Scisne?

Часть II. Появление авраамического монотеизма / Эволюция Бога: Бог глазами Библии, Корана и науки

Роберт Райт

Комментарии: 1
<<< |1|2|3|4|5|6|7|8|…|13| >>>

Часть II. Появление авраамического монотеизма

«Ибо кто на небесах сравнится с Господом? кто между сынами Божиими уподобится Господу? Страшен Бог в великом сонме святых, страшен Он для всех окружающих его».
(Пс 88:7-8)
«Нет иного Бога кроме Меня, — Бога праведного и спасающего нет кроме Меня. Ко Мне обратитесь, и будете спасены, все концы земли; ибо Я Бог, и нет иного. Мною клянусь: из уст Моих исходит правда, слово неизменное, что предо Мною преклонится всякое колено, Мною будет клясться всякий язык».
(Ис 45:21-23)

Глава 5. Политеизм, религия Древнего Израиля

• Бог во плоти • «Отрытые» библейские предания • Кем был Яхве до того, как стал Яхве? • Утрачено при переводе • Сексуальная жизнь Яхве (и другие мифы) • Перекрестное опыление

В Еврейской Библии — той, которую христиане называют Ветхим Заветом, — сохранилось упоминание о знаменательном событии, случившемся с пророком Илией на горе Синай. Бог повелел ему встать там и ждать встречи с божественным. Затем поднялся «большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы перед Господом; но не в ветре Господь. После ветра землетрясение, но не в землетрясении Господь. После землетрясения огонь; но не в огне Господь. После огня веяние тихого ветра»[290]. Последние несколько слов — «веяние тихого ветра» — иногда переводят как «негромкий голос». Так или иначе, суть ясна: еврейский бог Яхве при всех атмосферных явлениях, окружающих его, неуловим.

На этот эпизод из Третьей книги Царств часто ссылаются как на важную веху в истории религии. В «первобытном» политеизме силы природы подчинены богам или условно отождествляются с ними. Но в монотеизме, который формировался на Ближнем Востоке, дистанция между природой и божественным увеличилась. «В отличие от языческих богов, Яхве присутствовал не только в любой из сил природы, но и во всем остальном», — писала Карен Армстронг в своей книге «История Бога» о кульминации впечатлений Илии[291].

Самый известный из языческих богов Библии — Ваал (Баал), которому поклонялись нещадно осмеянные жители земли Ханаанской, а порой и впавшие в заблуждение израильтяне, сбившиеся с пути поклонения Яхве. Как бога плодородия Ваала иногда называли повелителем дождя и росы[292]. В отличие от него, Яхве не повелевал ничем конкретным, но при этом властвовал над всем; он был единственным источником сил природы, но не опускался до мелочной опеки, действуя как председатель правления и в то же время как исполнительный директор.

Богов такого рода часто называют более современными, нежели языческие, подобные Ваалу, более совместимыми с научным мировоззрением. В конце концов, поиски механистических законов природы не имели смысла, если, как верили язычники во времена Илии, природу одушевляли разнообразные боги, настроения которых постоянно менялись. Для научных принципов оставалось больше места, если бог был всего один, восседающий где-то над схваткой, способный в отдельных случаях вмешаться, но, как правило, находящийся выше Вселенной, в которой действуют постоянные законы.

«Трансцендентный» — вот термин, которым одни специалисты пользуются при описании этого бога, в то время как другие предпочитают выражения «отчужденный» и «сокрытый»[293]. Во всяком случае, этот бог, менее очевидный, чем языческие, был более могущественным. Как писал библеист Йехезкель Кауфман в своем фундаментальном восьмитомном труде «История израильской веры», «Яхве не живет в процессах природы; он ими управляет»[294].

Кауфман, работавший в середине XX века, воспринимал эту и другие характерные черты Яхве как свидетельство того, что характер иудейского бога был скорее революционным, чем эволюционным. Ученый отвергал идею, согласно которой израильская религия была «естественным продуктом религиозной атмосферы» на Ближнем Востоке. Скорее, религия Яхве являлась «подлинным творением израильского народа. Она радикально отличалась от любой веры, когда-либо известной языческому миру»[295].

Мы еще вернемся к вопросу о том, действительно ли Яхве обрел форму в столь поразительной изоляции и действительно ли это произошло так давно, как утверждают Кауфман и другие традиционалисты. А пока важно подчеркнуть: каким бы «современным» ни был этот «трансцендентный» бог, Яхве времен Илии еще не обладал свойством, которое многие называли бы нынешней нравственной восприимчивостью. Например, он не отличался терпимостью к альтернативной теологии. В эпизоде из 3 Цар Бог голосом, подобным «веянию тихого ветра», разъясняет Илии, как умертвить всех приверженцев Ваала в округе. Затем, в следующей главе, после того, как сирияне усомнились во власти иудейского бога, Яхве противопоставляет их сомнениям 127 тысяч пораженных сириян[296]. Даже если этот бог говорит негромко, палка у него увесистая.

