Scisne?

Москва и «Мюнхен»

Марк Солонин

Комментарии: 0

В ночь с 29 на 30 сентября 1938 года в немецком городе Мюнхене руководители Англии, Германии, Италии и Франции (Чемберлен, Гитлер, Муссолини и Деладье) подписали соглашение, в соответствии с которым Чехословакия должна была незамедлительно, с 1 по 10 октября передать Германии свои приграничные территории, населенные преимущественно этническими немцами (на аннексируемых землях площадью 27 тыс. кв. км, что составляло одну пятую всей территории страны, проживали порядка 3 млн немцев и 0,7 млн чехов[1]). Чехословакия не была участником мюнхенских переговоров, ее просто поставили перед фактом принятого за спиной Праги решения. В полдень 30 сентября правительство Чехословакии приняло условия этого ультиматума. Вот и все, что было.

В общем масштабе перекройки государственных границ, которая произошла в Европе в 1937–1945 годах, события 30 сентября 1938-го смотрятся вполне заурядным, малозначимым эпизодом. Тот, кто в этом сомневается, может взять географические карты СССР за 1938, 1939, 1941, 1945 годы соответственно и попытаться пересчитать все обнаруженные отличия, оценить площадь аннексированных Сталиным территорий. Да, это большая работа, для простоты же можете, например, попробовать перечислить все государства, в состав которых в 1937–1945 годах входила та территория, которая летом 1945-го стала называться «Закарпатская область УССР»…

Так почему же Мюнхенское соглашение (называемое в советской историографии не иначе, как «мюнхенская сделка», «мюнхенское предательство») по сей день остается в центре острого идеологического (скажем мягче – пропагандистского) противостояния? Почему сегодня короткое слово «Мюнхен» входит в обязательный набор псевдоисторических псевдознаний записных патриотов сталинской империи? При любом разговоре о предыстории Второй мировой войны положено нынче вспомнить о «Мюнхене». Негров в Америке уже давно не линчуют, и именно «Мюнхен» занял теперь место неотразимого аргумента в обличении грехов «растленного Запада». Почему?

Для обстоятельного ответа на этот вопрос придется начать с самого начала, с 1918 года.

Чехо-германо-Cловакия

Первая мировая война привела к крушению трех огромных многонациональных империй (Австро-Венгерской, Российской, Турецкой). Можно к этому перечню добавить и империю Германскую, хотя это государство вопреки названию было населено преимущественно одним, немецким народом. На огромных, тысячекилометровых пространствах воцарились хаос, анархия, война всех против всех. Понемногу в этом кипящем котле выкристаллизовались новые границы новых государств. Одним из таких государств стала новоявленная, никогда ранее не существовавшая Чехословакия. Строго говоря, до начала Первой мировой войны две ее составные части находились даже в составе двух разных государств: Богемия и Моравия (Чехия) были частью (причем самой многочисленной по населению и экономически наиболее развитой) Австрийской империи, в то время как территория, названная Словакией, входила в состав Венгерского королевства.

Установленные решениями Версальской и Сен-Жерменской мирных конференций границы Чехословакии на западном участке были проведены по довоенной границе между Богемией и Германией. В результате на территории нового государства оказались районы компактного проживания немецкого (можно сказать – «австрийского») населения. Более того, немцы оказались второй по численности национальной группой, так что новоявленное государство можно было бы назвать «Чехо-германо-словакией» (в начале 30-х годов население состояло из 7,4 млн чехов, 3,3 млн немцев, 2,4 млн словаков, 0,6 млн венгров, 0,5 млн закарпатских русинов, 300 тыс. евреев, 100 тыс. поляков).

Коллаж Андрея Седых

К чести руководителей молодого государства надо отметить, что многонациональная Чехословакия стала одним из очень и очень немногих европейских государств, которые в 30-е годы ХХ века имели право называться «демократическими», «свободными», «миролюбивыми». В этом, несомненно, была немалая личная заслуга основателя государства Томаша Масарика. Философ, историк, социолог – он родился в 1850 году (за 20 лет до рождения Ленина и за 39 лет до Гитлера) и являл собой лучшие черты благородного интеллигента XIX века, волею судьбы заброшенного в циничный и жестокий ХХ век. 14 ноября 1918 года Масарик стал первым президентом Чехословакии и затем трижды (в 1920, 1927 и 1934 годах) переизбирался на этот пост.

В созданной усилиями Масарика и его единомышленников стране нашлось место и для десятков тысяч беженцев из большевистской России, нигде в мире их не встретили так, как в Чехословакии. В Праге открывались русские школы, русские библиотеки, русские издательства и научные центры. Именно в Праге был создан Архив русской эмиграции (1923) и основан Культурно-исторический музей (1933), учрежден Русский Свободный университет, а в прославленном Карловом университете создан (1922) Русский юридический факультет. В Праге 20-х годов жили П. Струве, С. Булгаков, В. Вернадский, Н. Лосский, Г. Флоровский, А. Аверченко, М. Цветаева. И это далеко не полный перечень «звезд мировой величины», а сколько других судеб, людей не столь знаменитых, спасли от нищеты, унижения и голода «стипендии Масарика», которые выплачивались тысячам русских эмигрантов.

В 1878 году молодой доктор философии Томаш Масарик представил на рассмотрение в Венский университет научный трактат «Самоубийство как общественно-массовое явление современной цивилизации». К счастью, ему не пришлось увидеть, как покончила самоубийством созданная им страна: в декабре 1935 года 85-летний Масарик добровольно сложил с себя полномочия президента и 14 сентября 1937-го его не стало.

Новым президентом Чехословакии стал Эдуард Бенеш (до этого бессменный, с 1918 года, министр иностранных дел), который к традиционному для чешской элиты русофильству добавил еще и незаурядную порцию любви к марксизму и социализму. Бенеш был, пожалуй, самым «левым» политическим лидером в довоенной Европе; левее его были только те, кто стал большим другом СССР под воздействием НКВД. Отнюдь не случайно после воссоздания чехословацкого государства летом 1945 года Москва доверила Бенешу пост президента, и это притом что во всех других случаях руководителей эмигрантских «правительств в изгнании» с ног до головы оклеили ярлыками «предателей», «буржуазных прихвостней», «марионеток мирового империализма» и прочими ласковыми словами…

И команду себе Бенеш подобрал соответствующую. Вот, например, товарищ Зденек Фирлингер. В 1945–1946 годах – председатель первого правительства Национального фронта, в 1946–1953-м – заместитель главы правительства, с 1953 по 1964 год – председатель Президиума Национального собрания, член Президиума ЦК КПЧ. А в интересующем нас 1938 году господин Фирлингер работал послом буржуазной Чехословакии в Москве, в Компартию же он официально записался только в 1948-м.

Интересная биография? Как и все «левые», господин-товарищ Фирлингер страдал двумя неизлечимыми болезнями: политической слепотой в сочетании с приступами политических галлюцинаций. Впрочем, и его просоветская покладистость иногда давала сбои. Но об этом чуть позже.

