». В этом тексте говорилось о существовании заговора, руководимого «двумя зиновьевскими центрами» <…>, которые на самом деле «являются замаскированной формой белогвардейской организации», и напоминалось, что история партии была и остается постоянной борьбой с «антипартийными группами» троцкистов, демократических центристов, правых уклонистов, право-левацких уклонистов и т. п. Под подозрение попадают все те, кто когда бы то ни было высказывался против сталинской линии. Охота на бывших оппозиционеров усилилась. В конце января 1935 года 988 сторонников Зиновьева были высланы из Ленинграда в Сибирь. Центральный комитет приказал всем местным партийным организациям составить списки коммунистов, исключенных из партии в 1926–1928 годах за принадлежность к троцкистскому и троцкистко-зиновьевскому блоку. На базе этих списков были потом произведены аресты. В мае 1935 года Сталин разослал в местные партийные инстанции новое письмо Центрального комитета, предписывающее тщательную проверку личного дела каждого коммуниста.

Согласно официальной версии убийство Кирова было совершено преступником, проникшим в Смольный с фальшивым партийным билетом, что определяло крайнюю необходимость и «огромную политическую важность» кампании по обмену партийных билетов. Кампания эта длилась более шести месяцев при участии НКВД, ибо оно доставляло в партийные инстанции дела «сомнительных» коммунистов, а партийные организации в свою очередь сообщали НКВД данные об исключенных из партии во время кампаний по обмену партбилетов. В ходе этой кампании из партии было исключено 9% членов, что составляет 250 000 человек [29]. Согласно данным, доложенным на пленуме Центрального комитета, собранном в декабре 1935 года начальником центрального отдела кадров Николаем Ежовым, отвечавшим за данную операцию, 15 218 исключенных из партии «врагов» были арестованы в ходе этой кампании. Но эта чистка, по мнению Ежова, разворачивалась не так, как следовало бы. Она длилась в три раза дольше, чем это было запланировано, и «проходила вяло, на грани саботажа» из-за большого числа устроившихся в аппарате бюрократических элементов. Несмотря на неоднократные призывы центральных властей разоблачать троцкистов и зиновьевцев, только 3% исключенных принадлежали к этой категории. Местные партийные руководители не слишком охотно шли на контакт с органами НКВД и не так быстро давали центру свои списки людей, которых необходимо выслать по административным соображениям. Короче говоря, Ежов в ходе кампании по обмену партийных билетов установил, что «круговая порука» местных органов партии препятствует эффективному контролю со стороны центральных властей над тем, что реально происходит в стране [30]. Это был очень важный урок, о котором Сталин потом вспомнит.

Волна террора, поднявшаяся на следующий день после убийства Кирова, охватила не только бывших оппозиционеров сталинской линии внутри партии. Под предлогом расправы с «белогвардейскими террористическими элементами, пересекшими западную границу СССР», Политбюро 27 декабря 1934 года приняло решение депортировать две тысячи «антисоветских семей» из приграничных районов Украины. 15 марта 1935 года аналогичные меры были приняты «ко всем сомнительным элементам», находящимся на границе с Ленинградом и в автономной республике Карелия, они были отселены в Казахстан и Западную Сибирь. Речь шла в основном о финнах, которые стали первыми жертвами этнической чистки, достигшей во время войны своего апогея. За этой первой большой депортацией десяти тысяч человек по национальному признаку последовала вторая, весной 1936 года, коснувшаяся 15 000 семей поляков и украинских немцев, которые были переселены в Казахстан, в район Караганды, и размещены в колхозах [31].

Как свидетельствуют цифры (они подняты из дел НКВД), репрессии набирали силу (267 000 в 1935 году, 274 000 в 1936 году [32]). Но в эти же годы были также осуществлены некоторые меры по ослаблению репрессий; так, например, уничтожение категории лишенцев, отмена наказаний для приговоренных к пяти годам заключения колхозникам, досрочное освобождение 37 000 человек, осужденных законом от 7 августа 1932 года, восстановление гражданских прав спецпоселенцев, отмена дискриминации в отношении прав на высшее образование для детей депортированных. Однако принятые меры были противоречивыми. Так, депортированные кулаки, будучи восстановленными в своих гражданских правах, на самом деле не имели права покидать места своего проживания. Если бы они действительно были восстановлены в правах, то должны были бы вернуться в свои деревни, что повлекло бы за собой ряд неразрешимых проблем для властей. Можно ли разрешить им вступать в колхоз? И где им жить, поскольку их дома и имущество конфискованы? В логике репрессий возможны были только паузы, но не могло быть никакого отступления назад.

Напряженные отношения между режимом и обществом возрастали и по мере развития поддержанного властями стахановского движения, родившегося из знаменитого «рекорда» Алексея Стаханова, который в 14 раз увеличил добычу угля «благодаря замечательной организации работы бригады» и тем самым продвинул далеко вперед производительность труда. В ноябре 1935 года, два месяца спустя после знаменитого стахановского рекорда, Сталин подчеркнул «глубоко революционный характер движения, освобожденного от консерватизма инженеров, техников и руководителей предприятия». Началась организация дней, недель, декад стахановского движения, которые надолго расстраивали производство: оборудование разрушалось, несчастные случаи на работе умножались, после «рекордов» следовал длительный застой и упадок производительности труда. Покончив с преследованием «спецов» в 1928–1931 годах, власти вновь начали приписывать экономические трудности так называемым вредителям, проникшим в кадры инженеров и специалистов. Одно неосторожное слово, брошенное на встрече стахановцев, сбой в ритме соцсоревнования, производственный конфликт рассматривались как контрреволюционные действия. В ходе первого квартала 1936 года более 14 тысяч промышленных кадров были арестованы за вредительство. Сталин использовал стахановское движение для ужесточения политических репрессий, для того, чтобы поднять новую волну террора, который вошел в историю как Большой террор.

Литература

1. М. Lewin, La Formation.., p. 330–334.

2. О. Khlevniouk, op. cit., p. 40–50.

3. Ibid, p. 49.

4. Письма И.В. Сталина В.М. Молотову, М, 1995, с. 193–194.

5.  С. Иконников, Создание и деятельность объединенных органов ЦКК-РКИв 1923-1934 22, M, 1971, с. 212-214.

6. S. Fitzpatrick, Education and Social Mobility in the Soviet Union, 1921–1934, Cambridge, 1979, p. 213–217.

7. N. Timasheff, Religion in Soviet Russia, London, 1943, p. 64.

8.  N. Werth, Le Pouvoir sovietique et I'Eglise orthodoxe de la collectivisation a la Constitution de 1936, «Revue d'Etudes comparatives Est-Ouest», № 3–4,1993, p. 41–49.

9. ГАРФ, 374/28/145/13–26.

10. W.C. Fletcher, L'Eglise clandestine en Union sovietique, Paris, Ed A Moreau, 1971.

11.  N. Werth, G. Moullec, op. cit, p. 291-304.

12. А.И. Добкин, Лишенцы, 1918-193б,т. 2, М, 1992,с.600–620.

13. М. Lewin, La Formation.., p. 311–317.

14. ГАРФ, 1235/2/1650/27–34.

15. Там же.

16. ГАРФ, 9479/1/19/7; N. Werth, G. Moullec, op. cit, p. 43–44.

17. ГАРФ, 9479/1/19/19.

18. В. Данилов, С. Красильников, Спецпереселенцы.., т. 3, с. 96–99.

19. РЦХИДНИД 7/120/94/133-136.

20. О. Khlevniouk, op. cit, p. 154–156.

21. ГАРФ, 1235/2/2032/15–29.

22.  JA Getty, G.T. Rittersporn, V.N. Zemskov, Les victimes de la repression penale dans I'URSS d'avant-guerre, «Revue des Etudes Slaves», vol. 65 (4), 1993, p. 641.

23. A Graziosi, Lettres de Kharkov.., p. 77.

24. РЦХИДНИ, 17/3/922/56-58.

25. В. Попов, цит. соч., с. 28.

26. Alia Kirilina, L'Assassinat de Kirov. Destin d'un stalinien, 1888–1934, Paris, Le Seuil, 1995.

27. R. Conquest, La Grande Terreur, Paris, R Laffont, 1995, p. 429–430.

28. O. Khlevniouk, op. cit., p. 150–154.

29. Ibid, p. 158.

30.  O. Khlievniouk, op. cit., p. 156– 159; об этой кампании см.: JA. Getty, Origins of the Great Purges: the Soviet CP Reconsidered, 1933–1938, Cambridge UP, 1985; РЦХИДНИ, 17/120/240.

31. РЦХИДНИ, 17/162/17; O. Khlevniouk, op. cit, p. 154; N. Werth, G. Moullec, op. cit, p. 376–377.

32. В. Попов, цит. соч., с. 28.

^

10. Большой террор (1936–1938)

Очень много уже написано о Большом терроре, о том, что советские люди называли ежовщиной. За период с сентября 1936 по ноябрь 1938 года, когда органы НКВД возглавлял Николай Ежов, разразились беспрецедентные репрессии, затронувшие все слои населения: от руководителей Политбюро до простых советских граждан, которых арестовывали на улицах только для того, чтобы обеспечить «квоту подлежащих подавлению контрреволюционных элементов». В течение последующих десятилетий трагедия Большого террора замалчивалась. На Западе вспоминают только три показательных процесса, которые состоялись в Москве в августе 1936 года, в январе 1937 года и марте 1938 года. В их ходе наиболее выдающиеся соратники Ленина (Зиновьев, Каменев, Крестинский, Рыков, Пятаков, Радек, Бухарин и др.) признались в своих злодеяниях: в организации террористических центров, повинующихся троцкистам-зиновьевцам или право-троцкистам, имеющим целью свержение советской власти, убийство руководителей, реставрацию капитализма, осуществление актов вредительства, разрушение военной мощи СССР, расчленение Советского Союза в пользу иностранных государств и отделение от России Украины, Белоруссии, Грузии, Армении, советского Дальнего Востока.

Потрясающим событием были московские процессы; именно они стали той сценой, на которую было направлено внимание приглашенных иностранных наблюдателей, и они не заметили того, что было за кулисами: массовых репрессий людей любых социальных категорий. Для этих наблюдателей уже прошло почти не замеченным раскулачивание, голод, развитие системы лагерей, и годы 1936–1938 стали только последним действием в политической борьбе, избавившей Сталина от его главных соперников; это годы последних столкновений между бюрократией сталинского термидора и «старой ленинской гвардией», хранившей верность ленинским революционным начинаниям.

Освещая основные темы работы Троцкого Преданная революция, появившейся в 1936 году, обозреватель французской ежедневной газеты «Le Temps» писал 27 июля 1936 года:

«Русская революция переживает свой термидор. Сталин познал всю бессодержательность чистой марксистской идеологии и мифа о мировой революции. Хороший социалист, он, прежде всего, патриот и понимает всю опасность, которой избегла страна, отойдя от идеологии этого мифа. Он, вероятно, мечтает о просвещенном деспотизме, о своего рода патернализме, конечно, далеко отошедшем от капитализма, но также весьма далеком от химер коммунизма».
«L'Echo de Paris» попыталась выразить ту же мысль более образно и менее уважительно к этой персоне (30 января 1937 года):
«Низколобый грузин стал, сам того не желая, прямым наследником Ивана Грозного, Петра Великого и Екатерины II. Он уничтожает своих противников — революционеров, верных своей дьявольской вере, снедаемых постоянной невротической жаждой разрушения» [1]
Следовало дождаться доклада Хрущева на XX съезде партии 25 февраля 1956 года, чтобы поднялась завеса над «многочисленными актами нарушения социалистической законности», совершенными в 1936–1938 годах по отношению к руководителям и членам партии. В последующие годы некоторое число ответственных работников, в частности военных, было реабилитировано. Но власти по-прежнему хранили молчание по поводу жертв среди «простых людей». Правда, на XXII съезде КПСС в октябре 1961 года Хрущев публично признал массовые репрессии, постигшие простых советских граждан, но он ничего не сказал о масштабах этих репрессий, за которые наряду с прочими руководителями непосредственно отвечал и он сам.

В конце 60-х годов историк Роберт Конквест, опираясь на свидетельства попавших на Запад советских людей, на советские публикации периода «хрущевской оттепели», на эмигрантскую печать, смог восстановить в общих чертах политическую интригу Большого террора; при этом он прибег к смелым и порой рискованным экстраполяциям по поводу механизмов принятия решений и сильно переоценил количество жертв [2].

Работа Роберта Конквеста положила начало множеству дискуссий, в частности, о централизации террора, о роли Сталина и Ежова, о числе жертв. Некоторые историки из американской ревизионистской школы оспаривают идею, согласно которой Сталин планировал развитие событий в период с 1936 по 1938 год. Настаивая на усилившемся напряжении между центральной властью и местным аппаратом, все более и более мощным, так же, как на бесконтрольном расширении репрессий, они объяснили их исключительный размах в 1936–1938 годах тем фактом, что, желая предотвратить удар, который был предназначен ему самому, местный аппарат направлял террор против многочисленных «козлов отпущения», демонстрируя тем самым Центру свою бдительность и непримиримость в борьбе против разнообразных «врагов» [3].

Другой точкой разногласий является число жертв. Для Конквеста и его учеников Большой террор — это, по крайней мере, 6 миллионов арестованных, 3 миллиона казненных и 2 миллиона похороненных в лагерях. Историкам ревизионистской школы эти цифры кажутся чересчур завышенными.

Открытие, пока частичное, советских архивов позволяет сегодня расставить точки над i при исследовании Большого террора. Речь идет не о том, чтобы переписать на нескольких страницах необычайно сложную и трагическую историю двух самых кровавых лет советского режима, но о том, чтобы прояснить вопросы, возникшие в течение последних лет, поспорить, в частности, о степени централизации террора, о затронутых им социальных категориях и числе жертв.

Что касается хода террора, то все доступные сегодня документы Политбюро [4] утверждают, что массовые репрессии явились результатом решений высоких партийных инстанций, в частности Политбюро и самого Сталина. Исторический анализ организации, а затем и кровавого развития репрессивных операций, «ликвидации бывших кулаков, преступных и других антисоветских элементов» [5], которые имели место в период с августа 1937 по май 1938 года, позволяет проследить роль Центра и местных парторганизаций, а также логику этих операций, призванных полностью решить проблему, которая не была до конца решена в предшествующие годы.

В течение 1935–1936 годов на повестке дня стоял вопрос о дальнейшей судьбе насильно выселенных раскулаченных. Несмотря на запрет покидать место, к которому они были приписаны, о чем им постоянно напоминали, спецпоселенцы все чаще и чаще появлялись среди свободных трудящихся. В докладе, датируемом августом 1936 года, Рудольф Берман, начальник ГУЛАГа, писал: «Многие спецпереселенцы, работавшие на протяжении нескольких лет в смешанных бригадах с вольнонаемными рабочими, пользуются «довольно свободным режимом». <…> Становится все сложнее их вернуть на место жительства. Они приобрели специальность, администрация предприятия не намерена их отпустить, они ухитрились добыть паспорт, женились на вольнонаемных, имеют свое хозяйство…» [6].

Многочисленные спецпоселенцы, приписанные к месту жительства возле больших промышленных предприятий, имели тенденцию растворяться в местном рабочем классе; были и такие, кто старался убежать подальше. Большое число беглецов без документов присоединялось к бандам «социальных отщепенцев» и хулиганов, все чаще встречавшихся вблизи городов. Проверка, произведенная осенью 1936 года в некоторых комендатурах, обнаружила нетерпимую, с точки зрения властей, ситуацию: так, в районе Архангельска на месте осталось только 37 000 поселенцев из 89 700, которым следовало бы здесь жить.

Навязчивая идея о «кулаке-саботажнике, просочившемся на предприятие», и «кулаке-бандите, бродящем вокруг города», поясняет, почему именно эта категория в первую очередь должна была стать искупительной жертвой в большой операции, проведенной Сталиным с начала июля 1937 года.

2 июля 1937 года Политбюро направило местным властям телеграмму с приказом «немедленно арестовать всех бывших кулаков и уголовников <…>, расстрелять наиболее враждебно настроенных из них после рассмотрения их дела тройкой [комиссией, состоящей из трех членов: первого секретаря районного комитета партии, прокурора и регионального руководителя НКВД] и выслать менее активные, но от этого не менее враждебные элементы… Центральный комитет предлагает представить ему в пятидневный срок состав троек, а также число тех, кто подлежит расстрелу и выселению».

В последующие недели Центр получил собранные местными властями данные, на базе которых Ежов подготовил приказ № 00 447 от 30 июля 1937 года и представил его в тот же день на Политбюро. В рамках предполагаемой операции 259 450 человек должны были быть арестованы, из них 72 950 человек расстреляны [7]. Эти цифры были не окончательными, так как ряд регионов еще не прислал свои «соображения». Как и при раскулачивании, во всех районах были получены из Центра квоты для каждой из двух категорий (1-я категория — расстрел; 2-я категория — заключение на срок от 8 до 10 лет).

Заметим также, что элементы, на которые была направлена эта операция, относились к разнообразным социальным и общественно-политическим группам: рядом с раскулаченными и уголовными элементами фигурировали «элементы социально опасные», члены антисоветских партий, бывшие «царские чиновники», «белогвардейцы» и т. д. Эти ярлыки навешивали на любого подозрительного, принадлежал ли он к партии, был ли выходцем из интеллигенции или из народа. Что касается списков подозрительных, компетентные службы ОПТУ, потом НКВД имели достаточно времени, чтобы подготовить их и при необходимости пускать в ход.

Приказ от 30 июля 1937 года давал местным руководителям право запросить в Москве разрешение на составление дополнительных списков. Семьи приговоренных к лагерным работам или расстрелянных также могли быть арестованы сверх положенной квоты.

С конца августа Политбюро было буквально завалено просьбами о повышении квот. С 28 августа по 15 декабря 1937 года оно утвердило различные предложения по дополнительному увеличению квот в общем до 22 500 человек на расстрел, 16 800 — на заключение в лагеря. 31 января 1938 года оно приняло по предложению НКВД квоту на 57 200 человек, из которых следовало казнить 48 000. Все операции должны были быть закончены к 15 марта 1938 года. Но на и этот раз местные власти, которые были с предыдущего года несколько раз подвергнуты чистке и обновлены, сочли уместным продемонстрировать свое рвение. С 1 февраля по 29 августа 1938 года Политбюро утвердило дополнительные цифры на 90 000 человек.

Таким образом, операция, которая должна была длиться четыре месяца, растянулась более чем на год и коснулась 200 000 человек сверх тех квот, которые были оговорены вначале [8]. Всякий подозреваемый в «плохом» социальном происхождении был потенциальной жертвой. Уязвимы были также все те, кто жил в приграничной зоне или в той или иной степени имел контакты с иностранцами, были ли они военнопленными или родом из семей, эмигрировавших из СССР. Такие люди, а также радиолюбители, филателисты, эсперантисты имели шанс попасть под обвинение в шпионаже. С 6 августа по 21 декабря 1937 года по крайней мере 10 операций того же типа, что проводились по приказу НКВД № 00 447, были запущены Политбюро и исполнителем его воли НКВД с целью «ликвидировать» национальность за национальностью как «шпионские и диверсионные группы»: немцев, поляков, японцев, румын, финнов, литовцев, эстонцев, латышей, греков, турок. За 15 месяцев с августа 1937 по ноябрь 1938 года в ходе операций, направленных против «шпионов», многие сотни тысяч были арестованы.

Среди прочих операций, о которых мы располагаем далеко не полной информацией (архивы бывшего КГБ и Архив президента РФ, где хранятся самые конфиденциальные документы, были недоступны для исследователей), перечислим:

— «польскую операцию» (приказ НКВД № 00 485, одобренный Политбюро 9 августа 1937 года); в результате этой операции в период с 25 августа 1937 по 15 ноября 1938 года было осуждено 139 085 человек, из них приговорен к смерти 111 091 [9];

— операцию по «ликвидации немецких контингентов, работающих на оборонных предприятиях», 20 июля 1937 года;

— операцию по «ликвидации террористической деятельности, диверсий и шпионажа японской сети репатриированных из Харбина», начатую 19 сентября 1937 года;

— операцию по «ликвидации правой военно-японской организации казаков», начатую с 4 августа 1937 года (с сентября по декабрь 1937 года более 19 000 человек были репрессированы в ходе этой операции);

— операцию по репрессиям в отношении семей арестованных врагов народа (№ 00 486 от 15 августа 1937 года).