ДАЖЕ ЕСЛИ ЯХВЕ ГОВОРИТ НЕГРОМКО, ПАЛКА У НЕГО УВЕСИСТАЯ

Безусловно, это распространенная претензия к монотеизму, возникшему на Ближнем Востоке, заключается в том, что его теология породила воинствующую нетерпимость. Кое-кто даже считает ее неотъемлемым свойством монотеизма; в то время как политеизм оставляет простор для признания богов других народов, у ревностных монотеистов, согласно этим обвинениям, аллергия на мирное сосуществование.

Если это верно, то чрезвычайно плачевно. Христиане и мусульмане, подобно иудеям, прослеживают происхождение своего бога до того самого бога, который, согласно Библии, явился Аврааму во II тысячелетии до н. э. У всех трех авраамических религий насчитывается более трех миллиардов приверженцев — чуть больше половины населения планеты. И хотя все три группы претендуют на одно и то же родословие своего бога, представители каждой из них не всегда считают представителей остальных поклоняющимися тому же самому богу. Эти представления, по-видимому, способствовали известной доле конфликтов «Яхве против Яхве» (крестовые походы, джихады и т. п.), которые лишь подкрепили репутацию авраамического монотеизма как воинствующего и нетерпимого.

Но так ли это? Действительно ли склонность к насилию присуща авраамическому богу? Есть ли в этом боге — или в монотеизме в целом — что-то такое, что веками благоприятствовало кровопролитию? Чтобы ответить на этот вопрос, прежде всего надо выяснить, как формировался характер авраамического бога.

Можно возразить, что эта задача невыполнима. Если вы, как и я, выросли, приобретая представления о священном писании в воскресной школе, значит, привыкли думать, что Бог вообще не «формировался». Он изначально был полностью сформирован и придал форму всему остальному. По крайней мере, так гласит Библия. Более того, авторитетные специалисты, в том числе Йехезкель Кауфман и те, на кого он оказал влияние, изучили Библию и пришли к столь же поразительному выводу о рождении Яхве[297].

Однако на самом деле библейская история выглядит иначе, по крайней мере, если рассматривать ее целиком. Тем, кто внимательно читает Еврейскую Библию, она повествует о боге в состоянии эволюции, о боге, характер которого кардинально меняется с начала до конца изложения.

Если же вы хотите выяснить, как разворачивается сюжет этой истории, то столкнетесь с проблемой. Нельзя просто начать чтение с первой главы Бытия и мало-помалу продвигаться дальше, в ожидании, что Бог будет эволюционировать. Первая глава Книги Бытия почти наверняка написана позднее второй главы, причем другим автором[298]. Еврейская Библия обретала форму постепенно, в течение долгих веков, и порядок, в котором были написаны ее тексты, не соответствует порядку, в котором они расставлены ныне. К счастью, библеистика в некоторых случаях дает нам достаточно полное представление о том, как следуют друг за другом тексты. Эти сведения о порядке появления — своего рода «ключ к шифру», который дает нам возможность увидеть в противном случае скрытый процесс развития Бога.

Между тем археология дополнила этот ключ эффективными интерпретационными инструментами. В начале XX века один сирийский крестьянин во время пахоты обнаружил руины древнего ханаанского города Угарит. Поставив перед собой задачу изучить угаритский язык, ученые приступили к раскопкам в поисках угаритских текстов. Эти тексты наряду с другими следами ханаанской культуры были обнаружены сравнительно недавно; они позволили составить представление о том, отсутствие чего бросается в глаза в древнееврейских писаниях: как выглядело происходящее с точки зрения жителей Ханаана, поклоняющихся Ваалу[299]. А в последние несколько десятилетий археологи получили возможность проверить историю в том виде, в каком она изложена в Библии. Раскопки на территории Израиля пролили свет на его историю, иногда в ущерб библейскому изложению.

Если обобщить все это — прочтение ханаанских текстов, выборочную «расшифровку» библейских, новые сведения археологов об истории Израиля — нам предстанет совершенно новый образ авраамического бога. Этот образ, с одной стороны, снимает с авраамического монотеизма самые тяжкие обвинения, а с другой, оспаривает стандартную основу монотеистической веры. Авраамический бог представлен здесь зачастую в нелестном виде, вместе с тем мы видим, как он достигал зрелости, и находим все основания надеяться на дальнейшее развитие. И конечно, этот образ радикально отличается от того, который принято рисовать в среднестатистической синагоге, церкви или мечети.

ОБРАЩЕНИЕ К ИСТОЧНИКАМ И НАУЧНЫЕ ОТКРЫТИЯ СОЗДАЮТ ОБРАЗ АВРААМИЧЕСКОГО БОГА, КОТОРЫЙ РАДИКАЛЬНО ОТЛИЧАЕТСЯ ОТ ТОГО, КОТОРЫЙ ПРИНЯТО РИСОВАТЬ В СРЕДНЕСТАТИСТИЧЕСКОЙ СИНАГОГЕ, ЦЕРКВИ ИЛИ МЕЧЕТИ