«Во имя спасения мира в Европе»

В 1933 году в Германии к власти пришел Гитлер. В том же году германские спецслужбы находят в Чехословакии подходящего для предстоящей грязной работы «микрофюрера» – Конрада Генлейна, который при поддержке Берлина создает «Германский патриотический фронт», позднее преобразованный в «Партию судетских немцев»[2]. Успешно используя все возможности и слабости демократической системы, партия Генлейна развернула бурную деятельность, раздувая среди немецкого населения Чехословакии сепаратистские настроения и провоцируя все более и более острые конфликты с властями Праги.

12–13 марта 1938 года состоялось добровольно-принудительное присоединение Австрии к гитлеровскому Третьему рейху. После этого очертания германо-чешской границы стали отчетливо напоминать волчью пасть, в глубине которой оказалась Прага. Сразу же после «аншлюса» по команде из Берлина активизировались немецкие сепаратисты в Чехословакии. Кульминацией кризиса должны были стать муниципальные выборы 22 мая, которые партия Генлейна заранее (и без законных на то оснований) объявила «референдумом о воссоединении судетских немцев с фатерляндом».

Власти Чехословакии отреагировали достаточно энергично: 20 мая была объявлена мобилизация, под ружье поставлены 80 тысяч резервистов, отмобилизованные соединения были выдвинуты к границам с Германией. Гитлер, который, похоже, не ожидал от Праги такой прыти, решил дать «задний ход». Партия Генлейна временно утихомирилась, и Чехословакия получила передышку. Увы, очень недолгую.

1 сентября 1938 года Генлейн был вызван в ставку Гитлера, где удостоился аудиенции со всей верхушкой нацистской Германии. Получив новые инструкции, «микрофюрер» приступил к организации фактически вооруженного мятежа: на улицах судетских городов пролилась кровь, появились первые убитые и раненые, оказавшиеся «между двух огней» мирные жители бросились бежать в Германию. В конце сентября нацистские газеты уже кричали о 240 тысячах судетских беженцев, о применении правительственными войсками отравляющих газов, которыми, «по достоверным сведениям, убиты не менее 300 человек».

Вот в такой обстановке после серии предварительных консультаций и встреч лидеры четырех держав собрались в Мюнхене и потребовали от правительства Чехословакии – разумеется, «во имя спасения мира в Европе» – передать Германии спорные территории вдоль всей германо-австро-чешской границы.

Травма от бойни Первой мировой

С высоты знаний сегодняшнего дня нельзя не признать, что решение, принятое Чемберленом и Деладье в Мюнхене, было трусливым, глупым и подлым. «Выбирая между позором и войной, они выбрали позор и получат войну» (Уинстон Черчилль).

Это решение было трусливым, ибо объединенные (если бы они были объединены!) военные силы Англии, Франции и Чехословакии были вполне достаточны для того, чтобы поставить Германию с ее новорожденным вермахтом (лишь в 1935 году Гитлер заявил о выходе из ограничений Версальского договора, в соответствии с которыми армия Германии была ограничена 10 пехотными дивизиями без танков, авиации и тяжелой артиллерии) перед фактом военного поражения. Есть серьезные основания предположить и то, что такое поражение привело бы к крушению нацистского режима.

Мюнхенское решение было вопиюще глупым, так как совсем нетрудно было понять, что поощряя, «премируя» гитлеровскую экспансию, англо-французский блок лишь разжигает агрессивные аппетиты Гитлера, подталкивает его к предъявлению все новых и новых территориальных претензий к соседям. Не требовалось особой проницательности для того, чтобы увидеть, что партнер по переговорам (Гитлер) давно и бесповоротно избавился «от химеры, называемой совестью», и к любому договору он отнесется как к клочку использованной бумаги. Вся эта истерика вокруг «зверского угнетения немецкого меньшинства» была нужна Гитлеру лишь для того, чтобы без боя и без потерь занять чешские пограничные укрепления (действительно, весьма мощные, особенно с учетом горного рельефа местности), и этот умысел отчетливо просматривался.

Наконец, Мюнхенское соглашение было откровенно подлым, поскольку «умиротворять» Гитлера правители Англии и Франции собрались не за счет собственных ресурсов, а принося в жертву суверенитет, территориальную целостность, безопасность и достоинство третьей стороны (мирной Чехословакии).

Все это так. Однако прежде чем обрушить на голову «слизняков» (как впоследствии назвал Чемберлена и Деладье нацистский «фюрер») очередную порцию обвинений, следует учесть два важнейших обстоятельства.

Во-первых, Мюнхенское соглашение, «мюнхенская сделка», «мюнхенское предательство» – это трусливая, глупая и подлая попытка предотвратить войну. Война – плохое дело, очень плохое, и порой «дурной мир лучше доброй ссоры». Те, кто стремился предотвратить войну, заслуживают по меньшей мере снисхождения – даже за проявленные ими трусость, глупость и подлость.

Во-вторых, Чемберлен и Деладье были главами правительств. Не менее, но и не более того. Никто из них не мог щелчком пальцев вызвать к себе трясущегося от страха «наркома обороны» и приказать ему начать войну. Увы, у демократии есть только одно-единственное достоинство (все остальные системы еще хуже) и уйма неустранимых недостатков.

Для того чтобы ответить на притязания Гитлера твердым, подкрепленным готовностью к немедленному применению военной силы отказом, главы правительств Англии и Франции должны были заручиться поддержкой парламентов, политических партий, профсоюзов, в конечном итоге – поддержкой народа. И что же они могли сказать этому народу, сознание которого было глубоко и надолго травмировано воспоминаниями о кровавой бойне Первой мировой войны?

«Никогда больше», «лишь бы не было войны» – вот главный принцип внешней политики, который в 20–30-е годы объединял в Европе левых и правых, богатых и бедных, сильных и слабых. И ради чего французские матери должны были отправить своих сыновей на войну, чего ради они должны были ждать град немецких бомб на свою голову? Для того, чтобы удержать три миллиона немцев в границах какой-то непонятной Чехословакии? Для того, чтобы растоптать столь громко и торжественно провозглашенные принципы «свободного самоопределения народов»?

Две большие разницы

В любом случае требования Гитлера не могут не быть признаны абсолютно справедливыми и обоснованными теми, кто считает справедливым и правильным решение Иосифа Виссарионовича Джугашвили протянуть руку братской помощи «единокровным братьям украинцам и белорусам», страдающим под гнетом чуть менее единокровных поляков. Если между 30 сентября 1938 года и 17 сентября 1939 года и есть какая-то разница, то все отличия – исключительно в пользу Гитлера.