Этого краткого и очень неполного перечня операций, запущенных НКВД по решению Политбюро, достаточно, чтобы подчеркнуть централизованный характер репрессий, которые велись по приказу Центра местными чиновниками; было ли это раскулачивание, чистка городов, охота на специалистов, они шли планомерно, без резких поворотов и отступлений. После Большого террора только одна комиссия была послана на места в Туркменистан, чтобы провести проверку злоупотреблений в период «ежовщины». В этой маленькой республике (1 300 000 жителей, 0,7% от населения СССР), 13 259 человек были приговорены «тройками» с августа 1937 по сентябрь 1938 года в рамках одной только операции по «ликвидации раскулаченных, преступных и других антисоветских элементов». Из них 4037 человек были расстреляны. Зафиксированные Москвой квоты составляли: 6277 (общее число осужденных) и 3225 (общее число расстрелов) [10]. Можно предположить, что подобные перегибы и злоупотребления имели место и в других регионах страны. Они происходили из указаний о квотах, из запланированных Центром указов, а также из административно-бюрократических методов исполнения, насаждавшихся в течение многих лет, так что на местах как бы старались предвосхитить желания Центра и угадать директивы из Москвы.

Другая серия документов подтверждает централизованный характер утвержденных Сталиным и Политбюро массовых убийств. Речь идет о списках тех, кто приговорен комиссией по судебным делам при Политбюро. Казни обсуждались Военной коллегией Верховного Суда СССР, военным судом или Особым совещанием. Эта комиссия, в состав которой входил Ежов, представила на подпись Сталину и членам Политбюро, по крайней мере, 383 Списка, включающих 44 000 имен руководителей, партийных работников, армейских чинов и экономистов. Более 39 000 из них были приговорены к смертной казни. Подпись Сталина стоит на 362 списках, Молотова — на 373, Ворошилова — на 195, Кагановича — на 191 списке, Жданова — на 177 списках, Микояна — на 62  [11].

Все эти руководители лично отправлялись на места, чтобы вести, начиная с лета 1937 года, чистки местных партийных организаций: так, Каганович был послан «вычищать» Донбасс, районы Челябинска, Ярославля, Иванова, Смоленска. Жданов, «вычистив» свой район, т. е. Ленинград, поехал заниматься тем же самым в Оренбурге, Башкирии, Татарстане. Андреев отправился на Северный Кавказ, в Узбекистан и Таджикистан, Микоян — в Армению, Хрущев — на Украину.

Хотя большинство инструкций о массовых репрессиях были подтверждены решениями Политбюро в полном составе, сегодня становятся доступными новые документы, автором и инициатором проведения в жизнь которых на всех уровнях является лично Сталин. Возьмем только один пример: когда 27 августа 1937 года в 17 часов секретариат Центрального комитета получил сообщение Михаила Коротченко, секретаря районного комитета партии из Восточной Сибири, о том, как проходил процесс над агрономами, «виновными во вредительстве», Сталин лично телеграфировал в 17 часов 10 минут: «Я вам советую приговорить вредителей Андреевского округа к смертной казни и опубликовать сообщение об их расстреле в печати» [12].

Все эти документы (протоколы Политбюро, распорядок рабочего дня Сталина, список принятых им в Кремле лиц) стали сегодня доступны и смогли подтвердить, что Сталин давал Ежову подробнейшие инструкции и контролировал его действия. Для инструктажа по делу о «военном заговоре» маршала Тухачевского и других высших военачальников Сталин принимал Ежова ежедневно [13]. На всех этапах «ежовщины» Сталин не ослаблял политического контроля над событиями. Именно он решил назначить Ежова на пост народного комиссара внутренних дел, послав 25 сентября 1936 года в Политбюро из Сочи знаменитую телеграмму: «Считаю абсолютно необходимым и срочным делом назначение тов. Ежова на пост народного комиссара внутренних дел. Ягода явно оказывается не на высоте задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОПТУ опоздал в этом деле на 4 года». Именно Сталин решил приостановить перегибы НКВД. 17 ноября 1938 года по указу Центрального комитета партии был положен конец, впрочем, на весьма недолгое время, массовым арестам и депортациям. Неделю спустя Ежов был смещен с поста народного комиссара внутренних дел и заменен Берией. Большой террор закончился точно так же, как начался — по приказу Сталина.

Можно ли подвести документированный итог числу и категориям жертв периода «ежовщины»?

Мы располагаем сегодня несколькими сверхконфиденциальными документами, подготовленными для Никиты Хрущева и главных партийных руководителей в период десталинизации, в частности, длинным «списком репрессий, осуществленных в эпоху культа личности», составленным комиссией, созданной по окончании XXII съезда партии под руководством Николая Шверника [14]. Исследователи могут сопоставить эти данные со ставшими сегодня доступными данными из многих других источников, в которых приводится статистика администрации ГУЛАГа, Народного комиссариата юстиции, прокуратуры [15].

Сегодня стало ясно, что только за 1937 и 1938 годы были арестованы НКВД 1 575 000 человек; осуждены за тот же период 1 345 000 (85,4%); а 681 692 (51% от общего числа приговоренных за 1937–1938 годы) были расстреляны.

Процедуры осуждения арестованных были различными для разных групп. Так, дела крупных политиков, военных, экономистов, представителей интеллигенции, т. е. лиц, находящихся на виду и всем известных, обсуждались военными судами и специальными сессиями НКВД. Ввиду обширности проводимых на местах операций правительство в конце 1937 года предписало организовать на региональном уровне так называемые тройки, состоящие из прокурора, руководителя НКВД и начальника милиции. Эти тройки действовали необычайно быстро, т. к должны были соответствовать установленным Центром квотам. Для этого достаточно было пустить в ход старые списки подозреваемых ОПТУ. Следствие носило весьма упрощенный характер; «тройки» (а также двойки, состоявшие из руководителя местного НКВД и прокурора) пропускали через свои руки сотни дел в день, в «альбомном порядке» [16], как это подтверждает, например, недавняя публикация Ленинградского мартиролога», ежегодника, в котором месяц за месяцем, начиная с августа 1937 года, перечислены репрессированные ленинградцы, арестованные и приговоренные к смерти на основе 58 статьи Уголовного кодекса. Срок между арестом и смертным приговором составлял от нескольких дней до нескольких недель. Смертный приговор без апелляции исполнялся в течение нескольких дней. В большинстве репрессивных операций, таких, например, как «ликвидация кулаков», начатая 30 июля 1937 года в рамках специальной операции по «ликвидации шпионов и диверсантов»; «ликвидация преступных элементов», начатая 12 сентября 1937 года; «депортация семей врагов народа» и т. д., шансы отдельных обывателей быть арестованными только потому, что органам надо было выполнить квоту, часто зависели от случая. Случайности могли носить «географический» характер (например, у лиц, живущих в приграничной полосе, шансов на арест было гораздо больше). Многое зависело также от особенностей биографии: в опасности находились те, кто был в той или иной степени связан с заграницей или имел иностранное происхождение; опасности подвергались и однофамильцы намеченных к аресту. В случае, если в списке число лиц было недостаточным, местные власти всегда умели найти выход и выполнить «норму». Дадим только один пример того, как пополнялась категория «вредителей»: НКВД Туркмении использовал пожар на одном предприятии как предлог, для того чтобы арестовать всех лиц, проживающих в этой местности, все они были названы «соучастниками» [17]. Запрограммированный сверху, произвольно выбирающий категории политических врагов, террор самой своей природой порождал перегибы и эксцессы, которые могут многое сказать о «культивировании насилия» в низовом репрессивном аппарате.

Данные, из которых становится ясно, что коммунисты составляют лишь малую часть из 681 692 расстрелянных, не являются полными. В них не вошло общее число депортированных в эти годы (например, высланные с Дальнего Востока 172 000 корейцев, отправленные между маем и октябрем 1937 года в Казахстан и Узбекистан). В них не входят те, кто умер под пытками во время допросов или те, кто скончался в лагерях в эти годы (около 25 000 в 1937, более 90 000 в 1938 году) [18]. Даже если скорректировать в сторону уменьшения те примерные цифры потерь, которые обычно называют выжившие свидетели репрессий, картина получается все равно чудовищной: сотни тысяч погибших в результате террора, направленного против всего общества.

Можно ли сегодня как-то продвинуться в анализе категорий этих массовых убийств? Мы располагаем лишь некоторыми статистическими данными о заключенных ГУЛАГа в конце 30-х годов, они будут приведены ниже. Но эта информация касается всех заключенных (а не только тех, кто был арестован во время Большого террора), она содержит только самые общие сведения о количестве жертв, приговоренных к заключению в лагере в период «ежовщины». В этот период заметно увеличилось число заключенных, имеющих высшее образование (+70% между 1936 и 1939 годами), это подтверждает, что террор в конце 30-х годов был направлен, в частности, против образованной части общества, независимо от того, принадлежала ли она к партии или нет. Тем не менее и в этот период большинство жертв Большого террора составляли самые обычные граждане, люди «из народа».

Более всего известны преступления в отношении партийных кадров, именно эти преступления были разоблачены первыми на XX съезде партии. В своем докладе Хрущев подробно осветил этот вид репрессий, направленных в первую очередь против пяти верных сталинистов, членов Политбюро — По-стышева, Рудзутака, Косиора, Чубаря и Эйхе; уничтожены были также 98 из 139 членов Центрального комитета, 1108 из 1966 делегатов XVII съезда партии (1934 год). Репрессии коснулись и руководства комсомола: 72 из 93 членов и кандидатов в члены Центрального комитета ВЛКСМ были арестованы и расстреляны, также как 319 из 385 его областных секретарей и 2210 из 2750 районных секретарей. В общем, все обкомы и райкомы партии и комсомола «на местах» подозревались Центром в саботаже «безусловно правильных» решений, исходящих из Москвы; они якобы создавали препятствия эффективному контролю властей над тем, что происходит в стране, и потому были полностью обновлены. Во всегда находящемся под подозрением Ленинграде, где ранее партией руководил Зиновьев, а после убийства Кирова — Жданов и начальник местного НКВД Заковский, арестовали более 90% всех партийных кадров. Но они составили лишь малую часть от тех ленинградцев, которые были арестованы в 1936–1939 годах [19]. Для стимуляции чисток эмиссары из Центра в сопровождении войск НКВД были направлены в провинцию со специальной миссией, образно определенной газетой «Правда» как «выкуривание и уничтожение троцкистско-фашистских клоповников».

Из отрывочных статистических данных, которыми мы располагаем, известно, что некоторые регионы были «вычищены» особо тщательно: в первую очередь, удар снова пал на Украину. За один только 1938 год после назначения Хрущева главой коммунистической партии Украины более 106 000 человек были арестованы на Украине (и большинство из них расстреляны). Из 200 членов Центрального комитета компартии Украины выжили только трое. По аналогичному сценарию прошли чистки во всех районных и местных комитетах партии, где были организованы десятки открытых процессов над коммунистическими вожаками.

В отличие от процессов при закрытых дверях или тайных заседаний троек, где судьба обвиняемого решалась за несколько минут, открытые процессы над коммунистическими руководителями республик, краев и областей имели популистскую окраску, выполняли важную пропагандистскую функцию. Они были направлены на создание более тесной связи между «представителями народа, честными простыми борцами, носителями справедливых решений», и главой партии и разоблачали местных партработников, «новых феодалов, всегда довольных собой<…>, которые своим бесчеловечным отношением нарочно плодят недовольных и озабоченных, создавая резерв для троцкистов» (Сталин, речь 3 марта 1937 года). Как большие процессы в Москве, так и публичные процессы на местах, запись заседаний которых подробно воспроизводилась местной прессой, сумели — с позиций популизма — сплотить массы. Процессы разоблачали заговорщика, главную фигуру идеологии того времени, и выполняли некую карнавальную функцию (поскольку власть имущие превращались в их ходе в негодяев, а «простые люди» выступали как «носители справедливости»). Эти общественные процессы стали, по меткому выражению Анни Кригель, «чудовищным механизмом социальной профилактики».

Репрессии, направленные против местных партийных руководителей, естественно, представляли только надводную часть айсберга. Приведем в пример Оренбургскую область, о которой мы знаем из материалов местного управления НКВД, озаглавленных: «Операции по ликвидации подпольных троцкистско-бухаринских групп, а также других контрреволюционных объединений, проведенные в период с 1 апреля по 18 сентября 1937 года» (т. е. до вступления в дело Жданова, чья миссия имела целью ускорение «чисток») [20].

В этой местности были арестованы на протяжении пяти месяцев:
— 420 троцкистов, все кадры, имеющие отношение к политике и экономике и занимающие руководящие должности;

— 120 правых, все значительные местные руководители;

Эти 560 партийных руководителей составляли около 45% местной номенклатуры. Следствием миссии Жданова в Оренбурге стало еще 598 арестованных и расстрелянных. В этой области, как и в других областях, с осени 1937 года большинство политических и экономических руководителей были удалены и заменены новым поколением, так называемыми выдвиженцами: Брежневым, Косыгиным, Устиновым, Громыко, словом, будущим Политбюро 70-х годов.

Тем не менее наряду с тысячами арестованных коммунистических руководителей под удар попали рядовые члены партии, «вычищенные» коммунисты, не имеющие ни титулов, ни наград, а также обыкновенные граждане, внесенные ранее в списки неблагонадежных, — именно они стали основными жертвами террора.

Возьмем один из рапортов Оренбургского НКВД:

— «арестованы более двух тысяч членов правой военно-японской организации казаков (из них около 1500 расстреляны);

— арестованы более 1500 офицеров и царских чиновников, сосланных в 1935 г. из Ленинграда в Оренбург [речь идет только «о социально чуждых элементах», сосланных после убийства Кирова в разные регионы страны];

— около 250 человек арестованы по так называемому польскому делу;

— приблизительно 95 человек были арестованы по делу об уроженцах Харбина;

— 3290 человек [арестованы] в процессе операции по ликвидации бывших кулаков;

— 1399 человек <…> при ликвидации преступных элементов».
Таким образом, если прибавить сюда еще 30 комсомольских работников и 50 курсантов из местного военного училища, всего было репрессировано НКВД за пять месяцев около 7500 человек, и все это еще до усиленных репрессий, протекавших в период командировки сюда Андрея Жданова. Каким бы впечатляющим ни казался арест 90% кадров местной номенклатуры, он представляет собой лишь незначительный процент от общего числа не разделяемых на категории граждан, репрессированных в ходе специальных операций, одобренных Политбюро и, в частности, Сталиным.

Среди жертв Большого террора подавляющее большинство анонимны.

Вот отрывки из «обычного» дела 1938 года:
Дело № 24 260

1. Сидоров.
2. Василий Клементьевич.
3. 1893 г. Московская] обл[асть] Коломенского р[айо]на с[ело] Сычево.
4. с[ело] Сычево, Коломенского р[айо]нэ.
5. Торгово-служащий.
6. Член профсоюза торговли и кооперации.
7. 1 дом деревянный 8x8, крыт железом, двор тесово-рубленый 20x7 полукрыт тесом, 1 корова, овец 4, поросенка 2, дом[ашняя] птица.
8. В 1929 г. имущество, т[о] же самое, имел 1 лошадь.
9. В 1917 г. 1 дом деревянный 8x8 крыт тесом, двор 30x20, амбар 2, сарай 2, 2 лошади, 2 коровы, овец 7.
10. Служащий.
11. В 1915–16 г[одах] рядовой 6-го строительного] Туркестанского полка.
12. Нет.
13. Нет.
14. Считаю себя выходцем из середняцкой семьи.
15. Беспартийный.
16. Русский., гражданин СССР.
17. Беспартийный.
18. Образование низшее.
19. На учете не состоит.
20. Не судим.
21. Болен грыжей.
22. жена — Анастасия Федоровна, 43 года, колхозница, дочь Нина 24 г.
Арестован Коломенским РО УНКВД 13 февраля 1938 г.

2. Выписки из протоколов допросов

Вопрос: Дайте правдивые показания в отношении вашего социального происхождения, со[циального] положения и имущественного положения до 1917 и после.

Ответ: Я, Сидоров, происхожу из семьи торговца. Примерно до 1904 г[ода] отец мой имел в Москве на Золоторожской ул[ице] железную лавку, в которой, как мне известно с его слов, торговлю производил сам лично. После 1904 г[ода] отец торговлю прекратил, т. к. его торговлю заглушили крупные купцы, с которыми он конкурировать не мог. Он вернулся в д[еревню] Сычево, где у отца имелось хозяйство, арендованной земли до 6 десятин, лугов арендованных до 2 га, косилка одна и другой с\х [сельскохозяйственный] инвентарь. В хозяйстве применялся один постоянный работник — Горячев, который работал много лет до 1916 г[ода]. После 1917 г[ода] имущественное положение отца осталось то же самое за исключением лошадей и рабочей силы. В хозяйстве отца я жил вместе до 1925 г[ода], затем я с братом хозяйство разделил.

Виновным себя не признаю.

3. Выдержки из обвинительного заключения

…Сидоров, будучи враждебно настроен к политике ВКП(б) и советской] власти, систематически проводил активную антисоветскую] и к/р [контрреволюционную] агитацию, говоря: «Сталин со своей сворой никак не хочет уступать место, убил массу людей и все-таки власть не отдает… большевики укрепляют себе власть, сажая честных невинных людей в тюрьмы, а сказать нельзя — в тюрьму попадешь на 25 лет». Допрошенный в качестве обвиняемого, Сидоров виновным себя не признал, но полностью изобличается показаниями свидетелей.

Постановил: дело передать на рассмотрение Тройки.

Мл[адший] лейтенант милиции Коломенского Р. О. УНКВД, Салахаев Согласен: Начальник] Коломенского Р. О. УНКВД, лейтенант Г. Б. Галкин

4. Выписка из протокола заседания Тройки при УНКВД СССР от 16 июля 1938 г[ода].

Дело Сидорова В. К. <…> В прошлом торговец, имел совместно с отцом лавку. Обвиняется в том, что среди колхозников вел к/р [контрреволюционную] агитацию, высказывал пораженческие настроения с угрозами расправы над коммунистами, выступал против мероприятий партии и правительства, вел антиколхозную агитацию.
Постановили: Сидорова, Василия Клементьевича — расстрелять, лично принадлежащее имущество конфисковать.

Дата расстрела: 3 августа 1938 г[ода].
Реабилитирован посмертно — 24 января 1989 г.  [21]
Однако некоторые категории были «прорежены» с пристрастием: это дипломаты и сотрудники Народного комиссариата по иностранным делам, попавшие под обвинение в шпионаже, а также чиновники из хозяйственников, директора заводов, подозреваемые во вредительстве. Среди дипломатов высокого ранга арестованы (и в большинстве своем расстреляны) Крестинский, Сокольников, Богомолов, Юренев, Островский, Антонов-Овсеенко, занимавшие посты в Берлине, Лондоне, Пекине, Токио, Бухаресте и Мадриде [22].

В некоторых комиссариатах почти все без исключения чиновники стали жертвами репрессий. Так, в Народном комиссариате станкостроения была обновлена вся администрация; были арестованы все директора заводов (кроме двух), связанных с этой отраслью. То же самое было сделано в других промышленных секторах, в частности в авиастроении, в кораблестроении, в металлургии, на транспорте, о чем мы располагаем лишь отрывочными сведениями. По окончании Большого террора Каганович объявил на XVIII съезде партии (март 1939 года), что «в 1937 и 1938 годах руководители тяжелой индустрии были полностью обновлены, тысячи новых выдвиженцев были назначены на руководящие посты вместо разоблаченных вредителей и шпионов. Теперь у нас есть такие кадры, с ко-. торыми нам по плечу будет любая задача, которую нам даст товарищ Сталин».

Среди партийных кадров, наиболее жестоко пострадавших во времена «ежовщины», оказались также руководители зарубежных коммунистических партий и члены Коммунистического Интернационала, проживавшие в роскошном отеле в Москве [23]. Среди арестованных коммунистических руководителей были Хайнц Нойманн, Герман Реммеле, Фриц Шульц, Герман Шуберт, все бывшие члены Политбюро немецкой компартии; Лео Флиг, секретарь ее Центрального комитета; Генрих Зускинд и Вернер Хирш, оба главных редактора «Роте Фане», Гуго Эберлейн, делегат немецкой Компартии на учредительной конференции Коммунистического Интернационала. В феврале 1940 года, через несколько месяцев после заключения германо-советского договора, 570 немецких коммунистов были заключены в московские тюрьмы или переданы в руки гестапо на пограничном мосту в Бресте.

Большой террор настиг и венгерских коммунистов. Бела Кун, застрельщик венгерской революции 1919 года, был арестован и казнен, как и 12 других народных комиссаров, членов эфемерного коммунистического правительства в Будапеште, нашедшего «убежище» в Москве. Около 200 итальянских коммунистов были арестованы (среди них Паоло Роботти, родственник Тольятти), так же, как 100 югославских коммунистов (среди них генеральный секретарь партии Горкич и Влада Чопич — секретарь-организатор и руководитель Интернациональных бригад, а вместе с ними три четверти членов Центрального комитета).