Бог во плоти

Прежде всего, хотя Яхве очутился «в отдалении» — далекий, даже трансцендентный Бог, чье присутствие почти незаметно — он вовсе не тот бог, который фигурирует в древнейших писаниях, фрагментах Библии, восходящих к последним векам II тысячелетия до н. э. В сущности, еще в I тысячелетии до н. э., когда форму обрела почти вся, если не вся, Книга Бытия, Бог принимал деятельное участие в происходящем. Он лично «насадил» рай в Едеме, он «сделал одежды кожаные», чтобы одеть Адама и Еву. А если бы он, бесплотный, находился где-то над планетой, все перечисленное ему не понадобилось бы. Вкусив запретного плода, Адам и Ева, согласно Бытию, «услышали голос Господа Бога, ходящего в раю во время прохлады дня; и скрылся Адам и жена его от лица Господа Бога между деревьями рая». Выбранная стратегия, игра в прятки, выглядит наивно, будучи примененной против всеведущего Бога, известного нам сегодня, но в то время он, скорее всего, еще не был всеведущим. Ибо «воззвал Господь Бог к Адаму и сказал ему: где ты?»[300]

Словом, в этот момент Яхве поразительно похож на «примитивных» богов из сообществ охотников-собирателей и вождеств: поразительно человечный, не лишенный, конечно, сверхъестественных, но не безграничных возможностей.

Может показаться странным, что Бог, создавший всю Вселенную, ограничен в своих возможностях. Однако неясно, действительно ли Вселенную сотворил именно Бог, «ходящий в раю». Да, он создал небо и землю, создал людей (из праха). Но фрагмент с сотворением звезд, луны, солнца и самого света, фрагмент из первой главы Бытия, по-видимому, был добавлен позднее. А в начале, насколько мы можем судить, Яхве еще не являлся космическим творцом.

Обратившись к стихам, которые большинство исследователей считает древнейшими фрагментами Библии, мы не встретим в них упоминания о сотворении Богом чего-либо. Видимо, ему интереснее разрушать, он прежде всего бог-воин[301]. А в эпизоде, который кое-кто считает самым древним из всех, Исх 15, Яхве восхваляют за то, что он ввергнул египетское войско в Чермное море. Этот фрагмент начинается словами: «Пою Господу, ибо Он высоко превознесся; коня и всадника его ввергнул в море… Господь муж брани»[302].

Если в начале своего существования Яхве был богом-воином, а не исполнительным директором и тем более не председателем правления, то кто же управлял вселенной? Видимо, в ответе должны упоминаться другие боги. В то время еще преобладал политеизм. Речь здесь не о том, что некоторые израильтяне поклонялись другим богам, отличным от Яхве; это давным-давно стало ясно даже тем, кто читает Библию лишь изредка. (Во многих случаях линию библейских сюжетов можно изложить следующим образом: израильтяне попались на крючок к другим богам, Яхве покарал их, израильтяне исправились, но лишь для того, чтобы снова изменить Яхве, быть наказанными, и так далее.) Скорее, речь о том, что даже израильтяне, которые не поклонялись другим богам, кроме Яхве, тем не менее верили в их существование. Древние заверения в преданности Яхве не называют его единственным богом — только лучшим для израильтян, тем, кому следует поклоняться. В древнем гимне Яхве, «мужу брани», ставится вопрос: «Кто, как Ты, Господи, между богами?»[303] И действительно, в Библии иногда как ни в чем не бывало упоминаются другие боги. Например, в Книге Чисел, где говорится о победе над моавитянами, упоминается, что по вине их бога Хамоса «разбежались сыновья его, и дочери его сделались пленницами»[304].

А когда в Библии не упоминается о существовании других богов, это существование может просто подразумеваться. Священное писание предупреждает израильтян, чтобы они «не служили другим богам и не поклонялись им», не то «возгорится на вас гнев Господень»[305]. Разве стали бы авторы Библии и здесь, и в других отрывках отговаривать от «служения» другим богам, если бы этих богов даже не существовало? Разве называл бы себя Яхве «Богом ревнителем», если бы ему было не к кому ревновать? По-видимому, сам Бог в начале своего существования не был монотеистом. Даже самое известное из требований Бога — «да не будет у тебя других богов перед лицем Моим», как он выражается в Исходе, — едва ли исключает существование прочих богов[306].

Иначе говоря, до того, как израильская религия стала отрицать существование любых других богов, кроме Яхве, оно прошла этап признания их существования, но осуждала поклонение им (по крайней мере, со стороны израильтян, а если Хамосу хотели поклоняться моавитяне, это их дело)[307]. Строго говоря, израильская религия достигла монотеизма только после периода «монолатрии» — исключительного поклонения одному богу, при котором не отрицается существование других.

ДО ТОГО, КАК ИЗРАИЛЬСКАЯ РЕЛИГИЯ СТАЛА ОТРИЦАТЬ СУЩЕСТВОВАНИЕ ЛЮБЫХ ДРУГИХ БОГОВ, КРОМЕ ЯХВЕ, ОНА ПРОШЛА ЭТАП ПРИЗНАНИЯ ИХ СУЩЕСТВОВАНИЯ, НО ОСУЖДАЛА ПОКЛОНЕНИЕ ИМ

С этим соглашается большинство библеистов, в том числе верующие иудеи и христиане. Но ситуация становится менее однозначной, если предположить, что в течение длительного периода даже «монолатрия» была слишком сильным словом для господствующего израильского учения — в то время далеко не все боги, отличающиеся от Яхве, считались чуждым олицетворением зла, а Яхве занимал уютное место в израильском пантеоне, действуя наряду с другими богами.