В сентябре 38-го Гитлер не требовал ликвидации Чехословакии, не объявлял ее «уродливым детищем Версальского договора», не претендовал на то, чтобы самолично «восстановить мир и порядок на территории бывшего чешского государства». В Мюнхене требования Гитлера сводились к хрестоматийному «Отпусти народ мой». В сентябре 1938 года судетские немцы (или, выражаясь аккуратнее, значительная их часть) просили и даже требовали воссоединения с Германией. До 17 сентября 1939-го Сталин не смог (забыл, не удосужился) организовать хотя бы минимальную имитацию «народного волеизъявления» со стороны «единокровных братьев».

Наконец, даже в порядке глупой шутки не приходится говорить о «немецких партизанах», которые бы с оружием в руках сражались в Судетских горах против германской армии, а вот в Карпатах «единокровные братья» пытались вырваться из цепких объятий товарища Сталина на протяжении долгих-долгих лет и положили в этой борьбе десятки тысяч человеческих жизней…

Возвращаясь в сентябрь 38-го, отметим, что в парламентах и правительственных кабинетах Парижа и Лондона разгорелись ожесточенные дебаты. Решение о позорной капитуляции перед гитлеровским диктатом было принято, но лишь после ожесточенных дискуссий, и до самого последнего момента исход этой борьбы был отнюдь не очевидным! 27 сентября, за два дня до «Мюнхена», министр иностранных дел Франции Жорж Боннэ (один из главных проводников «политики умиротворения») записывает в своем дневнике: «Нужно любой ценой стремиться к соглашению. Большинство моих коллег решительно со мной не согласны. Бесспорно, стоит вопрос о моей отставке. В сообщении для печати, зачитанном по завершении заседания Совета министров, даже не упоминается моя фамилия…»

Париж, Берлин, Мюнхен, Лондон… А что же происходило в эти дни в Москве? Что говорило и что делало в момент нарастания «судетского кризиса» руководство самой мощной (в военном отношении) страны Европейского континента? Это простой вопрос, и ответ на него «знают все». Советский Союз гневно осуждал и горячо обличал, нарком иностранных дел Максим Литвинов со всех трибун клеймил позором политику «умиротворения агрессора», Москва многократно (советские историки выполнили эту работы за меня и посчитали точно – десять раз!) заверяла Прагу в своей неизменной поддержке, отмобилизовала и подтянула к западным границам несколько десятков дивизий…

Все хорошо, одно нехорошо – благостную картину протянутых рук братской помощи нарушает жалкое зрелище конечного результата. Возникает тревожный вопрос, который советская историография не желала даже задавать (не говоря уже о том, чтобы отвечать на него): «Почему горячие и искренние усилия могучего Советского Союза оказались совершенно безрезультатными?».

Нет, в самом деле, если великая держава, которая уже летом 1938 года считала танковые бригады – десятками, боевые самолеты – тысячами, очень хотела помочь Чехословакии (и не из одной только платонической любви к братьям-славянам, а дабы «предотвратить продвижение Гитлера на восток»), то что же помешало реализовать столь благородные намерения?

Прежде всего – дабы более не возвращаться к обсуждению бреда советских фальсификаторов – разберемся с простой географией. Никакого «продвижения Гитлера на восток» (ради которого западные правительства якобы и устроили «Мюнхен») в результате аннексии Судет не произошло.

По состоянию на осень 1938 года в составе гитлеровского Третьего рейха были Восточная Пруссия (наиболее выдвинутый на восток плацдарм Германии), Верхняя Силезия (ныне Вроцлавское воеводство Польши) и Австрия. Решения Мюнхенской конференции позволили Гитлеру «обгрызть» границы Чехии, которая к тому моменту уже находилась внутри территории «рейха», и ни в одной точке вермахт не получил плацдарма, выдвинутого на восток хотя бы по отношению к Верхней Силезии (не говоря уже про удаленную на сотни километров к востоку Восточную Пруссию).

Три версии

Переходя от простой географии к очень сложной, запутанной и изрядно мистифицированной политической истории, отметим, что в настоящее время в публичном поле России присутствуют целые три версии, три интерпретации намерений и действий Сталина во время «судетского кризиса».

В изданных мизерным тиражом академически солидных толстых монографиях просто и без затей, с несколько даже демонстративным цинизмом («Ну мы тут все люди взрослые, чего ломаться-то…») признают, что спасать Чехословакию никто и не собирался: «Практический ум Сталина диктовал, как в период подготовки Мюнхена (несмотря на дипломатическую риторику), так и после него позицию наблюдателя, выжидающего дальнейшего развития событий и руководствовавшегося принципом, грубо говоря, «не лезть на рожон»[3].

В популярных книжках, рассчитанных на ширнармассы, с горестным всхлипом сообщается – после рассказа про «700 истребителей, снаряженных для немедленного вылета в Чехословакию», и прочие захватывающие дух проявления готовности СССР броситься на помощь жертве агрессии, – что все закончилось ничем по причине… безоглядной приверженности товарища Сталина к букве Закона! Оказывается, могучий Советский Союз был связан по рукам и ногам Договором о взаимопомощи между СССР и Чехословакией (подписан 16 мая 1935 года), который содержал в своем тексте пункт о том, что обязательства СССР вступают в силу лишь в том случае, когда Франция также придет на помощь Чехословакии. Отступить же хоть на микрон от точного следования букве договора СССР не мог. Не в наших это традициях. «Пусть рушится мир, но торжествует Закон!».

И наконец, на интернет-форумах для особо одаренной части публики по сей день пользуется спросом версия, впервые озвученная в далеком 1948 году (после коммунистического переворота в Праге) известным своей честностью секретарем Исполкома Коминтерна товарищем Клементом Готвальдом. Оказывается, Франция тут вовсе ни при чем, оказывается, Москва готова была прийти на помощь Чехословакии безотносительно к позиции, занятой Парижем, и сей акт пролетарской солидарности не состоялся только потому, что чешская буржуазия во главе с врагом народа Бенешем отвергла советскую помощь и с радостью отдалась нацистским насильникам.

Версию номер три, не подтверждаемую ничем, кроме честного слова товарища Готвальда, я не считаю нужным даже обсуждать. Подождем, пока ее сторонники найдут (нарисуют) хоть какой-нибудь документ, свидетельствующий о том, как Бенеш отказался от помощи Москвы. Версия номер два основана на недоразумении столь нелепом, что остается лишь удивляться тому «пиплу», который соглашается «хавать» такое.

Отсутствие «штампа в паспорте» – это не причина, а следствие, причиной является отсутствие желания Вани взять замуж Маню. При наличии такового желания пресловутый «штамп» появляется без малейших проблем, поскольку согласие каких-либо третьих лиц для государственной регистрации брака не требуется. Советский Союз и Чехословакия были связаны двусторонним договором. Обе стороны этого договора были суверенными государствами, ни ЧСР, ни СССР не были колонией или протекторатом Франции и им не нужно было выпрашивать согласие Парижа на то, чтобы изменить условия договора или же заключить новый. Как будет видно из приведенных ниже документов, такие простые мысли не мне первому пришли в голову…

Богатый опыт

При наличии желания договоры в Москве подписывались с ошеломляющей быстротой. 14 августа 1939 года газета «Правда» в своей передовой статье писала: «Подлые изменники, троцкистско-бухаринские шпионы фашистских государств, выполняя волю своих хозяев, используют пацифистские лозунги… Большевики – не пацифисты. Настоящая защита мира состоит не в уступках агрессору, а в двойном ударе на удар поджигателей войны».