Но дороже всего заплатили поляки. Положение польских коммунистов было особенным: Коммунистическая партия Польши отпочковалась от партии польской социал-демократии Королевства Польского и Литвы, в 1906 году она стала автономной организацией внутри социал-демократической партии России. Связи между русской и польской партиями, одним из руководителей которой до 1917 года был не кто иной как Дзержинский, были очень тесными. Из многочисленных польских социал-демократов карьеру в партии большевиков сделали тот же Дзержинский, Менжинский, Уншлихт (все руководители ВЧК — ГПУ), Радек… и это только самые известные имена.

В 1937–1938 годах Коммунистическая партия Польши была фактически полностью ликвидирована. Двенадцать членов ее Центрального комитета, находившегося в России, были казнены, так же, как и все польские представители в высших инстанциях Коммунистического Интернационала. 28 ноября 1937 года Сталин подписал документ, предполагающий «чистку» Коммунистической партии Польши. Обычно, когда вся партия была вычищена, Сталин подбирал новый руководящий состав, который принадлежал к одной из враждующих группировок, появившихся в ходе чисток. В случае Польской коммунистической партии все фракции были обвинены в том, что они «следовали инструкциям секретных служб польских контрреволюционеров». 16 августа 1938 года Исполнительный комитет Коммунистического Интернационала проголосовал за роспуск Коммунистической партии Польши. Как объяснил Мануильский, «агентам польского фашизма удалось занять все ключевые посты в Польской коммунистической партии».

Следующими жертвами «чисток» стали советские руководители Коммунистического Интернационала, обвиненные в недостаточной бдительности: Кнорин, член Исполнительного комитета, Миров-Абрамов, начальник отдела по связям с зарубежными странами, Алиханов, начальник отдела кадров, а также сотни других. Все они были ликвидированы. Только очень редкие руководители, прямо не связанные со Сталиным, такие как Мануильский и Куусинен, пережили «чистку» Интернационала.

Еще одна категория, затронутая репрессиями в 1937–1938 годах, о которых мы располагаем точными данными, — военные [24]. 11 июня 1937 года пресса объявила, что специальный военный суд, заседавший при закрытых дверях, приговорил к смерти за предательство и шпионаж маршала Тухачевского, бывшего заместителя наркома обороны и главного организатора реформ в армии, которого часто со времен Польской военной кампании 20-х годов противопоставляли Сталину и Ворошилову; к смерти приговорили еще семерых военачальников: Якира (командующего войсками Киевского военного округа), Уборевича (командующего Белорусским военным округом), Эй-демана, Корка, Путну, Фельдмана, Примакова За десять последующих дней было арестовано 980 человек, из них 21 комкор и 37 комдивов. Дело о «военном заговоре», приписываемом Тухачевскому и его «сообщникам», было подготовлено за несколько месяцев. В мае 1937 года главные участники заговори были арестованы. На «энергичных» допросах (во время реабилитации, двадцать лет спустя, когда изучалось дело Тухачевского, было отмечено, что страницы показаний маршала запачканы кровью, а это значит, что он был подвергнут пыткам), в которых принимал участие сам Ежов, обвиняемые признались в своих «преступлениях» незадолго до приговора суда. Сталин лично следил за всем ходом следствия. 15 мая через посла в Праге он получил фальсифицированное досье, изготовленное нацистскими секретными службами, в котором были многочисленные письма, которыми Тухачевский якобы обменивался с немецким командованием. НКВД умело манипулировал даже немецкими спецслужбами.

За два года Красная Армия лишилась:

— 3 маршалов из 5 (Тухачевский, Егоров, Блюхер, два последних были устранены один за другим в феврале и октябре 1938 года);
— 13 командармов из 15;
— 8 флагманов [Флагман — воинское звание лиц высшего начальствующего состава в ВМФ СССР в 1935–1940 годах. (Прим. ред.)] флота из 9;
— 50 комкоров из 57;
— 154 комдивов из 186;
— 16 армейских комиссаров из 16;
— 25 корпусных комиссаров из 28.

С мая 1937 года по сентябрь 1938 года 35 020 офицеров были арестованы или уволены из армии. Неизвестно, сколько еще их было казнено. Приблизительно 11 000 (среди них генералы Рокоссовский и Горбатов) были снова призваны на службу в армию между 1939 и 1941 годами. Но новые «чистки» начались после сентября 1938 года, и шли они так «успешно», что общее число арестов среди кадровых офицеров достигло в период Большого террора, по самым серьезным оценкам, 30 000 из общего числа 178 000  [25]. Получается, что «чистка» в Красной Армии коснулась несколько меньшего числа лиц, чем обычно считают, но при этом значительно пострадал командный состав. Результаты же подобной политики сказались во время советско-финляндской войны 1940 года и в начале Великой Отечественной войны.

Несмотря на гитлеровскую угрозу, к которой Сталин, по правде говоря, относился значительно менее серьезно, чем такие руководители, как Бухарин или Литвинов (нарком по иностранным делам до апреля 1939 года), он, не колеблясь, пожертвовал большей частью лучших офицеров Красной Армии ради полного её обновления, заполнения такими кадрами, которые ничего не могли помнить из военных эпизодов времен гражданской войны. Они не могли изобличить Сталина как слабого военного руководителя, им не могло прийти в голову что-либо оспаривать, как это мог бы сделать, например, Тухачевский. Они ничего не знали о политических и военных решениях Сталина конца 30-х годов, в особенности, о его поисках путей сближения с нацистской Германией.

Интеллигенция — еще одна социальная группа, ставшая жертвой Большого террора, о которой мы располагаем относительно полной информацией [26]. Сложившись как вполне определенная социальная группа, русская интеллигенция с середины XIX столетия всегда была в центре сопротивления деспотизму и насилию. Естественно, она подверглась «чистке» в первую очередь и в особенности жестоко. Следует различать несколько волн репрессивных действий: репрессии 1922 и 1928–1931 годов, которые были относительно умеренными, а также репрессии марта-апреля 1937 года, когда кампания в прессе обличала «уклонизм» в области экономики, истории, литературы. На самом же деле под прицелом оказались все области знания и творчества, соперничество и борьбу амбиций выдавали за антисоветские доктрины и враждебные политические установки. Так, в области исторической науки все ученики Покровского, умершего в 1932 году, были арестованы. Профессора, читающие общие лекции и выходящие таким образом на большие студенческие аудитории, были особенно подвержены ударам, о малейшем их критическом высказывании тут же сообщали прилежные стукачи. Университеты, институты и академии были основательно «вычищены», в особенности в Белоруссии (где 87 из 105 академиков были арестованы как «польские шпионы») и на Украине. В этой республике первая «чистка» «буржуазных националистов» была проведена в 1933 году: тысячи представителей украинской интеллигенции были арестованы за «превращение украинской Академии наук, Института Шевченко, Сельскохозяйственной академии, Украинского института марксизма-ленинизма, так же, как Народных комиссариатов просвещения, земледелия и юстиции, в оплот национализма и контрреволюции» (речь Постышева 22 июня 1933 года). Большой террор 1937–1938 годов завершил операцию, начавшуюся четырьмя годами раньше.

Под волну репрессий попали в эти годы также научные круги, не имеющие прямого отношения к политике, идеологии, экономике или обороне. Самые большие авторитеты в аэронавтике, такие, как авиаконструктор Туполев или стоявший у истоков первой советской программы по освоению космического пространства Королев, были арестованы и сосланы в одну из спецчастей НКВД, описанную Солженицыным в романе В круге первом. Также почти полностью (27 из 29) были арестованы астрономы Пулковской обсерватории, почти все ученые, занимающиеся статистикой в Центральном статистическом управлении, так как они осмелились отказаться от публикации сфальсифицированных результатов Всесоюзной переписи населения и тем самым осуществили к январю 1937 года «глубокое нарушение элементарных основ статистической науки и правил управления»; под прицелом оказались также многочисленные лингвисты, которые выступили против официально одобряемой Сталиным теории лингвиста-марксиста Марра [Н. Я. Марр (1864–1934) — востоковед и лингвист. Выдвинул научно не обоснованную яфетическую теорию» («Новое учение о языке»). (Прим. ред.)]; сотни биологов, которые противились шарлатанству «официального биолога» Лысенко [Т. Д. Лысенко (1898–1976) — агроном. Создатель псевдонаучного «мичуринского учения» в биологии. Отрицал классическую генетику как «идеалистическую» и «буржуазную». В результате «монополизма» Лысенко и его сторонников были разгромлены научные школы в генетике. (Прим. ред.)]. Среди наиболее известных жертв — директор Института генетики профессор Левит, директор Института зерна Тулайков, ботаник Яната и президент Сельскохозяйственной академии им. Ленина, крупный ученый, академик Вавилов, арестованный 6 августа 1940 года и умерший в тюрьме 26 января 1943 года.

Обвиненные в защите буржуазной или враждебной точки зрения, в уходе от «норм социалистического реализма», писатели, публицисты, театральные деятели, журналисты заплатили тяжелую дань в годы «ежовщины». Около двух тысяч членов Союза писателей были арестованы, сосланы в лагеря или расстреляны. Среди них — автор Одесских рассказов и Конармии Исаак Бабель (расстрелянный 27 января 1940 года), писатели Борис Пильняк, Иван Катаев, поэты Николай Клюев, Николай Заболоцкий, Осип Мандельштам [О. Э. Мандельштам умер 27 декабря 1938 года в 12 часов 30 минут в стационаре пере-сыльного лагеря близ станции Вторая Речка под Владивостоком. См.: П. Нерлер, Н. Поболь. Поезд пел на Урал…, «Русская мысль», 1998,№ 4245, 12–18 ноября, с. 15. (Прим. ред.)], Гурген Маари, Тициан Табидзе. Арестованы были также музыканты (композитор Джелаев, дирижер Миколадзе), из театральных деятелей среди первых необходимо назвать великого режиссера Всеволода Мейерхольда. В начале 1938 года театр Мейерхольда был закрыт как «враждебный советскому искусству». Отказавшись от публичного признания своих ошибок, В. Мейерхольд был арестован в июне 1939 года, его пытали и казнили 2 февраля 1940 года.

За эти годы власти попытались «окончательно ликвидировать» (выражение эпохи) «последние остатки духовенства». Скрытые от народа результаты Всесоюзной переписи января 1937 года показали, что очень большое число населения, приблизительно 70%, несмотря на различное давление, положительно ответили на вопрос: «Считаете ли вы себя верующим?». Тогда советские руководители решили начать третье и последнее наступление на церковь. В апреле 1937 года Маленков направил Сталину служебную записку, в которой предложил считать пройденным этапом все законы по делам религий, принятые до сих пор, и отменить закон от 8 апреля 1929 года. «Этот закон, — пояснял он, — легализировал активность некоторой части духовенства и членов сект, которые могут создать враждебную советской власти разветвленную организацию. <…> Пришло время с этим покончить, одновременно расправившись с клерикальными организациями и церковной иерархией» [27]. Тысячи священников и подавляющее большинство архиереев снова были отправлены в лагеря, но на этот раз очень большое их число было расстреляно. Двадцать тысяч церквей и мечетей, еще действовавших в 1936 году, были закрыты, в начале 1941 года их оставалось менее тысячи. Что касается официально зарегистрированных в начале 1941 года служителей культа, их число составило 5665 (больше половины от этого числа появились за счет присоединенных к СССР в 1939–1941 годах прибалтийских государств, областей Польши, Западной Украины и Молдавии), тогда как в 1936 году их было в России свыше 24 000 [28].

Большой террор — внутренняя политика, проводимая высокими партийными инстанциями, т. е. Сталиным, который имел неограниченную полноту власти над своими коллегами из Политбюро, — преследовал две цели.

Первая заключалась в том, чтобы подчинить себе гражданскую и военную бюрократию, состоящую из молодых, воспитанных в сталинском духе кадров. Как сказал Каганович на XVIII съезде: «Этим молодым кадрам по плечу будет любая задача, которую <…> даст товарищ Сталин». До этого момента группы руководящих кадров на местах представляли собой смешение разнородных «буржуазных специалистов», сформированных бывшим режимом, и большевистскими кадрами, часто мало компетентными, но воспитанными в духе коллективизма времен гражданской войны. Зачастую административные работники пытались защитить свой профессионализм, свою административную логику или, проще говоря, автономию, свои сети клиентуры, чтобы не подчиняться слепо идеологическому волюнтаризму и приказам из Центра. Кампания по «обмену партбилетов» 1935 года столкнулась с трудностями — пассивным сопротивлением местных коммунистических руководителей, а также с отказом большинства служащих статистического управления «приукрашивать» результаты переписи в январе 1937 года, приводя их в соответствие с пожеланиями Сталина. Это заставило сталинских руководителей задуматься о качестве тех административных кадров страны, которые были у них в распоряжении. Стало очевидно, что значительная часть кадров, были ли они коммунистами или нет, совсем не готова следовать любому приказу, исходящему из Центра. Самым срочным делом для Сталина теперь стала замена этих людей более «действенными», т. е. более послушными.

Второй целью Большого террора стало окончательное устранение всех «социально опасных элементов», что звучало весьма расплывчато. Как было сказано в Уголовном кодексе, «социально опасным» признается тот, кто совершил хотя бы одно антиобщественное действие, кто имеет отношения с криминальной средой или в прошлом был уличен в чем-либо подобном. Согласно такому определению, «социально опасной» считалась вся обширная группа «бывших»: именно она становились чаще всего объектом репрессий в прошлом — бывшие меньшевики, бывшие эсеры, бывшие преступники, бывшие царские чиновники и т. д. Все эти «бывшие» были уничтожены Большим террором в соответствии со сталинской идеей, прозвучавшей на пленуме Центрального комитета в феврале — марте 1937 года: «С приближением социализма нарастает классовая борьба, загнивающий класс ожесточается».

Во время речи на пленуме Центрального комитета в феврале-марте 1937 года Сталин настоял на принятии положения об «окружении СССР, единственной страны, строящей социализм, вражескими державами», Сталин утверждал, что пограничные государства, в частности Финляндия, страны Прибалтики, а также Польша, Румыния, Турция и Япония с помощью Франции и Великобритании заслали в СССР армии шпионов и диверсантов, задача которых — помешать строительству социализма в СССР. «Уникальное государство становится «священным» со «священными границами», которые также стали линиями фронта против постоянно существующей угрозы со стороны внешнего врага». Неудивительно, что в этом контексте началась охота за шпионами, т. е. за теми, кто имел хотя бы какой-нибудь, пусть небольшой, контакт с «другим миром»; ликвидация мифической «пятой колонны» стала сутью Большого террора.

Рассматривая основные категории жертв: руководящие кадры и специалисты, социально чуждые элементы («бывшие»), шпионы, — мы можем понять как, собственно, работал этот жуткий механизм, пожравший за два года почти семьсот тысяч человек

Литература

1. N. Werth, LesProces deMoscou, 1936–1938, Bruxelles, Complexe, 1987, p. 61.

2. R. Conquest, La Grande Terreur, Paris, Stock, 1968; reed. R Laffont, 1995.

3. J.A. Getty, Origins of the Great Purges, G. Rittersporn, Simplifications staliniennes et complications sovietiques, 1933–1953, Paris, EAC, 1988; J.A.. Getty, R.T. Manning (ed.), Stalinist Terror. New Perspectives, Cambridge UP, 1993.

4. Сталинское политбюро в 30-е годы (сборник документов, подготовленных О.В. Хлевнюк, А.В. Квашонкиным, Л.П. Кошелевой, Л.А. Роговой), М., 1995; O.V. Khlevniouk, LP. Kocheleva, J. Hewlett, L. Rogovai'a, Les Sources archivistiques des organes dirigeants du PC(b)R, «Communisme», № 42–43–44, 1995, p. 1534.

5. «Труд», 4 июня 1992 г.

6. ГАРФ, 9479/1/978/32.

7. «Труд», 4 июня 1992 г.

8. О. Khlevniouk, Le Cercle du Kremlin, p. 208–210.

9. H.B. Петров, А.Б. Рогинский, Польская операция НКВД 1937–1938 гг., в кн.: Репрессии против поляков и польских граждан, под ред. Л.Э. Гурьянова, М., 1997, с. 22–43.

10. О. Khlevniouk, op. cit, p. 212.

11. Реабилитация. Политические процессы 30–50 годов, М, 1991, с. 39; «Источник», № 1, 1995, с. 117–130.

12. «Известия», 10 июня 1992 г., с. 2.

13. Режим работы Сталина и перечень посетителей, принятых им в Кремле, см.: «Исторический архив», № 4, 1995, с. 15–73 (1936–1937).

14. «Источник», № 1,1.995, с. 117–132; В. Попов, цит. соч., с. 20–31.

15. J.A. Getty, G. Rittersporn, V. Zemskov, art. cit, p. 631–663.

16. H.B. Петров и А.Б. Рогинский так характеризуют «альбомный порядок»: «После окончания следствия на обвиняемого составлялась справка с «кратким изложением следственных и агентурных материалов, характеризующих степень виновности арестованного». Отдельные справки каждые десять дней надлежало собирать и перепечатывать в виде списка, который представлялся на рассмотрение комиссии из двух человек («двойка»). В задачу «двойки» входило отнесение обвиняемого к одной из двух категорий: первой (расстрел) или второй (заключение на срок от 5 до 10 лет). Затем список отсылался в Москву, где его должны были окончательно рассматривать и утверждать нарком внутренних дел и Генеральный прокурор, т.е. Ежов и Вышинский. После этого список возвращался в регион для исполнения приговоров. Этот порядок осуждения в переписке НКВД вскоре стали называть «альбомным», вероятно, потому, что машинописные списки печатались на листах, расположенных горизонтально, сшивались по узкой стороне и внешне напоминали альбом» (Репрессии против поляков и польских граждан, с. 28).

17. J.A. Getty, G.T. Rittersporn, V. Zemskov, art. cit., p. 655.

18. В. Н. Земсков, ГУЛАГ, «Социологические исследования», №6,1991,с. 14–15.

19. Ленинградский мартиролог, 1937–1938, СПб., 1995 – о статистике казненных в Ленинграде, с. 3–50.

20. РЦХИДНИ, 17/120/285/24–37.

21. «Воля», 1994, № 2–3, с. 45–46.

22. R. Conquest, op. cit., p. 918–921.

23. Ibid, p. 886–912.

24. A. Cristiani, V. Michaleva (ed.), Le Repressions degli anni trenta nell'Armata rossa, Обзор документов, Неаполь, ШО, 1996.

25. Le Repressions., p. 20, sq.; Мелътюкоъ, Репрессии в Красной Армии. Итоги новейших исследований, «Отечественная история», № 5,1997, с. 109–126.

26. R. Conquest, op. cit., p. 749–772; V. Chentalinski, La Parole ressuscitee. Dans les archives litterairesdu KGB, Paris, R. Laffont, 1993.

27. М.И. Одинцов, На пути к свободе совести, М., 1990, с. 53–54.

28. ГАРФ, 3316/2/1615/116–149.

^

11. Империя лагерей

Тридцатые годы, годы беспрецедентных репрессий, отмечены рождением чудовищно разросшейся системы лагерей. Архивы ГУЛАГа, ставшие сегодня доступными, позволяют точно обрисовать развитие лагерей в течение этих лет, различные реорганизации, приток и число заключенных, их экономическую пригодность и распределение на работу в соответствии с типом заключения, а также пол, возраст, национальность, уровень образования [1]. Однако в тени остаются очень важные моменты: администрация ГУЛАГа достаточно точно вела учет заключенных, т. е. тех, кто прибыл на место назначения; но у нас нет статистических данных о тех, кто так и не добрался до места назначения, кто умер в тюрьме или во время бесконечных пересылок, и вообще, имеется ли во всех случаях описание «крестного пути» заключенного с момента ареста до вынесения приговора?

В середине 1930 года около 140 000 заключенных уже работали в лагерях, управляемых ОГПУ. Одно только огромное строительство Беломорско-Балтийского канала требовало 120 000 рабочих рук, иными словами, значительно ускорялся перевод из тюрем в лагеря десятков тысяч заключенных, в то время как поток приговоренных по делам, расследованным ОГПУ, все увеличивался: 56 000 в 1929 году, более 208 000 в 1930 году (1 178 000 приговоренных в обычных судах в том же 1929 году и 1 238 000 в 1931 году) [2]. В начале 1932 года более 300 000 заключенных отбывали повинность на стройках ОГПУ, где ежегодный процент смертности равнялся 10% от общего количества заключенных, как это было, например, на Беломорско-Балтийском канале.