Внимательно читая писание, вы наверняка заметите отсылки к этому времени. Общеизвестны библейские слова, что Бог «сотворил человека по образу Своему», но это не слова Яхве. Когда же в предыдущем стихе цитируют самого Яхве, он говорит: «Сотворим человека по образу Нашему, по подобию»[308]. А потом, когда Адам вкусил запретного плода, Яхве объявляет: «Вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло». Когда люди начинают строить Вавилонскую башню высотой до неба, а Яхве выбирает упреждающее вмешательство, он говорит: «Сойдем же, и смешаем там язык их так, чтобы один не понимал речи другого»[309].

Один из нас? Кто такие эти «мы»? Если обратиться с этим вопросом к какому-нибудь иудейскому или христианскому священнику, можно услышать в ответ «ангелы» или «небесное воинство, армия Бога». Иными словами, Яхве могли сопровождать другие существа — сверхъестественные, но не причисленные к богам[310]. Библия утверждает обратное. В ней содержится несколько упоминаний о «совете богов», над которым на престоле восседает Бог, а остальные места, по-видимому, заняты вовсе не ангелами. В Пс 81 сказано: «Бог стал в сонме богов; среди богов произнес суд». И сам Бог, несколькими стихами далее обращаясь к остальным, составляющим этот сонм, говорит: «Вы — боги»[311].

Многие библейские упоминания о существовании разных богов в том или ином смысле поразительны. Ибо хотя Библия составлялась на протяжении многих веков, ее древнейшие фрагменты прошли через руки редакторов последующих времен, решавших, какие книги и стихи сохранить, а какие изъять, и явно были предубеждены против политеизма. Так что намеки на израильский политеизм, сохранившиеся в Библии, являются, вероятно, как предположил исследователь Марк Смит в книге «Истоки библейского монотеизма», «лишь верхушкой айсберга»[312].

Как же выглядел этот айсберг, полномасштабный политеизм Древнего Израиля? Как именно он истаял, уступив место монотеизму, оказавшему столь заметное влияние на мир? Пришло время обратиться к археологии. В минувшем веке артефакты, найденные в Святой Земле, внесли ясность в библейскую историю. По сути дела, «внесли ясность» — это эвфемизм. История в библейском изложении в некоторых случаях была перечеркнута фактами, почерпнутыми из земли.

«Отрытые» библейские предания

Стандартная библейская версия древней истории Израиля проста: израильтяне спаслись из египетского плена и рабства, скитались по пустыне и наконец прибыли в землю обетованную, Ханаан. Местные жители, хананеи, — нечестивый, обреченный народ, не имеющий отношения к правильной теологии и, следовательно, к истории. Израильтяне, нагрянув, завоевывают с помощью Яхве город Иерихон, а затем поступают таким же образом с другими хананейскими городами. Для хананеев это уже слишком: как сказано в книге Иисуса Навина, «и поразил Иисус всю землю нагорную и полуденную, и низменные места, и землю, лежащую у гор, и всех царей их; никого не оставил, кто уцелел бы, и все дышащее предал заклятию, как повелел Господь, Бог Израилев»[313]. Такой сценарий в точности соответствует взглядам Йехезкеля Кауфмана и других ученых, отказывающих израильской религии в органическом процессе развития в соответствии с местными условиями. Чем непреклоннее и стремительнее завоевание Израилем Ханаана, тем меньше шансов сохранить местную культуру.

Поначалу современная археология была вроде бы на стороне Кауфмана. Его современник Уильям Фоксуэлл Олбрайт, которого иногда называют основателем библейской археологии, именно так и полагал. В своей книге «От каменного века до христианства», опубликованной в 1940 году, он писал, что артефакты, найденные при раскопках в Святой Земле, отчетливо свидетельствуют: израильтяне пришли в Ханаан из Египта и «не теряя времени продолжали разрушать и захватывать хананейские города по всей стране», быстро заменяя местное язычество принципиально иным яхвизмом[314].

С точки зрения Олбрайта, это было хорошо, потому что в противном случае хананейское язычество «почти неизбежно подавило бы яхвистские нормы до состояния, в котором восстановление невозможно». Вместо этого «хананеи с их разнузданным поклонением природе, культом плодородия в виде змеевидных символов и чувственной наготы, с их чудовищной мифологией, сменились Израилем с его пасторальной простотой и чистотой жизни, с возвышенным монотеизмом и строгим нравственным кодексом»[315].