Коллаж Андрея Седых

Не прошло и десяти дней после публикации этих замечательных слов, как в Москве был подписан Договор о ненападении с главным (правильнее будет сказать – самым крикливым) агрессором, а в придачу к договору – секретный протокол с соглашением о разделе территории независимых государств Восточной Европы. В ночь с 26 на 27 марта 1941 года в Белграде произошел военный переворот и 3 апреля (то есть всего лишь через неделю) делегация нового югославского правительства уже вела с самим Сталиным переговоры о заключении договора о дружбе и сотрудничестве, каковой и был подписан в 2.30 ночи 6 апреля 1941 года.

Из уважения к читателям я уж не стану подробно рассказывать о том, в каком темпе был заключен Договор о взаимопомощи с «народным правительством демократической Финляндии», случайно обнаруженным с помощью радиоперехвата (см. газету «Правда» от 2 декабря 1939 года).

Столь же смело и решительно Сталин нарушал – при наличии сильного желания – любые нормы международного права. В одном только 1939 году Советский Союз в одностороннем порядке разорвал Договор о ненападении с Польшей, затем – с Финляндией, вел боевые действия на территории никем, кроме Советского же Союза, не признанной Монголии; в следующем 1940 году, угрожая вооруженным насилием, аннексировал территории Румынии (Бессарабию и северную Буковину), оккупировал три страны Прибалтики. И ничего. Мальчики бумажные в глазах у Сталина не мельтешили, юридические коллизии серьезному делу не мешали. Про то, как Сталин обращался с нормами сталинской Конституции во внутриполитических делах, напоминать, надеюсь, не надо.

Странная оговорка о том, что обязательства СССР по Договору о взаимопомощи с Чехословакией вступают в силу лишь в случае аналогичных действий Франции, вовсе не была ПРИЧИНОЙ, обусловившей позицию и действия Советского Союза, но она оказалась эффективнейшим ИНСТРУМЕНТОМ в проведении сталинской политики. При наличии этой оговорки нарком иностранных дел СССР товарищ Литвинов мог совершенно безбоязненно сотрясать воздух с трибуны Лиги Наций (равно как и со всех прочих трибун) – лотерея, в которую играл Сталин, была абсолютно беспроигрышной.

Беспроигрышная лотерея

Самым худшим (с точки зрения интересов и устремлений товарища Сталина) стал бы вариант, при котором Прага, Париж и Лондон занимают твердую согласованную позицию, а Гитлер, перепуганный реальной угрозой войны против всех, «спускает на тормозах» спровоцированный им «судетский кризис». Но даже в этом случае Советский Союз выходил из конфликта с гордо поднятой головой, с репутацией «самого последовательного борца против фашистской агрессии».

Значительно лучшим (для Сталина) оказался тот вариант, который и произошел в реальности: Чемберлен и Деладье пошли на поклон к Гитлеру, отказ Франции от защиты Чехословакии автоматически снял с Советского Союза формально-юридическую ответственность за последствия «мюнхенской капитуляции», а советские пропагандисты и их политические наследники вот уже восьмой десяток лет клеймят позором «истинных виновников развязывания Второй мировой войны».

Эта возможность, этот аргумент («они ТОЖЕ с Гитлером сотрудничали») оказался очень кстати после того, как Сталин «посотрудничал» с Гитлером и правда об их сотрудничестве стала известна всему миру (за исключением одной шестой части суши) после публикации в 1948 году Госдепом США трофейных документов германского МИДа.

Неплохо, совсем неплохо получилось с этим «Мюнхеном». Но могло-то быть еще лучше! Блестящие перспективы открывались перед Сталиным в том случае, если бы все четыре вовлеченные в конфликт страны (Англия, Франция, Чехословакия и Германия) проявили непреклонную решимость и довели дело до войны. Да, после этого (и после десяти – по подсчетам советских историков – заявлений Литвинова о готовности поддержать Чехословакию) Советский Союз обязан был вступить в войну. Но как бы он мог это сделать практически?

СССР не имел на тот момент общей границы ни с агрессором (Германией), ни с жертвой агрессии (Чехословакией). Перспективы получения согласия Румынии на проход советских войск через ее территорию (то есть через Бессарабию!) были весьма туманными. Применительно к Польше такой вопрос можно было даже не обсуждать (Варшава многократно и категорически заявляла, что никогда не допустит появления Красной армии на своей территории).

Даже в случае получения согласия Румынии[4] крупномасштабная переброска войск встретилась бы с серьезными транспортными затруднениями: от советско-румынской границы до словацкого Мункача (ныне Мукачево, Закарпатская область Украины) через Карпатские перевалы тянулась единственная ветка железной дороги да и от Мункача до Праги еще 650 километров по прямой (а фактически – по сильно пересеченной, горной местности). При наличии желания тянуть время эти проблемы вполне позволяли Сталину, говоря словами уважаемого профессора Марьиной, «не лезть на рожон» и занять «позицию наблюдателя, выжидающего дальнейшего развития событий».

Однако я вижу серьезные основания предположить, что намерения товарища Сталина были гораздо более решительными. Впрочем, слова «я вижу» в данном случае не слишком уместны. Увидеть это может каждый, кто не поленится снять с полки изданную огромными тиражами еще в славные годы застоя (М., Воениздат, 1974 г.) 12-томную «Историю Второй мировой войны».

Нас интересует второй том, в котором под замечательной надписью «Подготовительные мероприятия Советского Союза по оказанию помощи Чехословакии» размещена цветная карта, на которой со всеми необходимыми стрелочками и кружочками показано сосредоточение советских войск у границы с Польшей. Карта очень подробная, показано даже выдвижение одной (67-я стрелковая) дивизии к границе с… Латвией! Каким образом создание «Витебской и Бобруйской армейских группировок» и их выдвижение к польской границе могли способствовать «оказанию помощи Чехословакии», от которой их отделяло 800 километров территории Польши – на такой вопрос могли бы ответить только товарищи Волобуев, Гречко, Громыко, Епишев, Поспелов, Цвигун и другие члены многочисленного авторского коллектива 12-томника…

Все дороги ведут в Варшаву

Я же предлагаю обратить внимание на один важный документ: «Заявление советского правительства правительству Польши» от 23 сентября 1938 года. Заявление это в Москве посчитали настолько важным и срочным, что поверенного в делах пана Янковского разбудили посреди ночи и вручили ему документ в 4 часа утра! Заявление от 23 сентября 1938 года также многократно публиковалось в самые что ни на есть «застойные годы» в различных пропагандистских сборниках вроде «Документов по истории мюнхенского сговора». Вот его полный текст:

«Правительство СССР получило сообщения из различных источников, что войска польского правительства сосредоточиваются на границе Польши и Чехословакии, готовясь перейти означенную границу и силою занять часть территории Чехословацкой Республики. Несмотря на широкое распространение и тревожный характер этих сообщений, польское правительство до сих пор их не опровергло. Правительство СССР ожидает, что такое опровержение последует немедленно. Тем не менее на случай, если бы такое опровержение не последовало и если бы в подтверждение этих сообщений войска Польши действительно перешли границу Чехословацкой Республики и заняли ее территорию, правительство СССР считает своевременным и необходимым предупредить правительство Польской Республики, что на основании ст. 2 Пакта о ненападении, заключенного между СССР и Польшей 25 июля 1932 г., правительство СССР, ввиду совершенного Польшей акта агрессии против Чехословакии, вынуждено было бы без предупреждения денонсировать означенный договор».

Итак, правительство СССР настроено крайне решительно. Оно требует от Варшавы объяснений, причем «немедленно». И не просто объяснений, а внятного опровержения сообщений о намерении польской армии нарушить границу с Чехословакией. Если же паче чаяния такое нарушение границы произойдет, то Советский Союз готов незамедлительно и даже «без предупреждения» (!) денонсировать советскопольский Договор о ненападении.

Круто. Заявление от 23 сентября – это фактически последняя ступенька перед объявлением войны. Для большего эффекта его и вручили посреди ночи (4 часа утра в конце сентября – это настоящая темная ночь).

Вы спросите, что дальше? Никакого «опровержения» из уст польского руководства не последовало, а вечером 1 октября первые польские части пересекли границу и в дальнейшем заняли полоску (примерно 20 на 80 км) территории Чехии в районе города Тешина[5]. И что же сделала после этого Москва?

Ничего. Совершенно ничего, даже посла из Варшавы «для консультации с правительством» не отозвали. Но, может быть, советское руководство не смогло своевременно узнать об этих событиях? Может быть, чехи добровольно согласились отдать Тешин?

Читаем следующий документ – телеграмму полпреда СССР в Праге Александровского, отправленную в Москву в ночь с 30 сентября на 1 октября:

«Министр иностранных дел Крофта сообщил, что, по его сведениям, Польша готовит, возможно еще ночью, нападение с целью занятия Тешинской области силой… В половине 12-го ночи 30 сентября польский посланник явился к Крофте и передал ноту, в которой предъявляются ультимативно следующие требования. Уступить три района в Силезии (Фрейштадт, Теглин, Яблунков) в три приема; на карте нанесены три зоны… Ответ требуют завтра, 1 октября, в 12 часов дня; начала передачи первой зоны требуют завтра же в 14 час. Нота содержит весьма оскорбительную фразу… Правительство будет решать вопрос о своем ответе утром 1 октября, на заседании в 9 час. Части войск, расположенные в Тешинской области, не получали приказа об отступлении (подчеркнуто мной. – М. С.). По сообщению Ины, главного секретаря Крофты, столкновение неизбежно…»

И этот документ не потребовал долгих поисков в закрытых архивах, он давным-давно опубликован в ряде сборников, в частности в знаменитом «СССР в борьбе за мир накануне Второй мировой войны». Странная, однако же, борьба получилась: сначала (23 сентября) с оглушительным треском рвали на себе рубаху и грозили «замочить в сортире» при первой же попытке польских войск сделать хоть один шаг через чешскую границу, а когда все указанные в Заявлении противоправные действия польского руководства состоялись в действительности, Москва скромно промолчала.

Гипотеза

Что это было?

Аргументированный ответ на этот вопрос станет возможен только после радикального расширения доступной историкам документальной базы. Пока же, в порядке первого приближения, можно сформулировать следующую гипотезу.

Советское руководство, то есть товарищ Сталин, вовсе не собиралось спасать Чехословакию, «давать отпор фашистской агрессии» и т. п. Отрицать это можно лишь в состоянии острого идеологического отравления. Но и не менее ошибочным является тезис о том, что в Кремле якобы решили ограничиться ролью «наблюдателя, выжидающего дальнейшего развития событий». Нет, был тщательно разработанный план действий и этот план не имел ничего общего с пассивным ожиданием «куда кривая вывезет».

Геополитический план сентября 1938 года по целям и задачам, по основным механизмам его реализации ничем не отличался от плана августа 1939 года. Никакого «драматического поворота во внешней политике советского государства» в августе 39-го не было (в этом, собственно, и состоит суть моей гипотезы). Сталин, который пьет шампанское с Риббентропом, и Сталин, который устами своего министра (наркома) иностранных дел клеймит позором «политику уступок и умиротворения фашистских агрессоров», – это один и тот же диктатор, решающий одну и ту же стратегическую задачу.

Главная цель – разжечь войну в Европе, кровопролитную, истребительную войну, которая ослабит ведущие европейские державы и превратит их обломки в легкую добычу Сталина. Главный «инструмент» в достижении этой цели – агрессивный параноик, оказавшийся у руля власти в Германии. Главным фронтом будущей войны должна стать франко-германская граница, но поджечь европейский пожар Сталин пытается в каком-то другом месте, через провоцирование острого локального конфликта. Наряду с решением основной, центральной задачи Сталин намеревался осенью 1938 года решить и малую, локальную проблему: в момент большой европейской войны, когда внимание и ресурсы великих держав будут прикованы к западу Европы, расправиться с ненавистной ему Польшей.

Преступная глупость польских лидеров (намерение использовать германо-чешский конфликт для решения ничтожного в любом измерении вопроса о Тешине) открывала шикарную возможность для реализации плана Сталина. Вот к этому он и готовился, готовился политически (заявление в адрес польского правительства от 23 сентября) и организационно (сосредоточение и развертывание войск у границ Польши). Мюнхенское соглашение предотвратило (увы, очень ненадолго) большую войну, и в этой ситуации Сталин не рискнул начать войну малую. В качестве же сомнительного утешения осталось только высокоморальное право называть Польшу «европейской гиеной», «шакалом, набросившимся на ослабевшего соседа», каковым правом все желающие пользуются и по сей день.

Не в привычках Сталина было отступать после первой неудачи. Что-что, а настойчивость у него была поистине стальная. Не прошло и года с момента «мюнхенской неудачи», как в Москве под звон бокалов с шампанским Польша была стерта с политической карты мира, ее восточная часть превратилась в так называемые Западную Белоруссию и Западную Украину, а западная половина вплоть до августа 1941 года во всех советских документах (включая совершенно секретные, для посторонних глаз не предназначенные) именовалась «бывшей Польшей».