В июле 1934 года, когда проходила реорганизация ОГПУ в НКВД, ГУЛАГ включил в свою систему 780 небольших исправительных колоний, в которых содержались всего 212 000 заключенных; они считались экономически малоэффективными и неудовлетворительно управляемыми и зависели тогда только от Народного комиссариата юстиции. Чтобы добиться производительности труда, приближающейся к той, что была в целом по стране, — лагерь должен был стать большим и специализированным; в больших исправительных лагерных комплексах содержались десятки тысяч заключенных, они-то и заняли первое место в сталинской экономике СССР. 1 января 1935 года в объединенной системе ГУЛАГа содержалось более 965 000 заключенных, из которых 725 000 попали в «трудовые лагеря» и 240 000 — в «трудовые колонии», были и небольшие подразделения, куда попадали менее «социально опасные элементы», приговоренные к двум-трем годам [3].

К этому времени карта ГУЛАГа в основных чертах сложилась на ближайшие два десятилетия. Исправительный комплекс Соловков, насчитывавший 45 000 заключенных, породил систему «командировок», или «летучие лагеря», которые перемещались с одного лесоповала на другой в Карелии, на побережье Белого моря и в районе Вологды. Большой комплекс Свирьлага, вместивший 43 000 заключенных, должен был снабжать лесом Ленинград и Ленинградскую область, в то же время комплекс Темниково, где было 35 000 заключенных, должен был таким же образом обслуживать Москву и Московскую область.

Со стратегического перекрестка в Котласе дорога на «северо-восточное направление» пролегала через просеки и шахты к Усть-Выму, Ухте, Печоре, Воркуте. Ухтапечлаг использовал труд 51 000 заключенных на строительных работах, в угольных шахтах и в нефтеносных регионах Дальнего Севера. Другая ветвь вела на север Урала и на химические комбинаты Соликамска и Березников, а на юго-востоке путь шел к комплексу лагерей Западной Сибири, где 63 000 заключенных давали бесплатную рабочую силу большому комбинату Кузбассуголь.

Южнее, в районе Караганды в Казахстане, сельскохозяйственные лагеря Степлага, в которых было 30 000 заключенных, по новой формуле осваивали залежные степи. Здесь, кажется, власти были не так строги, как на больших стройках середины 30-х годов. Дмитлаг (196 000 заключенных) по окончании работ на Беломорско-Балтийском канале в 1933 году обеспечивал создание второго сталинского грандиозного канала – «Москва-Волга».

Другая большая стройка, задуманная с имперским размахом, – БАМ (Байкало-Амурская магистраль), должна была продублировать транссибирскую магистраль от озера Байкал до Амура [Это была не первая и не последняя попытка построить БАМ. Первые изыскательские работы на месте будущего строительства были проведены еще до революции 1917 года, а в 70-е годы БАМ был объявлен «ударной комсомольской стройкой», куда набирались стройотряды со всей страны. (Прим. ред.)]. Вначале 1935 года около 150 000 заключенных лагерного комплекса Бамлаг разделились на тридцать «лагпунктов» и работали над первой очередью железной дороги. В 1939 году Бамлаг имел 260 000 заключенных, это был самый большой объединенный советский ИТЛ [4].

Начиная с 1932 года комплекс северо-восточных лагерей (Севвостлаг) работал на Дальстройкомбинат, добывавший важное стратегическое сырье – золото на экспорт, чтобы можно было производить закупки необходимого для индустриализации западного оборудования. Золотые жилы расположены в чрезвычайно неприветливой местности – на Колыме, куда попасть можно только по морю. Полностью изолированная Колыма стала символом ГУЛАГа. Ее «столица» и входные врата для ссыльных – Магадан, построенный самими заключенными. Главная жизненная артерия Магадана, автодорога из лагеря в лагерь, тоже была построена заключенными, бесчеловечные условия жизни которых описаны в рассказах Варлама Шаламова. С 1932 по 1939 год добыча золота заключенными (в 1939 году их было 138 000) повысилась с 276 килограммов до 48 тонн, т.е. составила 35% всего советского производства этого года [5].

В июне 1935 года правительство начало новый проект, реализовать который можно было только силами заключенных, – строительство никелевого комбината в Норильске за Полярным кругом. Концлагерь в Норильске насчитывал в период расцвета ГУЛАГа в начале 50-х годов 70 000 заключенных. Производственные функции так называемого исправительного лагеря отразились во внутренних структурах ГУЛАГа. Все центральные управления не были ни территориальными, ни собственно лагерными, они были специализированы по характеру строек: Управление строительства гидроэлектростанций, Управление строительства железных дорог, Управление строительства шоссе и тоннелей и т. д. Заключенный или спецпоселенец был товаром, предметом контракта для лагерных управлений и управлений промышленных министерств [6].

Во второй половине 30-х годов население ГУЛАГа более чем удвоилось — с 965 000 заключенных в начале 1935 года до 1 930 000 в начале 1941 года. В течение одного только 1937 года оно увеличилось на 700 000 человек [7]. Массовый приток новых заключенных до такой степени дезорганизовал производство 1937 года, что его объем уменьшился на 13% по отношению к 1936 году! До 1938 года производство находилось в состоянии застоя, но с приходом нового народного комиссара внутренних дел Лаврентия Берии, принявшего энергичные меры для «рационализации работ заключенных», все изменилось. В докладе от 10 апреля 1939 года, направленном Политбюро, Берия изложил свою программу реорганизации ГУЛАГа. Его предшественник Николай Ежов, объяснял он, «больше занимался охотой на врагов» в ущерб «здоровому экономическому управлению» рабочей силой заключенных. Нормой питания для заключенных было 1400 калорий в день, т. е. она была подсчитана «для сидящих в тюрьме» [8]. Число людей, пригодных для работы, постепенно таяло, 250 000 заключенных к 1 марта 1939 года оказались не способны к работе, а 8% общего числа заключенных умерло только в течение 1938 года. Для того чтобы выполнить план, намеченный НКВД, Берия предложил увеличение рациона, уничтожение всех послаблений, примерное наказание всех беглецов и другие меры, которые следует использовать в отношении тех, кто мешает увеличению производительности труда, и, наконец, удлинение рабочего дня до одиннадцати часов; отдыхать предполагалось только три дня в месяц, и все это для того, чтобы «рационально эксплуатировать и максимально использовать физические возможности заключенных».

Вопреки установившемуся мнению, архивы ГУЛАГа свидетельствуют, что ротация рабочей силы была весьма значительной: от 20% до 35% ежегодно освобождались. Объяснить эту ротацию возможно лишь относительно высоким числом заключенных, приговоренных к срокам менее пяти лет, — такие заключенные составляли 57% от всех находящихся в лагерях в начале 1940 года. Администрация и спецсуды произвольно, без колебаний присуждали политическим заключенным 1937–1938 годов по истечении их срока наказания второй десятилетний срок. Тем не менее попадание в лагерь не обязательно означало для всех «поездки в одном направлении». Но и для постлагерного периода была продумана целая система «дополнительных мер», например, подписка о невыезде или ссылка!

Также, вопреки общепринятому мнению, лагеря ГУЛАГа принимали не только политических заключенных, приговоренных за контрреволюционную деятельность по одному из пунктов знаменитой 58 статьи. Контингент «политических» колебался и составлял то четверть, то треть всего состава заключенных ГУЛАГа. Другие заключенные тоже не были уголовниками в обычном смысле этого слова. Они попадали в лагерь по одному из многочисленных репрессивных законов, которыми были окружены практически все сферы деятельности. Законы касались «расхищения социалистической собственности», «нарушения паспортного режима», «хулиганства», «спекуляции», «самовольных отлучек с ра-бочего места», «саботажа» и «недобора минимального числа трудодней» в колхозах. Большинство заключенных ГУЛАГа не были ни политическими, ни уголовниками в собственном смысле слова, а лишь обычными гражданами, жертвами полицейского подхода к трудовым отношениям и нормам социального поведения. Таким был результат десятилетия репрессивных мер, применявшихся партией и государством к значительной части общества [9].

Попробуем теперь подвести количественные итоги по разным типам репрессивных акций:

— 6 миллионов смертей в результате голода 1932–1933 годов — эту катастрофу следует отнести полностью на счет политики раскулачивания и грабительского изъятия государством колхозных урожаев;

— 720 000 расстрелов были учинены по приговору — издевательство над правосудием! — непосредственно ГПУ-НКВД. Из них 680 000 приходится только на 1937–1938 годы;

— 300 000 смертей зарегистрировано в лагерях между 1934 и 1940 годами; о 1930–1933 годах мы не располагаем точными данными, но, вероятно, они составляли около 400 000 в целом за десятилетие, если не считать непроверенного числа лиц, скончавшихся между моментом их ареста и регистрацией лагерной администрацией как «прибывших»;

— 600 000 смертей зарегистрировано среди депортированных, «перемещенных» и спецпоселенцев;

— около 2 200 000 сосланных, изгнанных или спецпоселенцев;

— 6 миллионов — общая цифра поступивших в лагеря и колонии ГУЛАГа между 1934 и 1941 годами, с учетом того, что данные за 1930–1933 годы неточны.

К 1 января 1940 года 53 комплекса трудовых исправительных лагерей и 425 исправительных трудовых колоний объединяли 1 670 000 заключенных; годом позднее их стало 1 930 000. В тюрьмах содержалось 200 000 человек, ожидающих суда или отправки в лагерь. 18 000 комендатур НКВД управляло 1 200 000 спецпоселенцев [10]. Даже серьезно пересмотренные в сторону уменьшения, на основании исторических сочинений (в том числе недавних), а также воспоминаний свидетелей (последние часто путают поток прибывавших в ГУЛАГ с числом заключенных на конкретную дату), эти цифры дают нам представление о размерах репрессий, жертвами которых в 30-е годы стали все слои советского общества.

Новый поток заключенных хлынул в лагеря, колонии и спецпоселения ГУЛАГа в период с конца 1939 по лето 1941 года. Это было связано с советизацией новых территорий и беспрецедентной криминализацией социальных, в частности трудовых, отношений.

24 августа 1939 года мир был ошеломлен подписанием Договора о ненападении между сталинской Россией и Германией. Объявление о пакте произвело настоящий шок в европейских странах, прямо заинтересованных в разрешении кризисной ситуации; лишь немногие умы поняли тогда, что могло соединить страны со столь противоположной идеологией.

21 августа 1939 года советское правительство прервало англо-франко-советские переговоры в Москве, которые оно вело с 11 августа с целью заключения договора о взаимных трехсторонних обязательствах в случае германской агрессии в отношении одного из государств. С начала 1939 года советская дипломатия под руководством Вячеслава Молотова постепенно отходила от идеи заключения договора с Францией и Великобританией, подозревая их в желании заключить новое Мюнхенское соглашение против Польши, чтобы открыть немцам свободный путь на Восток В то время как переговоры между СССР, с одной стороны, и Францией и Великобританией — с другой, увязли, столкнувшись с неразрешимыми проблемами (например, в случае германского вторжения во Францию — пересечёт ли Красная Армия Польшу, чтобы атаковать Германию?), контакты советских и немецких представителей приняли новый оборот. 14 августа немецкий министр иностранных дел Риббентроп сообщил о намерении отправиться в Москву для заключения политического соглашения с советскими руководителями. На следующий же день Сталин принял решение.

И вот 19 августа Германия и СССР подписали очень выгодное для СССР торговое соглашение, переговоры о котором велись с конца 1938 года. В тот же вечер советские руководители согласились, чтобы Риббентроп прибыл в Москву для подписания пакта о ненападении, уже разработанного советской стороной и переданного прямо в Берлин. Немецкий министр, наделенный специальными полномочиями, прибыл в Москву 23 августа во второй половине дня, пакт о ненападении был подписан ночью и обнародован 24 августа. Он вступал в силу немедленно и имел десятилетний срок действия. Самая важная часть соглашения, которая разграничивала сферы влияния и аннексий двух стран в Восточной Европе, осталась секретной. До 1989 года советские руководители, вопреки всякой очевидности, отрицали существование «секретного протокола» — настоящего преступления против мира, совершенного двумя подписавшими соглашение государствами. Согласно тексту «секретного протокола», Литва попадала в сферу немецких интересов; Эстония, Латвия, Финляндия, Бессарабия — в сферу советских интересов. Что же касается Польши, то, хотя вопрос о сохранении остатков Польского государства не находил решения, СССР должен был при любом положении вещей в случае советско-германского вторжения в Польшу занять белорусские и украинские территории, которые он уступил, согласно Рижскому соглашению 1920 года, вместе с частью «исторически и этнически польских» территорий в Люблинском и Варшавском воеводствах.

Спустя восемь дней после подписания пакта нацистские войска вошли в Польшу. Еще неделю спустя, 9 сентября, перед подавлением польского сопротивления советское правительство, по настоянию немцев, сообщило Берлину о своем намерении немедленно занять территории, которые должны были отойти к СССР согласно «секретному протоколу» от 23 августа. 17 сентября Красная Армия вступила на территорию Польши под предлогом необходимости «прийти на помощь единокровным украинским и белорусским братьям», которым угрожал «развал Польского государства». Советское вторжение в тот момент, когда польская армия была полностью уничтожена, почти не встретило сопротивления. Советам досталось 230 000 военнопленных, из них 15 000 офицеров» [11].

Намечавшаяся первоначально немцами и русскими идея оставить в Европе буферное Польское государство была вскоре отвергнута, что сделало еще более деликатным вопрос о границе между Германией и СССР. Если в начале, 22 сентября, предполагалось, что граница сферы интересов будет проходить по линии рек Нарев, Висла и Сан, то 28 сентября, во время приезда Риббентропа, она была отодвинута к востоку до Буга. В обмен на эту территориальную уступку (по сравнению с «секретным протоколом» от 23 августа) Германия включила Литву в сферу интересов СССР. Раздел Польши позволил СССР аннексировать огромные территории в 180 тысяч квадратных километров с населением в 12 миллионов человек — белорусов, украинцев и поляков. 1 и 2 ноября, после некоторого подобия совета с народами, представляющими эти земли, они были включены в состав советских республик Украины и Белоруссии.

К этой дате «чистка» новых владений с помощью НКВД продвинулась довольно далеко. Первые, кто попал в поле репрессивных действий, были поляки, многие из которых были высланы как «враждебные элементы». Прежде всего это были помещики и «военные поселенцы» (осадники войсковы), получившие от правительства земельные наделы в пограничных районах как награду за их службу в период советско-польской войны 1920 года. Согласно статистике департамента спецпоселенцев ГУЛАГа, между февралем 1940 и июнем 1941 года только с территорий, вошедших в состав СССР в сентябре 1939 года, 381 000 польских граждан была сослана в спецпоселения Сибири, в район Архангельска, в Казахстан и другие отдаленные регионы СССР [12]. Цифры, зафиксированные польскими историками, значительно выше: депортированных было порядка одного миллиона [13]. Мы не располагаем, к сожалению, никакими точными данными об арестах и депортации граждан, совершенных в период между сентябрем 1939 и январем 1940 года.

В последующий период архивные документы, ставшие сегодня доступными, свидетельствуют о трех больших «чистках-облавах» 9 и 10 февраля, 12 и 13 апреля, 28 и 29 июня 1940 года [14]. Два месяца потребовалось эшелонам, чтобы проследовать в Сибирь, Казахстан или на Крайний Север и вернуться обратно. Из военнопленных поляков только 82 000 из 230 000 пережили лето 1941 года. Потери среди польских спецпоселенцев были также высоки. В августе 1941 года после подписания специального соглашения с польским правительством в изгнании советское правительство «амнистировало» поляков, депортированных начиная с 1939 года, при этом зафиксировано только 243 100 поселенцев, тогда как депортированных в период между февралем 1940 и июнем 1941 года было не менее 381 000. Всего же под амнистию попало 388 000 польских военнопленных, интернированных беженцев и просто гражданских лиц. Многие сотни тысяч исчезли в предыдущие годы. Большое число было казнено под предлогом того, что они являются «разоблаченными заклятыми врагами советской власти».

Среди них, в частности, было 25 700 офицеров и обычных польских граждан, которых Берия в письме, адресованном Сталину 5 марта 1940 года, предложил расстрелять. Частично рвы с расстрелянными поляками были обнаружены немцами в апреле 1943 года в Катынском лесу. В общей «братской могиле» оказались захороненными 4500 польских офицеров. Представители советской власти попытались обвинить в этой бойне немцев, и только в 1992 году во время визита Бориса Ельцина в Варшаву российские власти признали прямую ответственность Сталина и членов Политбюро за ликвидацию польской военной элиты в 1940 году.

Сразу же после аннексии принадлежавших Польше территорий, в соответствии с соглашением, подписанным с нацистской Германией, советское правительство пригласило в Москву глав эстонского, литовского и латышского правительств и навязало им «договоры о взаимной помощи», в силу которых эти страны изъявляли согласие иметь на своей территории военные базы СССР. Сразу же после этого в Эстонию прибыло 25 000 советских солдат, 30 000 обосновались в Латвии и 20 000 в Литве. Введенные войска по численности превышали армии этих стран, пока еще официально независимых. Вторжение советских войск в октябре 1939 года ознаменовало конец независимости стран Балтии. 11 октября Берия отдал приказ «вырвать с корнем все антисоветские и антисоциалистические элементы» в этих странах. С этого момента советские органы увеличили число арестов офицеров, должностных лиц, интеллигенции, — всех «ненадежных», мешающих достижению перспективных советских целей.

1940 г., марта 5, Москва
Записка
Л. П. Берии И. В. Сталину с предложением расстрелять польских офицеров, жандармов, полицейских, осадников и других из трех спецлагерей для военнопленных и заключенных тюрем западных областей Украины и Белоруссии.


№ 794/Б

Сов. секретно ЦК ВКП(6)
товарищу Сталину

В лагерях для военнопленных НКВД СССР и в тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии в настоящее время содержится большое количество офицеров польской армии, бывших работников польской полиции и разведывательных органов, членов польских националистических к[онтр]р[еволюционных] партий, участников вскрытых к[онтр]р[еволюционных] повстанческих организаций, перебежчиков и др. Все они являются заклятыми врагами советской власти, преисполненными ненависти к советскому строю.

Военнопленные офицеры и полицейские, находясь в лагерях, пытаются продолжать контрреволюционную] работу, ведут антисоветскую агитацию. Каждый из них только и ждет освобождения, чтобы иметь возможность активно включиться в борьбу против советской власти.

Органами НКВД в западных областях Украины и Белоруссии вскрыт ряд к[онтр]р[еволюционных] повстанческих организаций. Во всех этих к[онтр]р[еволюционных] организациях активную руководящую роль играли бывшие офицеры бывшей польской армии, бывшие полицейские и жандармы.

Среди задержанных перебежчиков и нарушителей госграницы также выявлено значительное количество лиц, которые являются участниками контрреволюционных] шпионских и повстанческих организаций.

В лагерях для военнопленных содержится всего (не считая солдат и унтер-офицерского состава) 14 736 бывших офицеров, чиновников, помещиков, полицейских, жандармов, тюремщиков, осадников и разведчиков, по национальности свыше 97% — поляки.

Из них:

генералов, полковников и подполковников — 295

майоров и капитанов — 2080

поручиков, подпоручиков и хорунжих — 6049

офицеров и младших командиров полиции, пограничной охраны и жандармерии — 1030

рядовых полицейских, жандармов, тюремщиков и разведчиков — 5138

чиновников, помещиков, ксендзов и осадников — 144

В тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии всего содержится 18 632 арестованных (из них 10 685 — поляки), в том числе:

бывших офицеров — 1207

бывших полицейских, разведчиков и жандармов — 5141

шпионов и диверсантов — 347

бывших помещиков, фабрикантов и чиновников — 465

членов различных к[онтр]р[еволюционных] и повстанческих организаций и разного

контрреволюционного] элемента — 5345 перебежчиков — 6127

Исходя из того, что все они являются закоренелыми, неисправимыми врагами советской власти, НКВД СССР считает необходимым:

1. Предложить НКВД СССР:

1) дела о находящихся в лагерях для военнопленных 14 700 человек бывших польских

офицеров, чиновников, помещиков, полицейских, разведчиков, жандармов, осадников и тюремщиков,

2) а также дела об арестованных и находящихся в тюрьмах западных областей Украины

и Белоруссии в количестве 11 000 человек членов различных к[онтр]р[еволюционных] шпионских и диверсионных организаций, бывших помещиков, фабрикантов, бывших польских офицеров, чиновников и перебежчиков —

— рассмотреть в особом порядке, с применением к ним высшей меры наказания — расстрела.

II. Рассмотрение дел провести без вызова арестованных и без предъявления обвинения,

постановления об окончании следствия и обвинительного заключения в следующем порядке:

а) на лиц, находящихся в лагерях военнопленных, — по справкам, представляемым Управлением по делам военнопленных НКВД СССР.

б) на лиц, арестованных — по справкам из дел, представляемым НКВД УССР и НКВД БССР.