Наличие местного эволюционного влияния Олбрайт допускал в большей мере, чем Кауфман[316]. Тем не менее он подчеркивал, что «раскопки подтверждают гипотезу внезапного перехода» от хананейской культуры в том виде, в каком ее впервые увидели израильтяне, к культуре, созданной ими в Палестине ближе к концу II тысячелетия до н. э.[317]

Олбрайт был набожным христианином, Кауфман — набожным иудеем: возможно, эти факты связаны с их взглядами на израильскую историю. Так или иначе теперь этим взглядам недостает обоснованности. Последние десятилетия археологических исследований, в том числе мучительно медленных раскопок различных городов, предположительно завоеванных израильтянами, так и не выявили признаков насильственного захвата. Не нашлось даже существенных свидетельств более медленного и мирного притока пустынных странников и постепенного вытеснения хананеев израильтянами. По сути дела, создается все более отчетливое впечатление, что израильтяне и были хананеями. Археологи-библеисты яростно оспаривают это, но как заметил один из них, Уильям Девер, по одному вопросу они уже пришли к согласию: израильтяне, первыми обосновавшиеся в нагорьях Ханаана, «были не захватчиками-чужестранцами, а преимущественно выходцами откуда-то из ханаанского сообщества… Остается ответить лишь на один вопрос — откуда именно из Ханаана»[318].

Вероятно, самая интригующая теория превращения хананеев в израильтян исходит от археолога-иконоборца Израиля Финкельштейна, участвовавшего в раскопках многих мест Святой Земли[319]. В его теории сохраняются библейские представления о том, что из кочевников-скотоводов израильтяне превратились в оседлых земледельцев, но от остальных библейских подробностей не остается ровным счетом ничего.

Финкельштейн указывает, что в XII веке до н. э., при смене бронзового века железным, по всему Ближнему Востоку наблюдался политический и экономический упадок и даже крах. Это не предвещало ничего хорошего для любых ханаанских кочевников-скотоводов, существующих в тесном симбиозе с привыкшими выменивать мясо на зерно земледельцами ханаанских деревень и городов. Лишившись своих рынков сбыта, скотоводы, возможно, были вынуждены отказаться от кочевого образа жизни, осесть и самостоятельно выращивать сельскохозяйственные культуры, и в то же время по-прежнему держать скот.

В хаосе переходного периода, отмечает Финкельштейн, в прежде безлюдной холмистой местности Центрального Ханаана наблюдался волнообразный рост новых поселений. Эти поселения в плане имели овальную форму, — ту самую, в которой ближневосточные овцеводы испокон веков располагали свои шатры, а между ними, в подобие загона, на ночь сгоняли скот. Только в поселениях вместо шатров ставили простые дома, обнесенные стенами, и, в отличие от кочевников-скотоводов, поселенцы располагали примитивными орудиями для обработки земли. Видимо, они быстро перешли от кочевой к оседлой жизни и начали выращивать не только скот, но и сельскохозяйственные культуры.

В переходный период от бронзового к железному веку новые поселения возникали далеко за пределами земли, которая в конце концов стала Израилем, — на территориях, которые в Библии называются Моав, Аммон и Едом. Но, как отмечает Филькенштейн, есть одно отличие: в израильских поселениях не обнаружено признаков разведения свиней. По крайней мере, в одной подробности Библия точна: древним израильтянам было запрещено есть свинину. Эта полоса деревень, где не разводили свиней, — древнейшее археологическое свидетельство существования в Ханаане группы людей, которых можно назвать израильтянами.

ПОЛОСА ДЕРЕВЕНЬ, ГДЕ НЕ РАЗВОДИЛИ СВИНЕЙ, — ДРЕВНЕЙШЕЕ АРХЕОЛОГИЧЕСКОЕ СВИДЕТЕЛЬСТВО СУЩЕСТВОВАНИЯ В ХАНААНЕ ГРУППЫ ЛЮДЕЙ, КОТОРЫХ МОЖНО НАЗВАТЬ ИЗРАИЛЬТЯНАМИ

Значит, согласно теории Финкельштейна, ситуация была прямо противоположна описанной в Библии. Ближе к концу II тысячелетия до н. э. в Ханаане действительно отмечался социальный упадок, однако он был причиной появления израильтян, а не его результатом. А что касается Моисея, который вызволил евреев из рабства — «массового исхода из Египта не наблюдалось», пишет Финкельштейн[320].

Теория Финкельштейна не получила всеобщего одобрения[321]. Так, некоторые исследователи считали, что древние израильтяне мигрировали в гористую местность из ханаанских деревень и городов, а не просто осели на земле, по которой долгое время кочевали. И даже если большинство древних израильтян вело свой род от хананеев, они могли принять к себе изгнанников из Египта (базовая модель Финкельштейна не исключает такой возможности). Тем не менее теперь уже ясно, что история, изложенная в Книге Иисуса Навина — о мгновенной замене ханаанской культуры израильской — неверна[322]. Спустя долгое время после появления первых весомых свидетельств существования явных израильтян контакты с культурой хананеев по-прежнему были повсеместными. Различные сведения, в том числе об отсутствии укреплений и вооружения в древних деревнях, говорят о том, что эти контакты зачастую были мирными[323]. Собственно, одно из таких древних израильских поселений свидетельствует о культурной преемственности между Ханааном и Израилем, которую Кауфман и Олбрайт свели до минимума. В этом поселении найден бронзовый бык, точно такой же, как идол хананеев, внушавший отвращение библейским приверженцам Яхве[324].