Вот так все славно и вышло. И большая война на западе Европы разгорелась. Так почему же в 1939 году все у товарища Сталина получилось, а в 1938-м нет?

Я не уверен в том, что на вопросы подобного типа вообще может быть дан ответ – далеко не все в политической истории стран и народов может быть объяснено в категориях «причина-следствие», «воздействие-отклик», «замысел-результат». Однако сама попытка взглянуть на реально состоявшиеся исторические события под таким углом зрения может быть полезной и плодотворной. Посему обратимся к чтению документов, на этот раз тех документов, которые советские историки в рекомендованные сборники включить забыли.

О чем забыли историки

Нарком иностранных дел СССР М. М. Литвинов – полпреду СССР в Чехословакии С. С. Александровскому, 28 марта 1938 года:

«Австрийский и чехословацкий вопрос я всегда рассматривал как единую проблему. Изнасилование Чехословакии было бы началом аншлюса точно так же, как гитлеризация Австрии предрешила судьбу Чехословакии… Во всяком случае в теперешнем окружении Чехословакия долго существовать не может… Меня удивляет предположение чехов о том, что мы должны добиваться от Румынии пропуска наших войск. Ведь этот пропуск нужен в первую очередь Чехословакии и Франции, они и должны добиваться этого пропуска, тем более что они связаны с Румынией некоторыми соглашениями…» (АВП РФ, ф. 0138, оп. 19, п. 128, д. 1, л. 16–19).

Нарком иностранных дел СССР М. М. Литвинов – полпреду СССР в Чехословакии С. С. Александровскому, 11 июня 1938 года:

«…Наша помощь обусловлена французской помощью. Мы, однако, считаем, что обращение к нам Франции также не дало бы желательного результата и что вопросы должны обсуждаться обязательно между представителями французского, чехословацкого и советского Генштабов. Напрашиваться с такими разговорами мы не будем, и Вам не следует возбуждать вопрос…» (АВП РФ, ф. 0138, оп. 19, п. 128, д. 1, л. 38).

Отчет о встрече первого заместителя наркома иностранных дел СССР В. П. Потемкина с послом Чехословакии З. Фирлингером, 9 сентября 1938 года:

«…Фирлингер явился ко мне сегодня, чтобы в порядке неофициальном пожаловаться на прием, оказанный у нас военным специалистам, прибывшим в последнее время в СССР из Чехословакии с особыми поручениями.

Коллаж Андрея Седых

Фирлингер ссылался на следующие факты:

1. Генералы Шара и Нетик якобы были весьма сухо приняты т. Шапошниковым (начальник Генштаба РККА. – М. С.). При отъезде их из Москвы вместе с представителем «Шкоды» Громадко (пан Громадко был не просто «представителем», а генеральным директором этого крупнейшего европейского концерна. – М. С.) их личные вещи подверглись на московском аэродроме самому тщательному досмотру. Обыскивались карманы запасного обмундирования, находившегося в их чемоданах. Прочитывалась их семейная переписка. Отправление самолета было задержано почти на полчаса, вследствие того что у Громадко оказалось 2000 долларов, необходимых ему для оплаты специального самолета, ожидавшего его в Амстердаме. Фирлингер утверждает, что по прибытии в Москву Громадко намеревался было заявить на таможне о наличии у него этих денег, однако встречавшие его товарищи из НКО посоветовали ему не задерживаться из-за этой формальности (подчеркнуто мной. – М. С.).

2. Чехословацкие офицеры-артиллеристы, прибывшие в СССР через Румынию с орудиями и снарядами, упакованными с особыми предосторожностями и находившимися под пломбами, по приезде в Ленинград были поселены в условиях строгой изоляции, под наблюдением многочисленной охраны. Груз, который они сопровождали, был взят от них и отправлен куда-то отдельно. Когда затем они прибыли на полигон, ими было установлено, что с орудий и снарядов сняты пломбы и что секретнейшие детали были уже сфотографированы.

3. Начальник ВВС Чехословакии Файфр, прибывший в СССР в экстренном порядке для обсуждения некоторых практических вопросов, уехал обратно якобы разочарованным. По заявлению Фирлингера разговор Файфра с т. Шапошниковым носил формальный характер и не дал ничего конкретного.

Фирлингер утверждает, что приведенные им факты истолкованы в Праге как доказательство нашего нежелания оказать Чехословакии какую бы то ни было практическую поддержку в переживаемый ею критический момент…» (АВП РФ, ф. 0138, оп. 19, п. 128, д. 1, л. 62–63).

Отчет о встрече первого заместителя наркома иностранных дел СССР В. П. Потемкина с послом Чехословакии З. Фирлингером, 15 сентября 1938 года:

«…Фирлингер сообщил, что по сведениям, имеющимся во французском посольстве в Москве, Жорж Боннэ (министр иностранных дел Франции. – М. С.) остался крайне недоволен своим разговором с т. Литвиновым в Женеве. Как говорил Фирлингеру Кулондр (посол Франции в Москве. – М. С.), т. Литвинов проявил в этом разговоре чрезвычайную сдержанность и не выдвинул никаких положительных предложений касательно помощи Чехословакии в случае нападения на нее Германии.

Я ответил Фирлингеру, что по сообщениям т. Литвинова сам Боннэ говорил с ним главным образом об уклончивой позиции Англии в чехо-словацком вопросе. О возможной совместной помощи Чехословакии Боннэ с т. Литвиновым и не заговаривал. Вполне естественно, что у т. Литвинова не было никаких оснований развивать практический план советской помощи чехам…

Фирлингер выслушал все объяснения с подавленным видом…» (АВП РФ, ф. 0138, оп. 19, п. 128, д. 1, л. 65).

Отчет о встрече первого заместителя наркома иностранных дел СССР В. П. Потемкина с послом Чехословакии З. Фирлингером, 19 сентября 1938 года:

«…Фирлингер просил у меня позволения поставить мне не политический, а, как он выразился, «технический вопрос». Генерал Файфр, имевший в Москве беседу с т. т. Шапошниковым и Локтионовым (начальник ВВС РККА. – М. С.), просит посла осведомиться – предприняты ли какие-нибудь практические меры для обеспечения эвентуального (возможного, предполагаемого. – М. С.) перелета советских воздушных сил между известным пунктом в СССР и таким же пунктом в Чехословакии?

Я ответил Фирлингеру, что лишен возможности ответить на его вопрос. Содержание разговоров генерала Файфра с представителями нашего Генштаба мне неизвестно…» (АВП РФ, ф. 0138, оп. 19, п. 128, д. 1, л. 67).

Надежда умирает последней

Как мне представляется, в свете таких документов совершенно новыми гранями начинают сверкать громогласные трибунные заявления Литвинова, столь тщательно пересчитанные советскими историками. Именно это сочетание многократных публичных заверений о готовности прийти на помощь вместе с откровенным (чего стоит один только эпизод с «пограничным шмоном», которому подвергли чешских генералов) нежеланием делать что-либо практически не могло не привести в «подавленное состояние духа» даже такого большого друга СССР, каким был господин Фирлингер (напомню еще раз – будущий член Президиума ЦК КПЧ).