III. Рассмотрение дел и вынесение решения возложить на тройку, в составе т.т. Берия, Меркулова и Бештекова (начальник 1-го спецотдела НКВД СССР).

Народный комиссар внутренних дел Союза ССР
Л. Берия
В июне 1940 года, сразу же после победного блиц-наступления немецких войск на Францию, советское правительство решило конкретизировать все пункты секретного протокола от 23 августа 1939 года. 14 июня, воспользовавшись «провокацией против советских гарнизонов», оно выдвинуло ультиматум балтийским руководителям, поставив их перед необходимостью сформировать новое правительство, способное гарантировать «честное исполнение договора о взаимопомощи и обуздать противников этого договора». В последующие дни сотни тысяч советских солдат заняли прибалтийские республики. Сталин послал в столицы этих стран своих представителей, которые должны были заняться «советизацией» трех республик: прокурора Вышинского — в Ригу, Жданова — в Таллинн, а одного из руководителей секретных служб Деканозова, заместителя наркома иностранных дел, — в Каунас. Парламенты и местные органы были распущены, а их члены арестованы. Компартия была единственной разрешенной партией, представляющей кандидатов на «выборы», которые прошли 14 и 15 июля 1940 года.

За недели, которые предшествовали этому подобию выборов, НКВД, под руководством генерала Серова, арестовало от 15 000 до 20 000 «враждебных элементов». В одной только Латвии 1480 противников нового режима были наспех расстреляны в начале июля. По окончании выборов парламенты обратились с просьбой о присоединении к СССР, которая, естественно, была «удовлетворена» в начале августа Верховным Советом, провозгласившим рождение трех новых советских социалистических республик. В тот день, 8 августа, когда газета «Правда» писала: «Солнце великой Сталинской конституции отныне согревает своими живительными лучами новые земли и новые народы», — для прибалтов начался период арестов, ссылок и расстрелов.

Архивы сохранили подробности многих операций по депортации социально враждебных элементов из Прибалтики, Молдавии, Западной Белоруссии и Западной Украины, проведенных в мае-июне 1941 года под руководством генерала Серова. В целом 85 716 человек были депортированы в июне 1941 года, из них 25 711 составляли прибалты. В своем докладе от 17 июля 1941 года Меркулов, «человек номер два» в НКВД, подвел итоги балтийской части операции. В ночь с 13 на 14 июня 1941 года были высланы 11 038 членов семей «буржуазных националистов», 3240 членов семей бывших жандармов и полицейских, 7124 члена семей бывших землевладельцев, промышленников, чиновников, 1649 членов семей бывших офицеров и 2907 «прочих». Эта операция была запланирована 16 мая 1941 года, когда Берия направил Сталину свой последний план «операций по чистке районов, недавно включенных в состав СССР, от антисоветских, социально чуждых и преступных элементов». Из доклада Меркулова ясно, что главы семейств были арестованы ранее и, возможно, расстреляны. Операция 13 июня касалась только «членов семей», признанных «социально чуждыми» [15].

Каждая семья имела право на сто килограммов багажа, включая пропитание в течение одного месяца. НКВД не обременял себя обеспечением пропитания во время транспортировки высланных. Эшелоны прибыли в место назначения только в конце июля 1941 года, по большей части в Новосибирскую область и в Казахстан. Некоторые доехали до места ссылки — Алтайского края — только в середине сентября! Можно лишь догадываться, сколько ссыльных, набитых по пятьдесят человек в небольшие вагоны для скота со своими пожитками и едой, прихваченными в ночь ареста, умерло в течение этих шести-двенадцати недель дороги. Другая с размахом задуманная операция была запланирована Берией на ночь с 27 на 28 июня 1941 года. Выбор этой даты подтверждает, что самые высокие государственные руководители совсем не ожидали германского нападения 22 июня. План «Барбаросса» оттянул на несколько лет продолжение «чисток» прибалтийских республик органами НКВД.

Несколько дней спустя после оккупации прибалтийских государств советское правительство направило Румынии ультиматум, требующий «немедленного возвращения СССР Бессарабии», которая была частью бывшей царской империи и упоминалась в секретном советско-германском протоколе от 23 августа 1939 года. Правительство потребовало также передачу СССР Северной Буковины, которая никогда не принадлежала царской империи. Оставленные немцами, румыны подчинились. Буковина и часть Бессарабии были включены в состав Украины, а остальная Бессарабия стала Молдавской Советской Социалистической Республикой, провозглашенной 2 августа 1940 года. В тот же день заместитель Берии Кобулов подписал приказ о депортации 31 699 «антисоветских элементов», живущих на территории Молдавской ССР, и еще 12 191 «антисоветского элемента» из районов Румынии, включенных в состав Украинской ССР. Все эти «элементы» были взяты на учет хорошо отлаженным методом. Накануне, 1 августа 1940 года, Молотов представил Верховному Совету триумфальную картину разрастания Советского Союза при помощи германо-советского пакта («прирост» должен был составить 23 миллиона жителей за один год).

Но 1940 год был отмечен и другим «рекордом»: число охваченных ГУЛАГом — высланных, посаженных в советские тюрьмы и приговоренных — достигло апогея. 1 января 1941 года в лагерях ГУЛАГа было 1 930 000 заключенных, их прибывало по 270 000 в год; более 500 000 человек с присвоенных Советами территорий были высланы, именно они вошли в состав спецпоселенцев, которых насчитывалось к концу 1939 года 1 200 000 человек; в советских тюрьмах, рассчитанных на 234 000 мест, содержались 462 000 человек [16]; и, наконец, в этом году значительно увеличилось общее число приговоренных — с 700 000 до 2 300 000 человек [17].

Это впечатляющий прирост стал результатом беспрецедентного ужесточения производственных отношений. В памяти рабочих 1940 год остался годом принятия 26 июня Закона о введении восьмичасового рабочего дня, семидневной рабочей недели, соблюдении трудовой дисциплины и борьбе с самовольными отлучками. Всякое немотивированное отсутствие, опоздание на срок свыше двадцати минут отныне стало уголовно наказуемо. Нарушитель приговаривался либо к шести месяцам «исправительных работ» без лишения свободы, либо к удержанию 25% зарплаты, эта мера иногда ужесточалась вплоть до заключения на два-четыре месяца в тюрьму.

10 августа 1940 года вышел другой закон, приговаривающий к одному-трем годам лагерей за хулиганство, за брак на производстве, а также за мелкие хищения на месте работы. В тех условиях, при которых работала советская индустрия, любой рабочий мог попасть под этот новый «подлый закон».

Эти законы, действовавшие вплоть до 1956 года, ознаменовали новый этап в ужесточении трудового законодательства. В течение первых шести месяцев со дня их вступления в силу более чем полтора миллиона человек были привлечены к ответственности, из них 400 000 приговорены к тюремному заключению; этим объясняется значительное увеличение числа заключенных в тюрьмах, начиная с лета 1940 года. В целом количество приговоренных к лагерным работам за хулиганство выросло со 108 000 в 1939 году до 200 000 в 1940 году [18].

Итак, конец Большого террора был отмечен новым беспрецедентным (после 1932 года) выступлением против прогульщиков на заводах и в колхозах. В ответ на «подлые законы» 1940 года большое число рабочих, как можно об этом судить из докладов осведомителей НКВД, обнаружили свои «нездоровые настроения», особенно в первые недели фашистского нашествия. Они вслух говорили об «уничтожении жидов и коммунистов» и распространяли «провокационные слухи». Вот, например, зафиксированные в НКВД слова одного московского рабочего: «Захватывая наши города, Гитлер обклеивает город объявлениями: «Я не буду судить рабочих за опоздание на двадцать одну минуту»» [19]. За такие речи наказывали с особой строгостью, как это видно из доклада Главного военного прокурора «Об уголовных преступлениях на железных дорогах между 22 июня и 1 сентября 1941 г.»: всего было подписано 2524 приговора, из них 204 к смертной казни; среди этих приговоров не менее 412 —за распространение контрреволюционных слухов, 110 железнодорожников за это преступление были приговорены к расстрелу [20].

Недавно опубликованный сборник документов об общественных настроениях в Москве в первые месяцы войны подчеркивает растерянность жителей Москвы перед германским нашествием летом 1941 года [21]. Москвичи как бы разделились на три группы: «патриоты», «болото», в котором рождаются всякие слухи, и «пораженцы», желающие победы немцев над ненавистными «жидами и большевиками». В октябре 1941 года во время демонтажа заводов с целью последующей их эвакуации на восток страны антисоветские беспорядки начались на текстильных предприятиях Ивановской области [22]. Пораженческие высказывания некоторых рабочих показывают то состояние отчаяния, в котором они находились, будучи вынуждены подчиняться давлению жесточайших законов о трудовой дисциплине 1940 года.

Поскольку нацистское варварство обещало советским «недочеловекам» только кабалу или уничтожение, народ в состоянии большого патриотического подъема примирился с советским режимом. Сталин очень ловко сумел воспользоваться русскими патриотическими ценностями. В своей знаменитой речи, произнесенной по радио 3 июля 1941 года, он употребил формулу церковного обращения к народу — «братья и сестры» [В позднейших речах и приказах Сталина формула — «братья и сестры» относилась к советским гражданам, «временно подпавшим под иго немецких угнетателей». (Прим. ред.)]. Ссылки на «великий русский народ, давший миру Плеханова и Ленина, Пушкина и Толстого, Чайковского, Чехова, Лермонтова, Суворова и Кутузова» должны были стать опорой в «священной войне», которую стали называть «Великой Отечественной». 7 ноября 1941 года, прощаясь с батальонами добровольцев, отправляющихся на фронт, Сталин призывал их драться с врагом, вдохновившись «примером наших славных предков Александра Невского и Дмитрия Донского», первый из которых в XIII веке спас Россию от тевтонских рыцарей, второй — век спустя — от татаро-монгольского ига.

Литература

1. A. Getty, G. Rittersporn, V. Zemskov, art. cit.; N. Werth, Goulag, les vrais chiffres, L'«Histoire», septembre, 1993, p. 34–51; A. Nove, Victims of Stalinism: How Many?, in: JA. Getty, R Manning, Stalinist Terror, op. cit.

2. См.: В. Попов, цит. соч., с, 20–31.

3. В.Н. Земсков, ГУЛАГ, с. 11.

4. ГАРФ, 5446/11/1310.

5. О. Хлевнюк, Принудительный труд в экономике СССР, 1929–1941, «Свободная мысль», № 13,1992, с. 78–92.

6. N. Werth, G. Moullec, op. cit, p. 345–379-

7. В.Н. Земсков, ГУЛАГ, с. 11–15.

8. О. Хлевнюк, цит. соч., с. 88–89.

9.  J.A. Getty, G. Rittersporn, V. Zemskov, art. cit., p. 650–657.

10. Эти обобщенные данные основываются на процитированных выше работах и статьях, в частности на: JA. Getty, G. Rittersporn, V. Zemskov, art. cit.; V. Zemskov, art. cit; N. Werth, art. cit.; В.П. Попов, цит. ст.; О. Хлевнюк, цит. ст.; «Источник», № 1, 1995, с. 117–130; A. Blum, op. cit.

U.K. Sword, Deportation and Exile. Poles in the Soviet Union, 1939–1948, London, Mac-Millan, 1994, p. 7.

12. В.Н. Земсков, Спецпоселенцы (по документам НКВД–МВД СССР), «Социологические исследования», №11,1990, с. 5.

13. З.С. Семашко, В советском осаждении, Лондон, 1991; В. Вельхорский, Поляки в советской неволе, Лондон, 1956.

14. К. Sword, op. cit, p. 15–23.

15. А.Э. Гурьянов, Масштабы депортации населения в глубь СССР в мае–июне 1941 г., в кн.: Репрессии против поляков и польских граждан, М, 1997, с. 137-175.

16. В.Н. Земсков, ГУЛАГ, с. 19.

17. ГАРФ, 9492/2/42/125.

18. Там же, 9492/2/42.

19. N. Werth, G. Moullec, op. cit., p. 229.

20. «Источник», № 3, 1994, с. 107–112.

21. Москва военная: Мемуары и архивные документы, М., 1995.

22. РЦХИДНИ, 17/88/45

^

12. Обратная сторона победы

Принудительное выселение во время Великой Отечественной войны целых народов, подозреваемых в диверсиях, шпионаже и сотрудничестве с нацистскими оккупантами, — еще одно из многочисленных белых пятен советской истории, тщательно охраняемых от огласки. Лишь с конца 50-х годов власти признали «бесчинства» и «слишком широкие обобщения», имевшие место при выдвижении столь массовых обвинений. В 60-е годы наконец было восстановлено юридическое существование некоторого числа автономных республик, стертых с карты страны из-за «сотрудничества с оккупантами». Только в 1972 году представители депортированных народов фактически получили разрешение свободно выбирать место жительства. Крымские татары были полностью реабилитированы лишь в 1989 году. До середины 60-х годов вся информация о санкциях в отношении «наказанных народов» держалась в секрете; постановления, предшествующие указам 1964 года, никогда не публиковались. Надо было дождаться Декларации Верховного Совета от 14 ноября 1989 года, чтобы Советское государство признало наконец «преступное беззаконие и варварские акты, совершенные сталинским режимом в отношении принудительно высланных народов».

Немцы были первой этнической группой, коллективно высланной после начала германского нашествия. По переписи 1939года в СССР проживали 1 427 000 немцев; это были по большей части потомки немцев, призванных Екатериной II, тоже родившейся в Германии, в Гессене, на жительство в Россию для заселения больших пространств юга страны. В 1924 году советское правительство создало автономную немецкую республику на Волге. Немцы Поволжья насчитывали 370 000 человек и представляли приблизительно четверть населения немцев России, проживающих в районах Саратова, Сталинграда, Воронежа, Москвы, Ленинграда, на Украине (390 000 человек), на Северном Кавказе (в районах Краснодара, Орджоникидзе, Ставрополя), в Крыму и в Грузии. 28 августа 1941 года Президиум Верховного Совета принял закон, согласно которому все немецкое население Автономной немецкой республики Поволжья, районов Саратова и Сталинграда должно было быть выслано в Казахстан и в Сибирь. Такое решение было продиктовано якобы только гуманными соображениями и необходимостью соблюсти превентивные меры!

Отрывки из Постановления Президиума Верховного Совета СССР от 28 августа 1941 г. о массовой депортации немцев:
«По достоверным данным, полученным военными властями, среди немецкого населения, проживающего в районах Поволжья, имеются тысячи и десятки тысяч диверсантов и шпионов, которые по сигналу, данному из Германии, должны произвести взрывы в районах, заселенных немцами Поволжья.

Во избежание таких нежелательных явлений и для предупреждения серьезных кровопролитий Президиум Верховного Совета СССР признал необходимым переселить все немецкое население, проживающее в районах Поволжья, в другие районы с тем, чтобы переселяемые были наделены землей и чтобы им была оказана государственная помощь по устройству в новых районах.

Для расселения выделены изобилующие пахотной землей районы Новосибирской и Омской областей, Алтайского края, Казахской ССР и другие соседние местности».
В то время как Красная Армия отступала на всех фронтах, теряя каждый день десятки тысяч убитыми и пленными, Берия выделил на эту операцию 14 000 человек из войск НКВД под руководством заместителя наркомвнудела генерала Ивана Серова, который уже прославился во время «чистки» прибалтийских республик. Учитывая обстоятельства, особенно беспрецедентное поражение Красной Армии в этот период, операция по выселению была проведена очень быстро и организованно. С 3 по 20 сентября 1941 года 44б 480 немцев были депортированы в 230 эшелонах приблизительно по пятьдесят вагонов в каждом, примерно по 2000 человек в каждом эшелоне! Передвигаясь по нескольку километров в час, эти эшелоны шли до места назначения от четырех до восьми недель, а направлялись они в районы Омска и Новосибирска, район Барнаула, на юг Сибири и в Красноярск в Восточной Сибири. Как прежде при высылке прибалтов, «перемещенные лица» имели согласно официальной инструкции «определенный срок, чтобы взять с собой пропитание минимум на месяц»!

Когда разворачивалась эта главная операция по выселению немцев, одновременно происходили и другие, «второстепенные» операции, число которых множилось в условиях военного времени. 29 августа 1941 года Молотов, Маленков и Жданов предложили Сталину «очистить» Ленинград и Ленинградскую область от 96 000 лиц немецкого и финского происхождения. 30 августа немецкие войска достигли Невы, перерезав железнодорожные пути, ведущие в Ленинград из остальной части страны. Угроза полного окружения города усиливалась день ото дня, однако компетентные органы не принимали никаких решений по эвакуации гражданского населения Ленинграда, никаких мер по созданию запасов продовольствия. Тем не менее 30 августа Берия издал распоряжение, согласно которому необходимо было начать высылку 132 000 человек из Ленинградской области, 96 000 — поездом и 36 000 — водным путем. Но НКВД хватило времени для ареста и высылки лишь 11 000 советских граждан немецкой национальности.

В последующие недели аналогичные операции были произведены в Московской области (9640 немцев высланы 15 сентября), в Туле (2700 немцев высланы 21 сентября), в Горьком (3162 немца высланы 14 сентября), в Ростове (38 288 немцев высланы с 10 по 20 сентября), в Запорожье (31 320 немцев высланы с 25 сентября по 10 октября), в Краснодаре (38 136 немцев высланы 15 сентября), в Орджоникидзе (77 570 немцев высланы 20 сентября). В течение только октября 1941 года 100 000 немцев были высланы из Грузии, Армении, Азербайджана, Северного Кавказа и Крыма. В общем итоге к 25 декабря 1941 года 894 600 человек были высланы, и большинство из них в Казахстан и в Сибирь. Если взять в расчет немцев, депортированных в 1942 году, то их общее число составляет 1 209 430 человек, высланных за период менее года — с августа 1941 по июнь 1942. Напомним, что, согласно переписи 1939 года, немецкое население в СССР составляло 1 427 000 человек.

Таким образом, более 82% немцев, рассеянных по всей территории Советского государства, были единовременно принудительно высланы, хотя, казалось бы, катастрофическая ситуация, в которой находилась страна, требовала направить все усилия военных и милиции на вооруженную борьбу против врага, а не на высылку сотен тысяч невинных советских граждан. Число высланных граждан немецкого происхождения было в действительности еще более значительным, особенно если принять во внимание десятки тысяч солдат и офицеров немецкого происхождения, изгнанных из Красной Армии и отправленных в дисциплинарные батальоны «трудовой армии» в Воркуту, Котлас, Кемерово, Челябинск. Только в одном Челябинске более 25 000 немцев работали на строительстве металлургического комбината. Уточним, что условия работы и выживания в дисциплинарных батальонах «трудовой армии» были не лучше, чем в ГУЛАГе.

А сколько высланных погибло во время пересылки? Нет такого общего, доступного нам сегодня итогового документа, в котором бы объединялись разрозненные данные о том или ином эшелоне: в условиях войны и исключительной жестокости того времени проследить это было невозможно. Но сколько все-таки эшелонов не дошли до места назначения в хаосе осени 1941 года? В конце ноября 29 600 высланных должны были «по плану» достигнуть района Караганды. Но, по подсчетам на первое января 1942 года, их прибыло только 8304; «план» для района Новосибирска составлял 130 998 человек, но прибыло только 116 612. Где же остальные? Погибли в пути? Были отправлены куда-нибудь еще? Для района Алтая было запланировано 11 000 высланных, а прибыло — 94 799! Еще более красноречивы, чем эта арифметика, рапорты НКВД об устройстве высланных на местах, в которых единодушно подчеркивается «неготовность мест приема».

Поскольку действия НКВД были засекречены, местные власти получали предупреждение о прибытии десятков тысяч ссыльных в самый последний момент. Никакого специального жилья для них не было предусмотрено, их селили где придется — в хлеву, под открытом небом, а был уже канун зимы. При мобилизации большую часть мужской рабочей силы отправляли на фронт, но местные власти, приобретя за десять лет некоторый опыт в решении таких вопросов, кое-как справлялись с «экономическим определением» новых ссыльных, делая это быстрее, чем когда-то в 1930 году с высланными и брошенными в тайге кулаками. Через несколько месяцев большинство высланных, как и предшествующие им спецпоселенцы, были расселены, определены на работу и начали получать снабжение, весьма скудное и непостоянное, а в комендатуре НКВД значилось, что они приписаны к колхозу, совхозу или промышленному предприятию [1].

Вслед за высылкой немцев началась вторая волна депортаций, проходившая с ноября 1943 по июнь 1944 года. Шесть народов (чеченцы, ингуши, крымские татары, карачаевцы, балкарцы и калмыки) были высланы в Сибирь, Казахстан, Узбекистан, Киргизию под предлогом их «коллективного сотрудничества с немецкими оккупантами». За этой главной волной депортаций, коснувшейся 900 000 человек, последовали, с июля по декабрь 1944 года, другие, призванные «очистить» Крым и Кавказ от прочих «сомнительных» национальностей: греков, болгар, крымских армян, турок-месхетинцев, курдов и хемшинов [2].