Разумеется, ни для Кауфмана, ни для Олбрайта не стало бы новостью то, что израильтяне иногда поклонялись хананейским идолам. В Библии неоднократно упоминается о том, что именно так они и поступали, и расплачивались за это. Но согласно распространенному толкованию библейских историй, эти эпизоды — временное отступление от истинной древней веры, отклонение от монотеизма, который предшествовал появлению древнейших израильских деревень, так как его принес в Ханаан Моисей. И действительно, и Кауфман, и Олбрайт прослеживают историю монотеизма до времен Моисея, конца II тысячелетия до н. э.[325] Но некоторые историки-библеисты в настоящее время сомневаются даже в существовании Моисея, и практически никто уже не верит в достоверность библейских преданий о нем. Они записаны по прошествии тысячелетий после того, как произошли изложенные в них события, а отредактированы еще позднее, в некоторых случаях — монотеистами, предпочтительно готовыми скрыть их теологию, пользуясь высокими полномочиями.

Кем был Яхве до того, как стал Яхве?

Следовательно, если рассуждать объективно, нет причин полагать, что пришествие израильского монотеизма произошло где-либо помимо Ханаана после столетий погружения в культуру хананеев; нет причин сомневаться, что израильская религия — не что иное, как естественный продукт местной культуры, несмотря на утверждение обратного Кауфманом и Олбрайтом. Возможно даже, что Яхве, который в Библии тратит столько времени, сражаясь с ненавистными хананейскими богами за преданность израильтян, в начале своего существования был хананейским, а не привозным богом.

Проверка этой эволюционной гипотезы или, по крайней мере, первая из проверок — выяснение, проливает ли она свет на что-нибудь. Помогает ли она понять туманные эпизоды истории Яхве? Если в этом свете изучить рассеянные и загадочные библейские намеки на происхождение Яхве, покажутся ли они менее беспорядочными и более связными? Ответ утвердительный.

Обратимся к «сонму богов», который не соответствует основной линии библейского учения, тем не менее не один раз появляется в Библии[326]. Как мы уже видели, такие разные древние государства, как Египет и Китай, моделировали свои пантеоны, по крайней мере, отчасти по образцу правительственных структур. А в Месопотамии имелось даже совещательное собрание богов — «совет». Учитывая близость Месопотамии к Ханаану, наличие подобного собрания было бы неудивительным и в древних ханаанских традициях.

И действительно, именно его мы находим в Угарите, древнем городе на севере Ханаана, переведенные тексты из которого многое прояснили в израильской религии. Там в конце бронзового века и накануне рождения Израиля имеется совет богов. Бог, который чаще всего выступает в роли главы этого совета — бог по имени Эль (Илу), — отмечен примечательным сходством с Яхве[327]. Оба бога могучи, но чувствительны. Бога Эль воспринимали как «быка» и вместе с тем называли «добрым и милосердным»[328]. Подобно ему, Яхве, даже в раннем обличии бога-воина, был движим состраданием к израильтянам: его «милость» снискал «народ сей, который Ты избавил»[329]. Оба бога являются в сновидениях, становятся покровителями тех, кто видит эти сны, часто говорят устами пророков[330]. Оба — боги-творцы и отцы: Эль был «творцом всего живого» и «отцом людей»[331]. Как указывает Смит, Эль был «божественным отцом par excellence»[332].

Логично, что буквальное значение угаритского выражения, которым обозначался ханаанский «божественный совет» — «совет Эль». Несколько более удивительно другое: если вместо современных переводов Библии обратиться к оригинальному тексту, к Пс 81, где Бог стал «в сонме богов», то мы увидим фразу «адат Эль», что тоже можно перевести как «совет Эль»[333]. М-да.

И это лишь начало. Задавшись целью выяснить, что скрывается под словом «бог» в некоторых текстах Библии, мы обнаружим не «Яхве», а слово на древнееврейском «Эль». Поскольку ханаанский Эль появляется в исторических материалах раньше израильского бога Яхве, напрашивается вывод, что Яхве тем или иным образом возник из Эль, а может, даже в начале своего существования представлял собой переименованную версию Эль.

Существует причина противиться этому искушению по крайней мере поначалу: древнееврейское слово «Эль» подобно нашему «бог», оно может относиться как к божествам в целом («Гермес, древнегреческий бог»), так и к конкретному божеству (Богу с большой буквы). Разница в том, что древние иудеи не пользовались для пущей ясности верхним и нижним регистрами. Следовательно, нельзя сделать вывод, что всякий раз, когда мы видим, как на древнееврейском бога называют Эль, его имя действительно Эль.

Тем не менее в Библии есть несколько отрывков, где слово «Эль» применительно к иудейскому богу на самом деле выглядит уместно. Согласно Книге Бытия, Иаков «поставил там жертвенник; и призвал имя Господа Бога Израилева» (Эль-Элохе-Израэль). Эти слова можно было бы перевести как «бог, бог Израиля», но если первое слово «бог» не написано с большой буквы, выражение практически не имеет смысла: с таким успехом жертвенник мог быть посвящен «божеству, божеству Израиля»[334]. Иначе говоря, первый «бог» должен быть конкретным богом, а конкретный бог по имени Эль, известный нам в этой части мира, возглавлял пантеон севера Ханаана. (В некоторых переводах Быт на английский слова «Эль-Элохе-Израэль» без лишних колебаний переведены как «Эль, Бог Израиля».[335]) Если и эта связь между религией израильтян и Эль недостаточно тесна, обратитесь к самому слову «Израилев»[336]. В древние времена имена часто давали под вдохновением свыше, а имена, заканчивающиеся на «эль» (как Israel), обычно имели отношение к богу Эль.