Кстати, об эпизоде с поездкой военного руководства Чехословакии в Москву Фирлингер вспоминал и после «Мюнхена». 17 февраля 1940 года в беседе с советским полпредом С. С. Александровским он говорил: «…В деле чехословацких настроений перед осенними событиями и Мюнхеном катастрофически крупную роль сыграло то, как были приняты в Москве начальник чехословацкой военной авиации генерал Файфр и особенно начальник артиллерии генерал Нетик. Они ни разу не почувствовали хоть какое-нибудь желание начать подготовку, проработку вопросов хотя бы на теоретический случай оказания помощи Чехословакии совместно с Францией. Файфр «навязывался» с подобными разговорами, но его только слушали…» (АВП РФ, ф. 0138, оп. 20, п.130, д. 1, л. 35–36).

Показной и неискренний характер советских заверений о готовности помочь Чехословакии не прошел мимо внимания и германской дипломатии. Еще в мае 1938 года, после первого резкого обострения «судетского кризиса», посол Третьего рейха в СССР Шуленбург докладывал в Берлин: «Кремль будет придерживаться проверенной тактики мобилизации других, особенно Франции, и усиления разразившихся конфликтов – как, например, в Испании и Китае – поставкой военных материалов, политической агитацией и всяческими интригами…»

В такой ситуации удивления достойно то, что Бенеш и его команда буквально «до последнего часа» продолжали надеяться и верить в то, что Советский Союз придет на помощь Чехословакии. Впрочем, на что им еще оставалось надеяться?

Докладная записка полпреда СССР в Чехословакии С. С. Александровского «Заметки о событиях в конце сентября и начале октября 1938 г.». Вх. № 2172 от 26 октября 1938 года:

«…Уже почти никто не сомневался, что не только Англия, но и Франция предают Чехословакию и их помощь просто отпадает… Левая пресса энергично боролась и искала аргументы для доказательства возможности и ценности опоры на СССР и без помощи Франции. Полпредство осаждали десятками телефонных звонков и ежедневно многочисленные посетители из числа видных политиков и журналистов, которые приходили с одними и теми же вопросами: будет ли СССР помогать без Франции, кто является автором оговорки в советско-чехословацком договоре о взаимопомощи, связывающей советскую помощь с помощью Франции, нельзя ли оговорку вычеркнуть, нельзя ли срочно заключить новый, уже союзный договор (подчеркнуто мной. – М. С.)… Речь наркома тов. Литвинова в Женеве 21 сентября произвела двойственное впечатление… Реакционные круги стали эксплуатировать это обстоятельство, что тов. Литвинов очень ясно подчеркнул зависимость советской помощи от французской…»

Далее на нескольких страницах Александровский описывает грандиозную народную демонстрацию в Праге 21 сентября 1938 года: как его черный «буржуйский» «Паккард» сначала хотели разбить, а потом, увидев на капоте красный советский флаг, под возгласы и приветствие чуть ли не на руках пронесли сквозь бушующую толпу к воротам президентского дворца.

«…Бенеш пытался чисто по-деловому говорить на тему военного сотрудничества как бы в предвидении абсолютной неизбежности военного решения спора между Чехословакией и Германией. Когда он задавал вопросы относительно прохождения Красной Армии через территорию Румынии или когда он спрашивал о нашей реакции на возможное нападение Польши на Чехословакию, то в его тоне не было никаких сомнений, что мы пойдем и с боем через Румынию или Польшу…

Когда я был у Бенеша 25 сентября, его помещение представляло собой полностью военный лагерь… Признаюсь, что в то время у меня было очень тяжелое чувство, потому что я ничего не мог сказать Бенешу, особенно в ответ на его практические вопросы. Он спрашивал у меня, сколько тысяч бойцов может бросить в Чехословакию воздушный десант Красной Армии, какое военное снаряжение привезет такой десант, сколько и чего потребуется из технических средств для того, чтобы такой десант мог начать боевые действия… Вечером 26 сентября, уже после речи Гитлера, Бенеш находился не только в бодром, но прямо в веселом настроении. Весь его тон был прямо боевой…

27 сентября Бенеш говорил уже вполне серьезно о неизбежности войны, и его тон в отношении вопроса о нашей помощи был уже иной… Я ясно чувствовал, что Бенеш с большим нервным напряжением и крайне серьезно хочет услышать от нас – как и когда мы окажем помощь… У меня нет и не было сомнений в том, что Бенеш вплоть до получения сообщения о конференции в Мюнхене не намеревался капитулировать и в этом смысле не обманывал ни себя, ни свой народ, ни нас…» (АВП РФ, ф. 0138, оп. 19, п. 128, д. 6, л. 161–174).

Тщательно спланированная провокация

Увы, Александровскому нечего было ответить, но примечательно, что именно в те дни (27–28 сентября) руководство Компартии Чехословакии (с большим энтузиазмом исполнявшее роль мелкого пособника Великого Провокатора) распространяло листовку следующего содержания: «По совершенно достоверным сообщениям, Советский Союз полон решимости помочь Чехословакии в любом случае и в любую минуту, как только на нас нападут. Советский Союз непоколебимо с нами».

Доклад С. С. Александровского (по крайней мере та его часть, которая доступна в архиве МИДа РФ) обрывается на фразе о том, что «уже совсем воплем отчаяния звучал телефонный звонок Бенеша утром 30 сентября. Этот исторический день нуждается в особом освещении». Поэтому в описании событий последнего дня кризиса воспользуемся отрывком из книги американского историка чешского происхождения Игоря Люкеша «Чехословакия между Гитлером и Сталиным». В его изложении трагическая развязка была такой:

«…Приблизительно в 22.00 29 сентября Бенеш получил сообщение из Москвы от Фирлингера, который писал, что согласно ответу Потемкина, если Гитлер нападет на Чехословакию, «процедура в Женеве (то есть при обсуждении в Лиге Наций. – М. С.) может быть короткой, как только будут найдены державы, готовые противостоять агрессору». Таким был ответ Кремля на просьбу Бенеша о немедленной авиационной помощи, переданную им утром 28 сентября… Теперь, когда Бенеш более всего нуждался в советском союзнике, Кремль предложил ему обратиться с его проблемой в Лигу Наций…

Перед самой встречей с представителями коалиционных партий утром 30 сентября, после получения условий Мюнхенского соглашения, в 09.30 Бенеш проверил свой последний шанс. Он позвонил Александровскому и сказал ему, что Великобритания и Франция принесли Чехословакию в жертву Гитлеру. Страна должна была теперь выбирать между войной с Германией (в этом случае западные союзники объявят Пражское правительство поджигателем войны и ее виновником) или капитуляцией. При этих обстоятельствах Бенеш попросил советского посла выяснить в Москве как можно скорее, как Советы рассматривают ситуацию. Следует ли Чехословакии воевать или капитулировать?