Недавно ставшие доступными архивы и документы не вносят ничего нового в вопрос о якобы имевшем место «сотрудничестве» горских народов Кавказа, калмыков и крымских татар с немецкими нацистами. Поэтому приходится говорить лишь о том, что в Крыму, Калмыкии, Карачаево-Черкесии и Кабардино-Балкарии, по-видимому, существовали небольшие очаги сотрудничества с немцами, но это сотрудничество не было массовым и не носило политического характера. Наиболее противоречивые свидетельства о фактах коллаборационизма относятся к периоду после сдачи Красной Армией Ростова-на-Дону в июле 1942 года и к периоду оккупации немцами Кавказа летом 1942 — весной 1943 годов. Так, например, в период безвластия после эвакуации советских органов управления и перед приходом нацистов некоторые авторитетные представители местного населения создали что-то вроде национальных комитетов в Микоян-Шахаре — столице Карачаево-Черкесии, в Нальчике — столице Кабардино-Балкарии, и в Элисте — столице Калмыкии. Немецкая армия признала власть этих местных национальных комитетов, пользовавшихся в течение нескольких месяцев правом на религиозную, политическую и экономическую автономию. Опыт национальных комитетов на Кавказе укрепил в Берлине «мусульманский миф», и крымским татарам было разрешено создать в Симферополе Центральный комитет мусульман.

Однако из-за опасности возрождения «пантюркистского движения», уже разгромленного советской властью в начале 20-х годов, немецкие власти запретили крымским татарам автономию, подобную той, которой в течение нескольких месяцев пользовались калмыки, карачаевцы и балкарцы. В ответ на предоставление им подобия самоуправления местные власти создали войска для борьбы с партизанами, т. е. с теми, кто оставался верным советскому режиму. В целом несколько тысяч человек составили весьма ограниченные войска: шесть батальонов крымских татар и корпус калмыцкой кавалерии.

Что касается автономной республики Чечено-Ингушетии, она была лишь частично занята нацистскими войсками всего два с половиной месяца: с начала сентября до середины ноября 1942 года. О сотрудничестве с врагом здесь не могло быть и речи. Но верно и то, что чеченцы, сопротивлявшиеся русской колонизации, пока не капитулировали в 1859 году, оставались народом непокоренным. Советская власть уже направляла туда карательные экспедиции для конфискации оружия у населения в 1925 году, потом в 1930–1932 годах подавляла сопротивление чеченцев и ингушей коллективизации. В марте — апреле 1930 года, затем в апреле — мае 1932 года при борьбе с «бандитизмом» специальные войска ОГПУ использовали артиллерию и авиацию. Тяжелый и спорный вопрос лег в основу конфликта между центральной властью и независимым народом, отказывающимся от опеки Москвы.

В период между ноябрем 1943 и маем 1944 года, в соответствии с решением о быстро проводимых операциях, весьма отличающихся от первых высылок раскулаченных, — операциях, по словам Берии, «повышенной эффективности», были проведены пять больших «чисток-облав». Материально-техническая подготовка была тщательно, в течение нескольких недель, организована под личным наблюдением Берии и его заместителей Ивана Серова и Богдана Кобулова, прибывших на места в своих бронированных вагонах. Нужно было подготовить невиданное число эшелонов: 46 составов по 60 вагонов каждый для высылки 93 139 калмыков за четыре дня с 27 по 30 декабря 1943 года, 194 эшелона по 65 вагонов каждый для высылки в течение шести дней с 23 по 28 февраля 1944 года 521 247 чеченцев и ингушей. Для проведения этих исключительных операций НКВД не щадило средств: для облавы на чеченцев и ингушей было использовано 119 000 человек из специальных войск НКВД, и это в тот момент, когда вовсю шла война!

Операции, расписанные по часам, начались с арестов «потенциально опасных элементов». Их было 1–2% от всего населения, но население это состояло в основном из женщин, стариков и детей, поскольку большая часть дееспособных мужчин была призвана в армию. Если верить посылаемым в Москву телеграфным сообщениям, операции проходили очень быстро. Так «облава-высылка» крымских татар проходила в период с 18 по 20 мая 1944 года; вечером первого дня ответственные за операцию Кобулов и Серов телеграфировали Берии: «Сегодня в 20 часов 90 000 человек отправлены на вокзалы. 17 эшелонов уже повезли 48 400 человек к местам нового поселения. 25 эшелонов находятся под загрузкой. При проведении операции не произошло никаких заслуживающих внимания осложнений. Операция продолжается». На следующий день, 19 мая, Берия информировал Сталина, что в конце этого дня 165 515 человек сосредоточены на вокзалах, 136 412 из них погружены в вагоны, направляющиеся «к обозначенным в инструкциях местам назначения». На третий день, 20 мая, Серов и Кобулов телеграфировали Берии, информируя об окончании операции в 16 часов 30 минут. Всего 63 эшелона, увозящие 173 287 человек, были в пути к станциям назначения. Четыре последних эшелона увезли 6727 оставшихся в тот же вечер [3].

Знакомство с бюрократическими сводками НКВД убеждает, что все операции по принудительному выселению сотен тысяч человек были лишь чистой формальностью, причем каждая следующая операция была более «успешной», «эффективной» и «экономичной», чем предыдущая. После депортации чеченцев, ингушей и балкарцев некто Милыптейн, один из высших чинов НКВД, составил пространный отчет об «экономии, по сравнению с тратами в предыдущих операциях, вагонов, досок, ведер и лопат». Он, в частности, написал: «Опыт транспортировки карачаевцев и калмыков дает нам возможность предпринять определенные меры для ограничения количества эшелонов и уменьшения числа осуществляемых поездок Мы поместили в каждой теплушке по 45 человек вместо 40, как в прежнее время, вместе с их личным багажом, сэкономив на этом значительное число вагонов, а также 37 548 погонных метров досок, 11 834 ведра и 3400 «буржуек»» [4].

За бюрократическим отчетом о превосходно, с точки зрения НКВД, выполненной операции скрывается ужасающая правда этого «путешествия». Вот несколько свидетельств, собранных в 70-е годы у выживших татар: «Поездка до станции Зерабулак в районе Самарканда длилась 24 дня. Оттуда нас отвезли в колхоз «Правда». Там нас заставили чинить старые машины. <…> Мы работали и очень хотели есть. Многих из нас качало от голода. Из нашей деревни вывезли тридцать семей. Выжили лишь один или два человека из пяти семей. Все остальные умерли от голода или болезней». Другой выживший татарин рассказывал: «В накрепко закрытых вагонах люди умирали, как мухи, от голода и недостатка воздуха: нам не давали ни пить, ни есть. В деревнях, которые мы проезжали, население было настроено против нас; им сказали, что везут предателей родины, и они бросали камни в двери вагонов. Когда наконец открыли двери посреди казахстанской степи, то дали военный паек, не давая пить, приказали выбросить трупы прямо возле железнодорожного пути и не дали их закопать, после чего мы снова отправились в путь» [5].

Прибыв на место «назначения» в Казахстан, Киргизию, Узбекистан или Сибирь, высланные определялись в колхозы и на предприятия. Проблемы жилья, работы, выживания были самыми насущными, как о том свидетельствуют направлявшиеся в Центр местными органами НКВД отчеты, сохраненные в богатых фондах документации о «спецпоселениях» ГУЛАГа. Так, в сентябре 1944 года в отчете, присланном из Киргизии, упомянуто, что только 5000 из 31 000 недавно депортированных семей получили жилье. Однако жилье — понятие растяжимое. Внимательно читая текст, можно узнать, что в одном из районов Таласской области местные власти устроили на жительство 900 семей в 18квартирах одного совхоза, из чего следует, что на одну квартиру приходится 50 семей. Это совершенно невообразимое число означает, что семьи высланных с Кавказа, часто насчитывающие большое число детей, спали по очереди то дома, то на улице, и это накануне зимы.

Берия в письме, направленном Микояну, в ноябре 1944 года, т. е. год спустя после высылки калмыков, признавался, что «они были поставлены в чрезвычайно трудные санитарные условия проживания: большинство из них не имело ни жилья, ни одежды, ни обуви» [6]. Два года спустя двое ответственных сотрудников НКВД отчитывались: «30% калмыков, способных работать, не работают, потому что у них нет обуви. Полная невозможность привыкнуть к суровому климату, к непривычным условиям, незнание языка проявляются постоянно и вызывают дополнительные трудности». Лишенные корней, голодные, назначенные на работу в колхоз, который не может обеспечить существование даже своим колхозникам, или определенные на предприятиях на работу, для выполнения которой они не имели подготовки, высланные были, конечно, довольно жалкой рабочей силой. «Положение высланных в Сибирь калмыков трагично, — писал Сталину Д. П. Пюрвеев, бывший президент Калмыцкой АССР. — Они потеряли свой скот. Они приехали в Сибирь лишенные всего. <…> Они мало приспособлены к существованию в качестве производителей. <…> Калмыки, распределенные по колхозам, не получили ничего, поскольку у самих колхозников ничего нет. Что касается тех, кто попал на предприятия, то им не удалось привыкнуть к новому для них положению рабочих, откуда проистекает их нетрудоспособность, не позволяющая им себя прокормить» [7]. Ясно, что калмыки, скотоводы-кочевники, растерялись перед станками, наблюдая, как под бременем штрафов исчезает их скудный заработок!

Вот несколько цифр, которые могут дать представление о смертности среди высланных. В январе 1946 года администрация специальных поселений приняла на учет 70 360 калмыков из 92 000 высланных за два года до этого. 1 июля 1944 года 35 750 татарских семей, в составе 151 424 человек, прибыли в Узбекистан; спустя шесть месяцев насчитывалось на 818 семей больше, но в них было на 16 000 человек меньше! Из 608 749 высланных с Кавказа 146 892 человека умерли к 1 октября 1948 года, т. е. почти каждый четвертый, и только 28 120 человек за это время родились. Из 228 392 высланных из Крыма 44 887 человек умерли по истечении четырех лет, и было зарегистрировано только 6564 рождения [8]. Сверхсмертность становится еще более впечатляющей, когда узнаешь, что дети до шестнадцати лет составляли 40%—50% от числа всех высланных. Естественная смерть была лишь незначительной частью всех смертей. Что касается тех молодых, которые выживали, то какого же они могли ожидать для себя будущего? Из 89 000 детей школьного возраста, высланных в Казахстан, в 1948 году, т. е. через четыре года после их высылки, менее 12 000 имели школьное образование. Официальные инструкции предписывали, что обучение детей «спецперемещенных» должно вестись на русском языке.

В годы войны коллективная депортация поразила и другие народы. 29 мая 1944 года, несколько дней спустя после высылки крымских татар, Берия писал Сталину: «НКВД считает необходимым изгнать из Крыма всех болгар, греков, армян». Первым он вменяет в вину тот факт, что «во время немецкой оккупации они пекли хлеб и поставляли другие пищевые продукты для немецкой армии и сотрудничали с немецкими властями в поисках красноармейцев и партизан». Вторые после прибытия оккупантов создали промышленные предприятия; немецкие власти помогли грекам заниматься торговлей и перевозкой товаров и т. д. Что касается армян, то их обвинили в том, что в Симферополе они создали организацию коллаборационистов «Дромедар», под руководством армянского генерала Дро, которая «занималась, кроме религиозных и политических вопросов, еще мелкой торговлей и промышленностью». Как считал Берия, эта организация «создавала фонды для военных нужд Германии и способствовала созданию армянского легиона» [9].

Четыре дня спустя Сталин подписал указ Государственного комитета обороны, предписывающий «дополнить депортацию крымских татар выселением 37 000 болгар, греков и армян, как пособников немецких фашистов». При этом, как и для всех прочих операций по депортации, это постановление совершенно произвольно устанавливало квоты для каждого «принимающего района»: 7000 для Гурьевской области в Казахстане, 10 000 для Свердловской! области; 10 000 для Молотовской области на Урале; 6000 для Кемеровской области; 4000 для Башкирии. В официальных документах это звучало так: «Операция была успешно проведена 27–28 июня 1944 года. За эти два дня 41 854 человека были выселены, что составило выполнение плана на 111%».

После «очистки» Крыма от немцев, татар, болгар, греков и армян НКВД решило «расчистить» места вдоль границ Кавказа. Под прикрытием охраны безопасности «священных» границ эти широкомасштабные операции стали естественным продолжением «антишпионских операций» 1937–1938 годов, но прошли они по более продуманной схеме. 21 июля 1944 года новый указ Государственного комитета обороны, подписанный Сталиным, постановил провести высылку 86 000 турок-месхетинцев, курдов и хемшинов из приграничных районов Грузии. По причине сложности горного рельефа территорий, на которых веками жили народы бывшей Оттоманской империи (среди них было много кочевников, имевших привычку свободно переходить советско-турецкую границу), приготовления новой облавы-депортации были исключительно долгими. Операция продолжалась десять дней, с 15 по 25 ноября 1944 года, ее проводили 14 000 человек из специальных войск НКВД, были мобилизованы 900 грузовиков «Студебеккер», поставленных по лендлизу из США, страны, обеспечивавшей военным снаряжением большинство союзников [10]!

28 ноября Берия с гордостью докладывал Сталину, что 91 095 человек были выселены за десять дней «в чрезвычайно сложных условиях». Все эти лица (среди которых дети до шестнадцати лет составляли 49% всех высланных), объяснял Берия, были действующими турецкими шпионами: «Значительная часть населения этого района связана семейными узами с жителями пограничных селений Турции. Эти люди занимаются контрабандой, среди них очень заметна тенденция к эмиграции, пополнению разведывательных служб или бандитских групп, действующих на границе». По данным отдела спецпоселений ГУЛАГа, общее число высланных в Казахстан и Киргизию возросло до 94 955. Между ноябрем 1944 и июлем 1948 года 19 540 выселенных месхетинцев, курдов и хемшинов, т. е. 21% от всех спецперемещенных, умерли. Такой процент смертности (от 20% до 25%) одинаков для всех репрессированных режимом народов [11].

С массовым прибытием сотен тысяч выселенных по этническому принципу контингент спецпоселенцев за время войны обновился и значительно вырос — с 1 200 000 до 2 500 000. Что же касается раскулаченных, которые до войны составляли большую часть спецпоселенцев, то их число упало с 936 000 в начале войны до 622 000 в мае 1945 года. Это объяснялось тем обстоятельством, что десятки тысяч из раскулаченных взрослых мужского пола, за исключением глав депортированных семей, были призваны в армию. Жены и дети призванных приобретали статус свободных граждан и вычеркивались из списков спецпоселенцев. Однако в условиях войны большинство из них не могли покинуть место своего безвыездного проживания, так как все имущество, включая дома, у них конфисковали [12].

Никогда прежде условия выживания в ГУЛАГе не были так ужасны, как в 1941–1944 годах: голод, эпидемии, скученность, бесчеловечная эксплуатация, доносы целой армии осведомителей, разоблачающих «контрреволюционные организации в среде заключенных», смертные приговоры и немедленное их исполнение.

Немецкое наступление первых месяцев войны заставило НКВД эвакуировать большую часть своих тюрем, трудовых колоний и лагерей, которые могли попасть в руки врага. С июля по декабрь 1941 года 210 колоний, 135 тюрем и 27 лагерей, в которых содержались 750 000 заключенных, были переброшены на Восток. Говоря о «деятельности ГУЛАГа в ходе Великой Отечественной войны», начальник ГУЛАГа Наседкин утверждал, что «эвакуация лагерей происходит организованно». Он добавлял также: «Из-за нехватки транспортных средств большинство заключенных были эвакуированы пешком на расстояния, превышающие тысячу километров» [13]. Можно себе представить, в каком состоянии заключенные прибыли на место назначения! Если не хватало времени для эвакуации лагерей, как это часто случалось в первые недели войны, заключенных просто расстреливали. Так было, в частности, на Западной Украине, где в конце июня 1941 года НКВД уничтожило 10 000 заключенных во Львове, 1200 в тюрьмах Луцка, 1500 в Станиславе, 500 в Дубно и т. д. Появившиеся там немцы нашли в окрестностях Львова, Житомира и Винницы десятки мест, где были свалены груды трупов. В ответ на «жидовско-большевистскую жестокость» немецкие зондеркоманды поспешили немедленно уничтожить десятки тысяч евреев.

Все донесения администрации ГУЛАГа в 1941–1944 годы признают чудовищное ухудшение условий в лагерях во время войны [14]. Лагеря были перенаселены, «жилая площадь», предоставленная каждому заключенному, упала с 1,5 до 0,7 м2 на человека, и это означало, что заключенные спали на нарах по очереди, койки были роскошью, предназначенной для «ударников труда». В 1942 году «калорийная норма питания» упала на 65% по сравнению с довоенным уровнем. Заключенные голодали, и в 1942 году тиф и холера снова появились в лагерях; согласно официальным данным, около 19 000 заключенных умерло от них. В 1941 году было зарегистрировано 101 000 смертей в одних только лагерях, не считая колоний, т. е. смертность равнялась 8%. В 1942 году администрация лагерей ГУЛАГа зарегистрировала 249 000 смертей, т. е. смертность составила 18% от общего числа заключенных; в 1943 году было зарегистрировано 167 000 смертей, т. е. 17% от общего числа [15]. Если подсчитать расстрелы заключенных, количество смертей в тюрьмах и трудовых колониях, то общее число смертей в ГУЛАГе за 1941–1943 годы составляет 600 000. Что же касается выживших, то они были в жалком состоянии. Согласно данным администрации, в конце 1942 года только 19% заключенных были пригодны к тяжелой работе, 11% — к физической работе «средней нагрузки» и 64% были пригодны только к «легкому физическому труду», т. е. были инвалидами.

Это, используя эвфемизм администрации ГУЛАГа, «значительно ухудшившееся санитарное состояние контингента» не помешало властям продолжать усиливать давление на заключенных, доводя их до полного истощения. «С 1941 по 1944 год, — как писал в своем отчете начальник ГУЛАГа, — средняя выработка дня увеличилась с 9,5 до 21 рубля». Многие сотни тысяч заключенных назначались на оборонные предприятия, заменяя мобилизованных в армию. Роль ГУЛАГа в военной экономике оказывается весьма значительной. По оценкам лагерной администраций, рабочая сила заключенных могла бы обеспечить около четверти производства в некоторых ключевых секторах оборонной промышленности, металлургии и добычи полезных ископаемых [16].

Несмотря на «патриотическое поведение» заключенных, из которых «95% участвовали в социалистическом соревновании», репрессии по отношению к «политическим» не прекращались. Согласно постановлению Центрального комитета от 22 июня 1941 года, лица, осужденные по 58 статье Уголовного кодекса за «контрреволюционные преступления», не могли быть освобождены до конца войны, даже если заканчивался срок наказания. Администрация ГУЛАГа направляла в особые лагеря усиленного режима, расположенные в районах самого тяжелого климата (на Колыме и в Арктике) тех политических заключенных, которые обвинялись в «принадлежности к троцкистской организации» или организации «правых уклонистов», а также осужденных за принадлежность к другой «контрреволюционной партии», за шпионаж, терроризм и предательство. В этих лагерях смертность ежегодно достигала 30%. Указ от 22 апреля 1943 года узаконил «каторгу усиленного режима», настоящие лагеря смерти, где заключенных эксплуатировали в условиях, не оставляющих им шанса на выживание: изнурительная работа, двенадцатичасовой рабочий день на золотых приисках, в угольных шахтах, на свинцовых рудниках, рудниках по добыче радиоактивных руд, расположенных, в основном, в районе Колымы и Воркуты [17].

За три года, с июля 1941 по июль 1944 года, специальные суды лагерей приговорили к новым срокам более 148 000 заключенных, из которых 10 858 были расстреляны: 208 человек за шпионаж, 4307 за «различные террористические акты», 6016 за организацию сопротивления или лагерный бунт. По сводкам НКВД, 603 «организации заключенных» были «перемолоты» за годы войны в лагерях ГУЛАГа [18]. Эта цифра должна была подтвердить «бдительность» лагерной охраны, периодически сменявшейся (часть спецвойск, охранявших лагеря, была назначена на другие объекты, в частности, переведена для осуществления облав-депортаций), но верно и то, что в первые годы войны имели место первые групповые побеги из лагерей и первые значительные массовые бунты заключенных.