Особенно интригующе выглядит появление слова «Эль» в выражении «Эль Шаддай», переданном на английский как «Бог всемогущий». Оказывается, «Всемогущий» — ошибка перевода; хотя точное значение слова «Шаддай» остается туманным, по всей видимости, оно относится к горам, а не к могуществу — но это уже другой разговор[337]. А в нашем случае примечательно употребление этого имени в главе 6 Книги Исхода, во время одной из бесед Моисея с Богом. Бог говорит: «Я Господь [Яхве]. Являлся Я Аврааму, Исааку и Иакову с именем: „Бог всемогущий“ [Эль Шаддай]; а с именем Моим: „Господь“ [Яхве] не открылся им». Сам Яхве объявляет, что в начале существования его звали Эль![338]

Разумеется, Яхве не уточняет, что начал жизнь как ханаанский бог Эль. В то время когда он говорил, израильтяне (в библейском изложении истории) еще не добрались до Ханаана. Однако это предание могло войти в историческое повествование Израиля гораздо позднее описанных событий. А если современная библеистика и преподносит нам единственный урок, то он заключается в следующем: библейские предания зачастую говорят о времени их создания больше, чем о времени, которое они якобы описывают.

БИБЛЕЙСКИЕ ПРЕДАНИЯ ЗАЧАСТУЮ ГОВОРЯТ О ВРЕМЕНИ ИХ СОЗДАНИЯ БОЛЬШЕ, ЧЕМ О ВРЕМЕНИ, КОТОРОЕ ОНИ ЯКОБЫ ОПИСЫВАЮТ

Так что же говорит Исх 6 о времени создания этого текста? Если уж творить историю своего бога, зачем пользоваться таким странным приемом, упоминая, что раньше он был известен под другим именем? Гипотез хоть отбавляй. Например: когда предпринимается попытка слить воедино две религиозные традиции; когда необходимо убедить две группы людей, одна из которых поклоняется богу по имени Яхве, а другая — богу по имени Эль, что на самом деле они чтят одного и того же бога[339].

Сторонники этой гипотезы иногда ссылаются на библейскую закономерность, известный акцент на которой был сделан исследователем XIX века Юлием Вельгаузеном. Согласно «документальной гипотезе» Вельгаузена, ранние этапы библейского повествования — от сотворения до времен Моисея — представлены в изложении преимущественно двух авторов (или двух групп авторов-единомышленников), тексты одной известны как Яхвист (или источник J), другой — как Элохист (или источник Е). В Элохисте иудейского бога называют Эль, или Элохим, отсюда и название, в Яхвисте он назван Яхве, а обозначение буквой J идет от написания «Яхве» на немецком, языке многих первопроходцев библеистики, в том числе и Вельгаузена.

«Документальная гипотеза» предполагает, что в некий момент израильской истории действительно существовали две географически обособленные традиции, которые требовалось примирить; для одной было характерно поклонение богу по имени Эль, для другой — поклонение богу по имени Яхве[340]. Приверженцы этого сценария считают, что автор(ы) Яхвиста жили на юге, в той части Израиля, которая называлась Иуда, а автор(ы) Элохиста — на севере, то есть неподалеку от земель, где процветало поклонение Эль[341].

Гипотеза Вельгаузена уже не пользуется почти всеобщим признанием, как в середине XX века[342], но общеизвестно, что в Библии есть ряд слов, обозначающих бога Израиля. И если иудейский бог действительно был результатом слияния — возможно, между одной группой, главным божеством которой был бог-творец по имени Эль, и другой, которая поклонялась богу-воину Яхве[343], — в этом обстоятельстве нет ничего нового. Как мы уже убедились, в Древнем мире происходило немало политически целесообразных теологических слияний. Чаще всего катализатором становились взаимовыгодные отношения двух сторон. А именно: обе стороны считали, что сотрудничество и даже объединение принесет им больше пользы, чем конфликт.

Безусловно, в Библии присутствуют указания на объединение ранее разобщенных групп. Израиль в конце II тысячелетия до н. э., до того, как он превратился в сообщество уровня государства, дополненное правителем, описан в ней как конфедерация двенадцати колен. Но в самом раннем списке колен, представленном в Библии, некоторых из этих двенадцати нет. Отсутствующие колена относятся к южным; по-видимому, колена, составлявшие Израиль в этот ранний период, были северными ханаанскими, где наиболее вероятно поклонение Эль[344]. Отсюда, вероятно, и название «Израиль».