Александровский даже не отправил этот срочный вопрос Бенеша в Москву. В 10.30, не делая ничего в течение часа, советский посол поехал в Президентский Замок на своем черном лимузине «Паккард», чтобы выяснить, что происходит. С Бенешем он не встретился, но собрал фрагменты информации от его сотрудников… Заседание правительства закончилось в полдень, и только за 15 минут до этого советское посольство отправило в Москву тот критический вопрос, полученный в 09.30. В полдень Александровский еще был в Замке.

В 12.20 из Чехословацкого посольства в Москве сообщили, что «новостей нет», и через десять минут министр иностранных дел Крофта формально объявил Ньютону и Де Ла Круа (послы Великобритании и Франции. – М. С.), что Чехословакия принимает Мюнхенский диктат. Советское посольство отправило вторую за этот день телеграмму в Москву в 13.40, сообщая Кремлю, что Бенеш принял условия Мюнхенского соглашения…

Только в ночь на 3 октября 1938 г. Президент Бенеш получил телеграмму от Фирлингера из Москвы. В ней говорилось, что Кремль критикует решение Чехословацкого правительства капитулировать и что Советский Союз пришел бы на помощь Чехословакии «при любых обстоятельствах». Это сообщение было получено и расшифровано в МИДе Чехословакии в 02.00 3 октября, то есть через 61 час после того как Прага приняла Мюнхенский диктат и как минимум через 36 часов после отхода Чехословацкой армии с укрепленной линии на границе… После того как все было сказано и сделано, Прага получила от Москвы выражения платонической симпатии, тщательно спланированные по времени…»

Строго говоря, между Москвой и Прагой был еще один, не вполне официальный, но теоретически вполне действенный канал связи – товарищ Клемент Готвальд, секретарь Исполкома Коминтерна и по совместительству лидер вполне легальной, представленной в парламенте Компартии Чехословакии. К счастью, в демократической стране встречи президента с лидерами политических партий фиксировались, содержание переговоров протоколировалось. Как выяснил И. Люкеш, в течение рокового сентября 1938 года Готвальд встречался с Бенешем трижды.

Первая встреча состоялась 17 сентября, и на ней вопрос о советской помощи не обсуждался вовсе. 19 сентября состоялся очень интересный разговор: Бенеш поинтересовался, не может ли Готвальд сказать ему что-либо новое об отношении Советского Союза к кризису, но в ответ на это лидер Компартии посоветовал президенту связаться с Кремлем самостоятельно. Третья встреча произошла в 14.00 30 сентября, через полтора часа после того, как Чехословакия приняла мюнхенский диктат и обсуждать стало уже нечего. На этот раз Готвальд «рвал и метал», гневно осуждал капитуляцию и капитулянтов, но про готовность Советского Союза защитить Чехословакию вопреки решению Франции он не произнес ни слова…

Мюнхен – первая попытка

В последних строках этих заметок остается вернуться к вопросу, сформулированному ранее: почему замысел Сталина провалился в сентябре 38-го, но блестяще реализовался в сентябре 39-го?

Нетрудно заметить, что в 1938 году главной «точкой приложения усилий» Москвы была малая страна, потенциальный участник локального конфликта – Чехословакия. Именно ее руководство стало объектом целенаправленной дезинформации, именно Прагу (а не Париж или Лондон) попытались спровоцировать на принятие максимально жесткой, бескомпромиссной линии поведения. Однако оставленные Сталиным без должного внимания Чемберлен и Даладье успели «соскочить с поезда, идущего под откос» раньше, чем на германо-чешской границе прозвучали первые орудийные залпы.

Во второй раз Сталин действовал по-другому, да и обстановка была уже совершенно другой! После 15 марта 1939 года (день, когда германские войска, разорвав в клочья «мюнхенское соглашение», вошли в Прагу) Чемберлен и Даладье оказались в глазах всего мира парой провинциальных дурачков, которых раздел до нитки привокзальный «наперсточник». Вся коминтерновская рать, вся «прогрессивная интеллигенция», возбужденные толпы «демократической общественности» наперебой требовали от Лондона и Парижа порвать с политикой «умиротворения агрессора». Теперь у них просто не оставалось другого выбора, как идти на конфронтацию с Гитлером, а для этого обманывать себя иллюзорной возможностью союза со Сталиным.

Дальнейшее известно. Западные союзники дали официальные гарантии Польше, Сталин умело «дожал» Гитлера угрозой создания тройственного (Англия, Франция, СССР) антигерманского союза, затем взял в качестве «отступного» половину Восточной Европы и скромно отошел в сторонку, оставив англо-французский блок наедине с его судьбой…



1. Как и в большинстве подобных ситуаций, указать точные цифры невозможно в принципе: представители меньшинства всегда говорят о наличии большого числа беженцев, которых притеснения со стороны большинства вынудили бежать из родных мест, и людей, которые были вынуждены «записаться под другой национальностью».

2. Судеты – это географический термин, название горного массива, расположенного на севере Чехии, на границе с Силезией. Большая часть населения этого района состояла из немцев, позднее этот термин – «судетские немцы» – стал использоваться применительно ко всему немецкому населению довоенной Чехословакии. Если же говорить об отторгнутых по решению Мюнхенской конференции территориях, то они включали в себя не только Судеты, но и район Рудных гор (северо-запад Чехии) и Богемских гор (юго-запад Чехии).

3. В. В. Марьина. «Советский Союз и Чехо-Словацкий вопрос во время Второй мировой войны». М., «Индрик», 2007, кн. 1, стр. 27

4. Чешский историк И. Пфафф в своей изданной в Праге в 1993 году книге «Советская измена» (Sovetska Zrada) утверждает, что в сентябре 1938 года в ходе неофициальных встреч глав внешнеполитических ведомств СССР и Румынии (Литвинова и Комнена) была достигнута принципиальная договоренность о проходе советских войск в Словакию через территорию Румынии и предоставлении «воздушного коридора» для пролета авиации; при существующей поныне закрытости российских архивов ни подтвердить, ни опровергнуть это сообщение советскими документами не удалось

5. После распада Австро-Венгрии вопрос о принадлежности клочка территории Силезии в районе города Тешина стал предметом острого противостояния между новорожденной Чехословакией и Польшей; дважды (в январе 1919-го и в мае 1920 года) конфликт переходил в форму вооруженного столкновения. От проведения плебисцита на спорной территории правительство Чехословакии отказалось. В конечном итоге решением Высшего военного совета Антанты Тешин с прилегающей территорией сохранили за Чехословакией

Марк Солонин
Газета «Военно-промышленный курьер»
№ 8 (374) за 2 марта 2011, № 9 (375) за 9 марта 2011, № 10 (376) за 16 марта 2011.

Комментарии: 0