За годы войны «личный состав» заключенных ГУЛАГа сильно изменился. После указа 12 июля 1941 года более 577 000 человек, осужденных за незначительные преступления, вроде прогулов или мелких хищений, были освобождены и направлены в ряды Красной Армии. В годы войны, по мере того как заключенные отбывали свой срок, их отправляли в армию: 1 068 800 человек из ГУЛАГа попали прямо на фронт [19]. Самые слабые заключенные, наименее приспособленные к безжалостным лагерным условиям — а это 600 000 человек, — умерли в ГУЛАГе только за период 1941–1943 годов, оставались и выживали в лагерях более крепкие, выносливые как среди политических, так и среди уголовников. Лагеря, кроме того, освобождались от множества заключенных, приговоренных к коротким срокам. Таким образом процент приговоренных к длительным срокам (более 8 лет) по 58 статье Уголовного кодекса значительно увеличился — с 27% до 43% от общего числа заключенных. Начавшаяся вместе с войной, эта эволюция «лагерного населения» стала более заметной в 1944–1945 годах, т. е. в течение тех двух лет, когда после периода затишья ГУЛАГ вдруг снова стал пополняться: число заключенных подскочило до 45% между январем 1944 года и январем 1946 года [20].

Спецсообщение зам. начальника Оперативного Отдела ГУЛАГа о состоянии Сиблага. 2 ноября 1941 г.
По сообщению Оперативного Отдела УНКВД Нооосибирской области, в Ахлурском, Кузнецком и Новосибирском отделениях Сиблэга имеет место значительный рост смертности среди заключенных. <…>

Причиной столь большой смертности, а также массового заболевания заключенных является — истощение от систематического недоедания, в условиях тяжелых физических работ и распространение вследствие этого пеллагры и ослабления сердечной деятельности.

Не менее серьезной причиной большой заболеваемости и смертности является несвоевременное оказание медицинской помощи заключенным со слабым здоровьем, использование заключенных на тяжелых физических работах с удлиненным рабочим днем без дополнительного питания. <…>

Имеют место также многочисленные факты смертности, истощения и эпидемических заболеваний среди этапируемых заключенных из пересыльных пунктов лагеря в отделения.

Так, из доставленных в Мэриинское отделение из Новосибирского пересыльного пункта 8. Х. 1941 г. 539 заключенных, более 30% оказалось завшивленными, все с резким истощением пеллагрического характера. Вместе с этапом доставлено было 6 трупов [21].

В ночь с 8 на 9. Х. с[его].г[ода]. умерло еще 5 человек.

Прибывший 20.IХ.с[его].г[ода]. в Мариинское отделение из того же пересыльного пункта этап, оказался на 100% завшивленным, многие из заключенных были без нательного белья. <…>

В последнее время, в Сиблаге выявлены факты вредительства со стороны некоторых медицинских работников лагеря из числа заключенных.

Так, лекпом Ангарского лагпункта Тайгинского отделения, осужденный по ст.58 п.10 [22] создал группу из 4-х заключенных, которая организовала саботаж на производстве [23]. Участники группы умышленно посылали на тяжелые физические работы больных заключенных и несвоевременно оказывали им медицинскую помощь, чем стремились сорвать работу лагерного пункта…

Зам. начальника Оперативного Отдела ГУЛАГа
Капитан Госбезопасности Когенман
Мир помнит опустошенный, но победивший в войне Советский Союз с позолоченной стороны медали. «Великая победоносная держава, — как писал Франсуа Фюре, — продемонстрировала соединение реальной силы с мессианством нового человека». Но есть и другая, тщательно скрываемая, сторона медали. Как свидетельствуют архивы ГУЛАГа, год победы стал годом апогея системы советских концлагерей. Мир, воцарившийся с внешней стороны государства, не дал ни передышки, ни даже маленькой паузы в мертвящем надзоре за обществом, изнуренным четырьмя годами войны. Напротив, 1945 год, по мере продвижения к западу Красной Армии, стал годом повторного установления контроля над территориями целых государств и отдельных регионов, включенных в Советский Союз перед войной, а также над миллионами советских людей, которые на какое-то время оказались «вне системы».

Занятые советскими войсками в 1939–1940 годах Прибалтика, западные районы Белоруссии, Молдавия, Западная Украина большую часть войны никак не были связаны с СССР, но им пришлось испытать все тяготы присоединения к Советам. Еще в 1939–1941 годах на этих территориях развивались национальные оппозиционные движения, вызвавшие к жизни сеть вооруженного сопротивления, а значит — ответные преследования и репрессии. Особенно сильным было сопротивление советским войскам на Западной Украине и в Прибалтике.

Первая оккупация Западной Украины в период с сентября 1939 по июнь 1941 года сопровождалась созданием довольно мощной подпольной организации ОУН (Организации украинских националистов), многочисленные члены которой завербовались в части СС для борьбы с евреями и коммунистами. В июле 1944 года после вступления Красной Армии ОУН создала Украинскую Головную Вызвольную Раду. Роман Шухевич, председатель ОУН, стал командующим Украинской повстанческой армии (УПА), которая, если верить украинским источникам, осенью 1944 года насчитывала более 20 000 бойцов. 31 марта 1944 года Берия подписал постановление об аресте и депортации в Красноярский край всех членов семей участников движения ОУН и УПА. С февраля по октябрь 1944 года 100 300 гражданских лиц, в основном женщин, детей и стариков, были высланы с Украины. Что касается 37 000 борцов ОУН, взятых в плен в этот период, то они были отправлены в лагеря ГУЛАГа. После смерти в ноябре 1944 года митрополита Украинской униатской церкви Андрея Шептицкого советская власть заставила эту церковь слиться с Русской православной церковью.

Чтобы подавить на корню всякое сопротивление Советам, агенты НКВД даже направлялись в школы для проверки ученических сочинений довоенного периода, когда Западная Украина была частью «буржуазной» Польши, и составления списка «лиц, которых стоит превентивно арестовать». На первом месте в этих списках стояли наиболее способные ученики, сочтенные «потенциально враждебными советской власти». Как следует из отчета одного из заместителей Берии Кобулова, более 100 000 «дезертиров» и «коллаборационистов» были арестованы в период между сентябрем 1944 и мартом 1945 года в западных районах Белоруссии, находящейся на том же счету, что и Западная Украина, — т. е. считающейся районом, «кишащим вражескими элементами». Не была забыта и Прибалтика: из коротких и очень неполных статистических отчетов следует, что в период с января по 15 марта 1945 года проведено 2257 «операций по чистке» в одной только Литве.

Эти операции сопровождались расстрелом 6000 «бандитов» и арестом 75 000 «бандитов, членов националистических групп и дезертиров». В 1945 году более 38 000 «членов семей социально опасных элементов, бандитов и националистов» были депортированы из Литвы. В течение 1944–1946 годов процент украинцев и прибалтов среди заключенных вырос необычайно, увеличившись соответственно на 140% и 420%. В конце 1946 года украинцы представляли 23% заключенных лагерей, прибалты — 6%, это очень высокий процент, учитывая представительство этих национальностей в общем числе граждан СССР.

Увеличение контингента ГУЛАГа в 1945 году произошло за счет тысяч лиц, переведенных из фильтрационных лагерей. Эти лагеря создавались одновременно с рабочими лагерями ГУЛАГа с конца 1941 года с единственной целью изоляции советских военнопленных, освободившихся или вырвавшихся из рук врагов и сразу заподозренных в том, что они являются потенциальными шпионами или лицами, «испорченными» своим пребыванием «вне системы». В эти лагеря поступали также люди призывного возраста с территорий, временно оккупированных врагом, не говоря уже о старостах и других «неясных» личностях, живших в период оккупации на занятых врагом территориях и занимавших хотя бы небольшую должность в какой-нибудь вражеской администрации. С января 1942 по октябрь 1944 года более 421 000 человек, судя по официальным данным, прошли через проверочные и фильтрационные лагеря [24].

С продвижением Красной Армии на запад и освобождением территорий, оккупированных немцами, избавлением тысяч советских военнопленных и угнанных в Германию советских граждан вопрос об условиях их репатриации стал безотлагательным, и в октябре 1944 года советское правительство создало Управление по делам репатриации военных и гражданских лиц под руководством генерала Голикова. В интервью, опубликованном в прессе 11 ноября 1944 года, этот генерал утверждал, в частности, что «советская власть обеспокоена участью сыновей, попавших в рабство к нацистам. Они будут достойно приняты как сыны Отчизны. Советское правительство полагает, что даже те советские граждане, которые под угрозой нацистского террора совершили поступки, противоречащие интересам СССР, не будут за это отвечать, если они готовы честно выполнить свой гражданский долг по возвращении на Родину». Это широковещательное заявление ввело в заблуждение союзников. Как иначе объяснить то старание, с которым они выполнили все параграфы Ялтинского соглашения, касающиеся репатриации в СССР всех советских граждан, «находящихся в настоящее время за пределами своей родины»? Соглашение предусматривало обязательное «возвращение всех, кто носил немецкую форму или сотрудничал с врагом», и все «советские граждане, находящиеся за границей» были выданы агентам НКВД, уполномоченным обеспечить их возвращение.

Три дня спустя после подписания мира 11 мая 1945 года советское правительство отдало распоряжение о создании сотни новых контрольных лагерей и фильтрационных пунктов, рассчитанных каждый на десять тысяч мест. Вернувшиеся на родину советские военнопленные обязательно проверялись военной контрразведкой, организацией СМЕРШ, гражданские лица — специально созданными для этого службами НКВД. За девять месяцев с мая 1945 по февраль 1946 года более 4 200 000 советских граждан возвратились на родину: 1 545 000 выживших военнопленных из 5 миллионов, захваченных нацистами, 2 655 000 гражданских лиц, угнанных на работу в Германию или бежавших на Запад во время боев. После обязательного прохождения через контрольный и фильтрационный пункты 57,8% репатриированных, в большинстве своем женщинам и детям, было разрешено возвратиться домой; 19,1% были отосланы в армию, в основном в штрафные батальоны; 14,5% были отправлены в строительные батальоны, как правило, на два года; 8,6%, т. е. приблизительно ЗбО 000 человек, были отправлены в ГУЛАГ, большинство из них как «предатели родины», что означало: от десяти до двадцати лет лагерей или статус спецпоселенца под контролем одной из комендатур НКВД [25].

Особая судьба была у власовцев — советских солдат, последовавших за генералом Андреем Власовым, бывшим командующим 2-й армией, попавшим в плен в июле 1942 года. Антисталинист по убеждениям, генерал Власов пошел на сотрудничество с нацистами в целях освобождения родины от тирании большевиков. С одобрения германских властей Власов образовал Русский Освободительный Комитет и создал две дивизии Русской Освободительной Армии. После разгрома нацистской Германии генерал Власов и его офицеры были выданы союзниками Советам и казнены. Что касается солдат армии Власова, они были в результате декрета об амнистии в ноябре 1945 года высланы на шесть лет в Сибирь, Казахстан и на Крайний Север. В начале 1946 года 148 079 власовцев числились в списках Управления перемещенных лиц и спецпоселенцев Министерства внутренних дел. Тысячи власовцев, в основном младших офицеров, по обвинению в предательстве были отправлены в ИТЛ (исправительно-трудовые лагеря) ГУЛАГа [26].

Никогда еще «спецпоселения», лагеря и колонии ГУЛАГа, фильтрационные пункты, советские тюрьмы не имели такого количества заключенных, как в год победы, — около пяти с половиной миллионов человек всех категорий. Список «награжденных» подобным образом долго оставался незамеченным на общественной арене из-за впечатления от Сталинградской битвы и торжеств по поводу Победы. Конец Второй мировой войны ознаменовал начало длившегося приблизительно десятилетие периода, во время которого советская модель общества, как никогда прежде, оказывала влияние на мир, и десятки миллионов граждан из различных стран восхищенно смотрели на СССР. Тот факт, что за победу над германским фашизмом Россия заплатила миллионами человеческих жизней, скрыл характер сталинской диктатуры и освободил советскую власть от подозрений, которые волновали мир в период московских процессов и германо-советского пакта.

Литература

1. Н. Бугай, Л. Берия – И. Сталину, «Согласно вашему указанию», М., 1995, с. 27–55; Н.Бугай, 40-е годы: «Автономию немцев Поволжья ликвидировать», «История СССР», № 2, 1991, с. 172–182; J.-J. Marie, LesPeuples depones d'Union sotnetique, Bruxelles, Complexe, 1995, p. 35–56.

2. Н. Бугай,Л. Берия – И. Сталину, с. 56–220; В.Н. Земсков, ГУЛАГ, с. 8– 17; М. Губогло, А. Кузнецов,Депортации народов СССР, 1930–1950 годы, Сборник документов, М., 1992; J.-J. Marie, op. cit., p. 57–128.

3. Н. Бугай, Л. Берия – И. Сталину, с. 153.

4. J.-J. Marie, op. cit., p. 81–82.

5. Ibid, p. 103.

6. Ibid., p. 66.

7. Ibid, p. 64–65.

8. B.H. Земсков, ГУЛАГ, с. 9.

9. J.-J. Marie, op. cit., p. 107–108.

10. Н. Бугай, Л. Берия – И.Сталину, с. 153– 156.

11. В.Н. Земсков, ГУЛАГ, с. 9.

12. В.Н. Земсков, «Кулацкая ссылка» накануне и в годы Великой Отечественной войны, «Социологические исследования», № 2, 1992, с. 3–26.

13. ГАРФ, 9414/1/330/56-62.

14. N. Werth, G. Moullec, op. cit., p. 379–391; E. Bacon, The Gulag at War Stalin's Forced Labour System in the Light of the Archives, London, 1994.

15. В.Н. Земсков, ГУЛАГ, с. 14-15.

16. E. Bacon, «The Gulag at War».

17. Ж. Росси, Справочник по ГУЛАГу, М., 1991; статьи: Особый лагерь, Каторга.

18. ГАРФ, 9414/1/68/1–61, цит. по: «Исторический архив», № 3, с. 61–86.

19. ГАРФ, 9414/1/330/56–62.

20. В.Н. Земсков, ГУЛАГ, с. 8.

21. Подчеркнуто карандашом на полях: «Спрашивается, зачем их было везти на «место назначения?».

22. Все подпадавшие под статью 58 Уголовного кодекса квалифицировались как совершившие «контрреволюционные преступления». В ней было не менее 14 параграфов. В лагерном мире все «политические» назывались «58». Параграф 10 обозначал «пропаганду и агитацию, призывающую к разрушению или ослаблению советского строя». При квалификации «агитации» как «групповой» (наиболее распространенный случай) обвиняемым грозило наказание от 3-х лет лагерного режима до смертной казни.

23. Тоже подчеркнуто карандашом с замечанием на полях: «Надо их судить во второй раз или передать в Особый отдел [специальная комиссия НКВД, внесудебный орган, занимавшийся «подавлением контрреволюционеров»]».

24. В.Н. Земсков, ГУЛАГ, с. 4.

25. «Социологические исследования», № 7,1991, с. 4–5.

26. Депортации народов, цит. соч., с. 162.

^

13. Апогей и кризис ГУЛАГа

Последние годы сталинизма не были ознаменованы публичными политическими процессами или Большим террором. Но в гнетущем и консервативном послевоенном общественном климате беззаконие достигло апогея. Надежды на либерализацию и обновление общества, задавленного войной, тихо таяли. «Народ пережил слишком много… Прошлое не может повториться», — писал в своих воспоминаниях Илья Эренбург 9 мая 1945 года. И добавлял, зная изнутри все звенья и природу советской системы, что «чувствует тревогу, недоумение, которые таятся где-то в глубине». Это предчувствие оправдалось.

«Народ, с одной стороны, удручен своим бедственным положением, с другой — надеется, что «что-нибудь изменится»», — так или примерно так писали в своих многочисленных отчетах в Москву инструкторы Центрального комитета, проводившие в сентябре-октябре 1945 года инспекцию городов и регионов СССР. Судя по этим отчетам, страна была повергнута в хаос. Эвакуация тысяч предприятий вместе с рабочими в 1941–1942 годах сильно ограничила производство. Волна масштабных забастовок, до сих пор властям незнакомых, всколыхнула металлургическую промышленность Урала. Нищета повсюду была совершенно неописуемой. В стране насчитывалось двадцать пять миллионов человек, лишенных крова, а хлебные пайки не превышали 500 г в день для рабочих, занятых на тяжелых работах [В послевоенные годы нормы хлеба были: по «рабочим» карточкам — 800 г, по «служащим» 600 г и по «иждивенческим» — 400 г. (Прим. ред.)]. В конце октября 1945 года в Новосибирске ответственные работники райкомов партии предложили даже не проводить демонстрации трудящихся по случаю годовщины Октябрьской революции, «потому что у населения нет ни одежды, ни обуви». Посреди нищеты и лишений поползли слухи о неминуемой ликвидации колхозов, еще раз доказавших неспособность чем-либо вознаградить крестьян за их усилия, кроме нескольких пудов пшеницы на всех и вся за весь трудовой сезон [1].

Положение на «сельскохозяйственном фронте» было драматично. В опустошенных войной деревнях, застигнутых засухой, в отсутствие сельхозтехники и рабочей силы, хлебозаготовки 1946 года почти провалились. Правительство еще раз должно было отодвинуть отмену карточной системы, объявленную Сталиным в речи 9 февраля 1946 года. Отказываясь видеть истинные причины провалов в сельском хозяйстве, приписывая трудности тому, что крестьяне отвернулись от колхозных полей и занимаются лишь своим личным подсобным хозяйством, правительство решило «ликвидировать нарушения в колхозах и изгнать враждебные элементы, которые срывают хлебозаготовки, воруют и расхищают урожай». 19 сентября 1946 года Сталин создал специальную комиссию под председательством Андреева — Совет по делам колхозов, который, в частности, должен был изъять государственные земли, «незаконно присвоенные» во время войны крестьянами. За два года колхозам были возвращены десять миллионов гектаров присвоенных крестьянами земель, обрабатывая которые, они попросту пытались выжить.

25 октября 1946 года вышло постановление правительства с выразительным названием «О сохранности государственного зерна», которое предписывало Министерству юстиции в десятидневный срок завершить расследование дел и со всей строгостью применить знаменитый закон от 7 августа 1932 года («о трех колосках»). В ноябре-декабре 1946 года более 53 300 человек, в большинстве своем колхозники, были приговорены к тяжелым лагерным работам за воровство колосков или хлеба. Тысячи председателей колхозов были арестованы за «вредительство в кампаниях по хлебозаготовкам». В результате этих мер за два месяца выполнение плана хлебозаготовок поднялось с 36% до 77% [2]. Но какой ценой! За словами «отставание в кампании хлебозаготовок» часто стояла трагическая реальность — голод.

Голод осени-зимы 1946–1947 годов поразил буквально все настигнутые засухой лета 1946 года области: Курскую, Тамбовскую, Воронежскую, Орловскую и Ростовскую. Число жертв голода достигло полумиллиона человек. Как и в 1932 году, голод 1946–1947 годов не имел общественного резонанса. Отказ снизить норму обязательной сдачи хлеба государству, при том, что в районах, пораженных засухой, удалось собрать всего по два с половиной центнера с гектара, способствовал окончательному наступлению голода. У голодных колхозников не было другого выхода, кроме как разворовывать хранящиеся в амбарах скудные запасы. За год число хищений увеличилось на 44% [3].

5 июня 1947 года пресса опубликовала два принятых накануне указа правительства, близких по духу и по содержанию закону от 7 августа 1932 года, и усиливающих наказания за «посягательство на государственную или колхозную собственность». Лица, нарушившие эти указы, подлежали наказанию от пяти до двадцати пяти лет лагерей в зависимости от того, была ли совершена индивидуальная или коллективная кража, в первый раз или повторно. Всякий, кто знал о готовящейся краже или стал свидетелем самой кражи и не донес об этом, подлежал наказанию от двух до трех лет лагерей. В суды было направлено секретное распоряжение, гласящее, что действующая мера наказания за мелкие хищения с места работы (лишение свободы сроком на один год) отменяется, и такого рода нарушители теперь тоже подпадают под Указ от 4 июня 1947 года.

К концу первого полугодия 1947 года под этот «злодейский указ» попали более 380 000 человек, из них 21 000 составили подростки в возрасте до шестнадцати лет. За воровство нескольких килограммов ржи давали от восьми до десяти лет лагерей. Вот отрывок из решения народного суда города Суздаля Владимирской области от 10 октября 1947 года: «НА и Б. С., несовершеннолетние, в возрасте пятнадцати и шестнадцати лет, охранявшие ночью колхозных лошадей, были пойманы с поличным при воровстве трех огурцов в колхозном огороде. <…> Приговорить НА. и Б. С. к восьми годам лишения свободы в трудовой колонии общего режима» [4]. За шесть лет 1 300 000 человек были осуждены, подпав под действие закона от 4 июня 1947 года, из них 75% — на пять лет и более, а в 1951 году осужденные по этому закону составляли 53% «уголовников» ГУЛАГа и около 40% от общего числа заключенных [5]. К концу 40-х годов строгое применение закона от 4 июня 1947 года значительно повысило среднюю продолжительность сроков, присуждаемых обычными судами; процент приговоренных к пяти годам поднялся от 2% в 1940 году до 29% в 1949 году! В эпоху наивысшего расцвета сталинизма обычные репрессии народных судов дополнялись «внесудебными репрессиями» расцветшего в 30-е годы НКВД [6].

Среди лиц, осужденных за воровство, было много женщин, вдов военных, матерей с грудными детьми, вынужденных просить милостыню или воровать. К концу 1948 года ГУЛАГ насчитывал около 500 000 заключенных женщин, вдвое больше, чем в 194 5 году. Детей в возрасте до четырех лет, содержавшихся в Доме младенца при лагере, где были заключены матери, было 22 815; этот показатель превысил 35 000 в начале 1953 года [7]. Чтобы избежать превращения ГУЛАГа в большие ясли, правительство постановило в апреле 1949 года объявить амнистию 84 200 женщинам с малолетними детьми. Однако благодаря постоянно растущему потоку заключенных, поступающих в лагеря на основании приговора за мелкие хищения, женщины вплоть до 1953 года составляли от 25% до 30% заключенных ГУЛАГа.

В 1947–1948 годах арсенал средств подавления общества обогатился новыми нормативными актами, отражающими климат эпохи: Указом о запрете браков с иностранцами от 15 февраля 1947 года, Указом об ответственности за разглашение государственной тайны или за потерю документов, содержащих государственные тайны от 9 июня 1947 года и Законом от 21 февраля 1948 года, который приговаривал «всех шпионов, троцкистов, диверсантов, уклонистов, меньшевиков, эсеров, анархистов, националистов, белых и другие антисоветские элементы к ссылке по окончании лагерного срока в районы Колымы, Новосибирскую область и Красноярский край, <…> в отдаленные области Казахстана». Предпочитая как следует упрятать «антисоветские элементы», администрация лагерей чаще решала присвоить новый срок заключенному, не устраивая новых процессов: так поступили со многими сотнями тысяч заключенных, осужденных по 58 статье в 1937–1938 годах.

21 февраля 1948 года Президиум Верховного Совета принял постановление, предписывающее высылку из Украинской ССР «всех отказавшихся от выполнения минимальной нормы трудодней в колхозах и ведущих паразитический образ жизни». 2 июня 1948 года эта мера распространилась на всю страну. Поскольку колхозы развалились и были неспособны гарантировать нормальную жизнь в обмен на трудодни, многочисленные колхозники из года в год не выполняли установленной властями нормы. Миллионы из них, таким образом, попадали под этот новый закон. Понимая, что строгое применение закона «о паразитических элементах» еще больше развалит производство, местные власти не особенно стремились им пользоваться. Тем не менее в одном только 1948 году более 38 000 «паразитов» были высланы и приписаны к комендатурам НКВД. На фоне этих мер Указ об отмене смертной казни от 26 мая 1947 года прошел почти незамеченным. Правда, эта отмена оказалась эфемерной и почти символической. Уже 12 января 1950 года «высшая мера» была восстановлена для того, чтобы привести в исполнение смертный приговор осужденным по «ленинградскому делу» [8].

В 30-е годы вопрос о «праве на возвращение» для перемещенных лиц и спецпоселенцев повлек за собой противоречивые и непоследовательные действия. В конце 40-х годов этот вопрос решился самым радикальным образом. Все высланные в 1941–1945 годы народы оставались на новых местах «навечно». Проблема детей высланных, достигших совершеннолетия, больше не поднималась: они сами и их потомство — навсегда должны были остаться спецпоселенцами!

В течение 1948–1953 годов число спецпоселенцев продолжало увеличиваться: от 2 342 000 в начале 1946 до 2 753 000 в январе 1953 года. Это увеличение стало результатом новых волн депортированных. 22 и 23 мая 1948 года в Литве, которая всегда сопротивлялась насильственной коллективизации, НКВД начало облаву-выселение под названием «операция «Весна»». За 48 часов 36 932 человека, в том числе женщины и дети, были арестованы и высланы в тридцати двух эшелонах. Все они были квалифицированы как «бандиты, националисты и члены их семей». Дорога тянулась четыре-пять недель, затем их распределили по разным комендатурам Восточной Сибири и назначили на лесокомбинаты, где работа была особенно тяжелой. Насильственно высланные на лесокомбинат Игарки (территория Красноярского края), «литовские семьи, — как это можно прочитать в одной записке НКВД, — помещены в условия, непригодные для жизни: крыши протекают, в окнах нет стекол, никакой мебели, никаких спальных мест. Высланные спят на полу, подкладывая под себя сено и мох. Скученность и антисанитарные условия стали причиной тифа и дизентерии, иногда со смертельным исходом». В течение одного только 1948 года около 50 000 литовцев стали спецпоселенцами и 30 000 направлены в лагеря ГУЛАГа, 21 259 литовцев были убиты в ходе «операций по усмирению» этой республики, которая упрямо отказывалась от советизации и коллективизации. К концу 1948 года в Прибалтике, несмотря на всё усиливавшееся давление властей, менее 4% земель подверглись коллективизации [9].

В начале 1949 года советское правительство решило ускорить процесс утверждения в Прибалтике советской власти и «вырвать с корнем бандитизм и национализм». 12 января Совет Министров принял Постановление о насильственном выселении за пределы Литовской ССР, Латвийской ССР и Эстонской ССР кулаков и их семей, семей бандитов и националистов, оказавшихся на нелегальном положении, семей бандитов, уничтоженных во время вооруженных столкновений, приговоренных или амнистированных, продолжающих вести активную вражескую деятельность, а также семей соучастников бандитов. Операции по высылке проходили с марта по май 1949 года, они затронули 95 000 прибалтов, которых насильственно выселили в Сибирь. Среди «вражеских и опасных для советского строя элементов», как отмечалось в отчете Круглова Сталину 18 мая 1949 года, было 27 084 ребенка в возрасте до шестнадцати лет, 1785 детей без родителей, 146 инвалидов и 2850 «дряхлых стариков» [10]! В сентябре 1951 года в результате новых облав было выслано 17 000 так называемых прибалтийских кулаков. За 1940–1953 годы из Прибалтики было насильственно изгнано всего 200 000 прибалтов, из них литовцев 120 000, 50 000 латышей и более 30 000 эстонцев [11]. К этим цифрам следует добавить еще прибалтов, находившихся в ГУЛАГе — в 1953 году их было более 75 000 человек, из них 44 000 — в лагерях для самых опасных политических заключенных — причем прибалты составляли пятую часть этого лагерного контингента. В итоге 10% взрослого населения прибалтийских республик было выслано или находилось в лагерях.

Из представителей других национальностей, недавно включенных в СССР, в лагерях оказались и молдаване, тоже яростно сопротивлявшиеся советизации и коллективизации. В конце 1949 года власти решили провести обширную облаву-депортацию «враждебных и социально чуждых элементов».

Разрешение на операцию давал лично первый секретарь Коммунистической партии Молдавии Леонид Ильич Брежнев, будущий Генеральный секретарь Коммунистической партии СССР. В докладе Круглова Сталину от 17 февраля 1950 года указано число насильственно высланных на «вечное поселение» молдаван— 94 792 человека. Если учесть процент смертности при переезде, в принципе, аналогичном всем прочим переездам-депортациям, то предполагаемое количество депортированных из Молдавии составляет 120 000 человек, т. е. 7% от всего населения Молдавской ССР. Были проведены и другие подобные операции: насильственное выселение в том же 1949 году 57 680 греков, армян и турок с побережья Черного моря на Алтай и в Казахстан [12].

Во второй половине 40-х годов арестованные на Украине члены ОУНа (Организации украинских националистов) и бойцы УПА (Украинской повстанческой армии) продолжали пополнять и без того значительное число спецпоселенцев. С июля 1944 года по декабрь 1949 года советская власть семь раз призывала сопротивлявшихся сложить оружие, обещая амнистию, но не достигла каких-либо реальных результатов. В 1945–1947 годах западно-украинские деревни находились под контролем украинских националистов, поддерживаемых крестьянством, которое отказывалось от коллективизации. Восставшие действовали на границах Польши и Чехословакии, переходя из страны в страну, чтобы уйти от преследований. Можно себе представить, какое большое значение имел договор советского правительства с Польшей и Чехословакией о борьбе с украинскими «бандами». Следуя этому договору, польское правительство переместило украинское население на северо-запад Польши, вследствие чего повстанцы были лишены своих естественных баз [13].

Голод 1946–1947 годов, заставивший тысячи крестьян из восточных районов Украины бежать на Западную Украину, где не так чувствовалась рука Советов, увеличивал личный состав Повстанческой армии. Однако группы повстанцев комплектовались не только из крестьян. В предложении об амнистии, подписанном украинским министром внутренних дел 30 декабря 1949 года, указывалось на «молодежь, сбежавшую с заводов, шахт Донецка и ремесленных училищ». Западная Украина была окончательно «усмирена» только в конце 1950 года после насильственной коллективизации земель, депортации населения целых деревень, высылки или ареста 300 000 человек Согласно статистике Министерства внутренних дел около 172 000 членов ОУНа и бойцов УПА были высланы в период между 1944–1952 годами, чаще всего вместе с семьями, в Казахстан и Сибирь на спецпоселение [14].

Операции по депортации «других контингентов», если следовать терминологии Министерства внутренних дел, продолжались до самой смерти Сталина. Так, в ходе 1951–1952 годов были проведены операции меньшего размаха, в результате которых было выселено 11 685 мингрелов, 4707 грузинских иранцев, 4365 иеговистов, 4431 кулак из западных районов Белоруссии, 1445 кулаков из Западной Украины, 1415 кулаков из Псковской области, 995 человек из секты «истинных христиан», 2795 басмачей из Таджикистана, 591 бродяга. Отличие последней депортации от принудительного выселения «наказанных» народов заключалось в том, что они были депортированы не «навечно», а на десять-двадцать лет.

Как следует из недавно открытых архивов ГУЛАГа, на начало 50-х годов приходится наивысший размах пенитенциарной системы: никогда прежде в лагерях и спецпоселениях не было такого количества людей и никогда еще кризис этой системы не был столь явным.

В начале 1953 года в ГУЛАГе содержалось 2 500 000 заключенных, распределенных по разным структурам:

— около 500 «трудовых колоний», в каждом регионе, включающих от тысячи до трех тысяч заключенных каждая, чаще уголовников, половина из которых были осуждены, как правило, на срок менее пяти лет;

— 60 больших пенитенциарных комплексов, «трудовых лагерей», расположенных в северных и восточных регионах, в каждом из которых содержались десятки тысяч заключенных — уголовников и политических, осужденных в большинстве своем на срок более десяти лет;

— 15 «лагерей особого режима», созданных по секретной инструкции Министерства внутренних дел 7 февраля 1948 года, где содержались «особо опасные» политические преступники в количестве около 200 000 [15].

Итак, в местах заключения насчитывалось 2 500 000 заключенных, к ним следует добавить еще 2 750 000 спецпоселенцев, также находящихся в ведении ГУЛАГа. Все вместе они представляли серьезную проблему с точки зрения сохранения дисциплины и ведения постоянного надзора. В 1951 году министр внутренних дел генерал Круглов, обеспокоенный постоянным падением производства, использовавшего подневольную рабсилу, начал широкую проверку состояния ГУЛАГа. Посланные на места комиссии засвидетельствовали чрезвычайно трудное положение.

В «особых лагерях» содержались появившиеся после 1945 года новые «политические»: украинские националисты и прибалты, бывшие партизаны, разбитые и захваченные на своей территории; «чуждые элементы» из заново включенных в состав СССР республик, реальные или мнимые «коллаборационисты» и другие «изменники родины». Все это были более четко определенные категории врагов, в отличие от «врагов народа» 30-х годов — старых партийных кадров, чаще всего убежденных, что их заключение есть следствие какой-то чудовищной ошибки. Новые политические заключенные были осуждены на срок двадцать или двадцать пять лет, без надежды на досрочное освобождение. В лагерях специального режима не было уголовников, что давало возможность начать сопротивление, бунт против властей. Как подчеркивал Александр Солженицын, присутствие уголовников, точнее смешение уголовников с политическими, было главным препятствием развития солидарности среди заключенных. Украинцы и прибалты, имеющие большой опыт создания подполья, были чрезвычайно активны. Отказ от работы, голодовка, групповой побег, бунты учащались. Как показывают исследования событий в ГУЛАГе за 1950–1952 годы, пока еще не полностью завершенные, в это время там состоялось немало бунтов и серьезных забастовок, в которых принимали участие сотни заключенных [16].

Инспекционные комиссии Круглова 1951 года обнаружили общее ухудшение обстановки, т. е. «падение дисциплины», также и в обычных лагерях. В 1951 году был потерян один миллион рабочих дней по причине «отказа заключенных от работы». Внутри лагерей росла преступность, участились конфликты между надзирателями и заключенными, снизилась производительность труда заключенных. По мнению администрации, это положение было обусловлено столкновениями между различными группами заключенных: с одной стороны, «воры в законе», отказывающиеся работать, с другой — «суки», которые соглашались занимать должности и подчиняться общелагерным правилам. Рост числа лагерных группировок и конфликтов между ними подрывал дисциплину и порождал «беспредел». Отныне в лагере чаще умирали от поножовщины, чем от голода или болезней. На совещании ответственных работников ГУЛАГа, состоявшемся в январе 1952 года в Москве, было доложено, что «администрация, до сих пор умело пользовавшаяся противоречиями между разными группами заключенных, теперь теряет контроль над своими «подопечными». <…> В некоторых лагерях мятежные группировки были готовы взять в свои руки управление лагерями». Чтобы нейтрализовать эти группировки, администрация вынуждена была постоянно переводить заключенных из лагеря в лагерь и проводить непрекращающуюся реорганизацию внутри самих лагерных комплексов, где порой содержалось от 40 000 до 60 000 человек [17].

Однако, помимо серьезных проблем, связанных с мятежными группировками, была и другая причина полной реорганизации лагерных структур и структур лагерного производства — появилась необходимость ограничить количество заключенных. К такому выводу пришли инспектора, проверявшие работу лагерей в 1951–1952 годы и изложившие это мнение в своих отчетах.

Полковник Зверев, отвечающий за большой комплекс лагерей в Норильске (69 000 заключенных), направил в январе 1952 года главе ГУЛАГа генералу Долгих доклад, в котором предлагалось провести некоторые преобразования, как то:
«— Изолировать заключенных, втянутых в враждующие группы. <…> Но из-за большого количества заключенных, активно охваченных обеими враждующими сторонами, <…> нам удается лишь изолировать вожаков этих уголовных групп;

— ликвидировать обширные зоны, в которых без охраны работают десятки тысяч заключенных, принадлежащих враждующим группировкам;

— организовать более объемные производственные подразделения, в которых надзор за заключенными был бы более эффективен;

— увеличить лимит охраны. <…> Но этого наблюдения организовать невозможно, т. к. надзирательная служба остается неукомплектованной на 50%;

— разделить использование заключенных от вольнонаемного состава. <…> Но в условиях технологической связи в работе разных предприятий комбината, расположение этих предприятий сообразно интересам непрерывного производственного процесса, связывающего их друг с другом, в условиях сильного недостатка жилья — эти мероприятия выполнить пока не представляется возможным <…> Вообще, задачу поднятия производительности труда и целесообразности производственного процесса может решить лишь досрочное освобождение и закрепление на предприятиях комбината 15 000 заключенных<…>» [18].
Это последнее предложение Зверева было довольно разумно в контексте времени. В январе 1951 года министр внутренних дел Круглов обратился к Берии с предложением об освобождении 6000 заключенных, которые будут работать как «вольные» на строительстве Сталинградской гидроэлектростанции, где использовался труд 25 тысяч заключенных при крайне низкой производительности. Практика досрочного освобождения квалифицированных заключенных была в начале 50-х годов довольно распространенной, и это свидетельствует об актуальности вопроса экономической рентабельности раздутой лагерной системы, давно переставшей быть эффективной.

Борясь со вспышками протеста внутри лагерей, решая проблемы охраны и надзора за растущим числом заключенных (персонал конвойных и надзирателей в ГУЛАГе составлял 208 000 человек), громадная административная машина лагерного управления сталкивалась также с другого рода трудностями — приписками и фальшивыми балансами (туфтой), вообще сводящими на нет экономический смысл лагерей [19]. Существовало два способа решения этой проблемы: максимально эксплуатировать рабсилу, совершенно не заботясь о человеческих потерях, или делать то же самое, но все-таки заботясь об ее выживании. До 1948 года в основном преобладал первый подход. Но с конца 40-х годов власти начинают думать иначе, их беспокоит недостаток рабочих рук в обескровленной войной стране. Война заставила администрацию лагерных учреждений более «экономно» эксплуатировать труд заключенных. Чтобы поднять производительность труда, были введены премии и зарплаты, увеличен пищевой рацион. Смертность упала до 2–3% в год. Но эта «реформа» вскоре столкнулась с положением дел в лагерях.

В начале 50-х годов те предприятия, на которых были заняты заключенные, работали уже более двадцати лет, не получая никаких новых инвестиций. Громадные лагеря, в которых содержались десятки тысяч человек, стали трудными в управлении и совсем неэффективными, несмотря на многочисленные попытки улучшить их работу путем деления крупных структур на меньшие в 1949 и 1952 годах. Мизерная зарплата заключенных (несколько сотен рублей в год, т. е. в 15–20 раз ниже среднего заработка свободного рабочего), естественно, не могла быть стимулом, обеспечивающим повышение производительности труда. К тому же все большее число заключенных вообще отказывалось от работы, образовывались группировки, и это, в свою очередь, требовало повышенного надзора. Получалось, таким образом, что все заключенные те, кому лучше платят, те, кого лучше охраняют, подчиняющиеся лагерным требованиям или соблюдающие воровской закон, — все они обходятся властям всё дороже и дороже.

Те неполные данные, которые можно узнать из отчетов наблюдательных комиссий 1951–1952 годов, приводят к одному выводу: ГУЛАГ стал машиной, всё хуже и хуже управляемой. В результате последние великие сталинские стройки, возводившиеся силами заключенных: Куйбышевская гидроэлектростанция, Сталинградская гидроэлектростанция, канал в Туркменистане, канал Волго-Дон, — задерживались. Чтобы ускорить ход работ, власти должны были или перевести туда многочисленных свободных рабочих, или досрочно освободить заключенных — в тех случаях, когда для этого было достаточно оснований [20].

Кризис ГУЛАГа по-новому освещает Постановление об амнистии от 27 марта 1953 года, подписанное Берией через три недели после смерти Сталина. Оно коснулось судеб 1 200 000 заключенных. Переполненный и экономически все менее выгодный, ГУЛАГ требовал изменений, поэтому нельзя говорить, что только политические перемены стали причиной, по которой была объявлена амнистия. Будущие преемники Сталина были знакомы с трудностями исправительной системы и понимали ее экономическую несостоятельность. Однако страдающий от паранойи Сталин готовил новые «чистки», новый Большой террор и не откликался на просьбы администрации ГУЛАГа об уменьшении численности заключенных. В давящем и беспокойном климате конца эпохи сталинизма все противоречия обострялись…

Литература

1. Е. Зубкова, Общество и реформы, 1945–1964, М., 1993, с. 16–44.

2. В.Ф. Зима, Послевоенное общество. Преступность и голод, 1946–1947, «Отечественная история», № 5, 1995, с. 45–58.

3. В.П. Попов,Голод и государственная политика, 1946–1947 гг., «Отечественные архивы», № 6,1992, с. 36–60; N. Werth, G. Moullec, op. cit, p. 162–165.

4. В.П. Попов, Государственный террор.., с. 27.

5. В.Н. Земсков, ГУЛАГ, с. 10–11.

6. В.П. Попов, Государственный террор.., с. 27.

7. В.Н. Земсков, ГУЛАГ, с. 11.

8. В.Ф. Зима, цит. соч., с. 45–48; Е. Зубкова, цит. соч., с. 63–69.

9. J.-J. Marie, op. cit., p. 124.

10. Ibid, p. 122–126.

11. Н.Ф. Бугай, Л. Берия – И. Сталину, с. 232.

12.  В.И. Царанов, О ликвидации кулачества как класса в Молдавии летом 1949 г., «Отечественная история», № 2, 1996, с. 71–79; J-J. Marie, op. cit., p. 127–128.

13. Y. Bilinski, The Second Soviet Republic: the Ukraine after World War II, New Brunswick, I960, p. 132–135.

14. М. Губогло, А. Кузнецов, Депортации народов СССР-, с. 160.

15. ГАРФ, 9414/1S/1391 –1392.

16. М. Craveri, N. Formozov, La resis