Возможно, объединение колен Израилевых нашло неясное отражение в повествовании о патриархах — Аврааме, родившем Исаака, который родил Иакова. Лишь немногие исследователи считают это родословие точным, но почти все придают ему большое значение. Многие поддерживают тот или иной вариант теории, выдвинутой в 1930 году немецким ученым Мартином Нотом: патриархи некогда были сакральными подлинными или мифологическими предками разных колен; одно колено или группа колен считала своим отцом-основателем Авраама, другое — Исаака, третье — Иакова. Политическое объединение этих народов означало сплетение мифов об их основании в единый миф, и в этом процессе их предки образовали единую семью[345]. Это могло бы объяснить, почему некоторые предположительно ранние упоминания о родословии патриархов выглядят неполными. В одном стихе Второзакония Авраам, который отождествляется с такими южными городами, как Хеврон, не упоминается, в отличие от Иакова с севера[346].

Основу этой идеи — что Израиль каким-то образом объединился вокруг земель, где поклонялись Эль, а Яхве принял позднее, когда к нему присоединились южные колена — отчасти подкрепляют древнеегипетские надписи. Название «Израиль» появляется в исторических свидетельствах в 1219 году до н. э., на каменной плите, названной Стелой Мернептаха. Это слово относится к людям, а не к месту[347]. Но видимо, эти люди находились где-то в Ханаане, вероятно, в нагорьях Ефрема (Эфраима), северная часть которых в конце концов стала Израилем[348].

На стеле нет упоминаний о Яхве. Единственное упоминание о каком бы то ни было боге — слог «эль» в «Израиле». Пройдут века, прежде чем в текстах появятся и Израиль, и YHWH (древнее написание имени «Яхве», или Yahweh, появившееся еще до записи гласных в западносемитских языках). Однако интригует существование отдельных египетских упоминаний о Yhw еще до первого упоминания об Израиле[349]. Но в этом случае Yhw, по-видимому, не бог, а место. В древние времена места и боги порой носили одинаковые имена[350]. Более того, это место находилось где-то неподалеку от Едома, на юге Ханаана, словно указывая, что поклоняющиеся Яхве жители юга и вправду в конце концов объединились с поклоняющимися Эль жителями севера.

Этот фрагмент укладывается в общую головоломку и еще по одной причине. Полный текст надписи звучит как «Yhw [в] земле шасу»[351]. Словом «шасу» называли кочевников, имевших давнюю историю противоборства с Египтом, чего и следовало ожидать, поскольку этот антагонизм занимал центральное место в биографии их верховного бога. На одном древнеегипетском рельефе даже показано, как египетские воины ведут шасу, точно пленников[352].

В этом древнейшем упоминании об Израиле на Стеле Мернептаха Египет похваляется истреблением израильтян. (Израилева «семени нет»)[353]. Это свидетельствовало о существенной недооценке регенеративной способности Израиля, а если вернуться к теме разговора — подчеркивало политическую целесообразность объединения шасу и израильтян. Наличие общего врага — прекрасное начало дружеских отношений. (Или, пользуясь более техническими терминами, благодаря общему врагу дружеские отношения становятся более соответствующими игре с ненулевой суммой, так как внешняя угроза увеличивает взаимные преимущества внутреннего сотрудничества и обоюдные затраты на внутренние разногласия.) И этот конкретный общий враг, разумеется, способствовал созданию общего повествования о божественном избавлении от египетских мучений[354].

Утрачено при переводе

Этот момент в Исх 6 поражает внезапностью: Бог вдруг объявляет, что меняет имя и теперь зовется не «Бог всемогущий» («Эль Шаддай»), а «Господь» («Яхве»). Свершиться так стремительно теологическое слияние в принципе могло: в Древней Месопотамии (глава 4) Саргон своей властью переименовал Инанну в Иштар. Но в том случае силы не были равны даже приблизительно, Саргон только что одержал победу над приверженцами Инанны. Между тем археологические свидетельства сравнимого господства севера Израиля над югом к концу II тысячелетия до н. э. или в начале I тысячелетия отсутствуют. Если подобные свидетельства и есть, то они обычно указывают в другом направлении, позволяя предположить, что библейские тексты преувеличивают силы древних южан — и действительно, южные территории Израиля были, вероятно, наиболее слабыми в первые два века первого тысячелетия[355].

Так что если в начале I тысячелетия до н. э и наблюдалось некое смешение северной и южной религий, можно полагать, что оно было постепенным, а не внезапной заменой Эль на Яхве. Следует ожидать чего-то более похожего на взаимодействие шумерских городов-государств еще до Саргона, в III тысячелетии до н. э. Взаимодействие государств становилось все более тесным, их боги образовывали общий пантеон, верховный бог наиболее влиятельного города-государства занимал соизмеримо возвышенное место в этом пантеоне. В случае Древнего Израиля эти обстоятельства предполагали ранний период сосуществования Эль и Яхве. Если и вправду странствующие племена юга присоединились к изначально более сильной северной конфедерации, условия сосуществования были неравными: Яхве могли принять в пантеон Северного Ханаана, но не на высший уровень, не наравне с великим богом-творцом Эль.

В Библии действительно содержатся крупицы свидетельств того времени, но найти их непросто, так как на протяжении веков редакторы и переводчики Библии не прилагали особых стараний, чтобы сделать на них акцент. Скорее, наоборот. Возьмем, например, ничем особым не примечательный на первый взгляд стих из главы 32 Второзакония в том виде, в каком он приведен в Библии короля Якова, изданной в 1611 году:

Когда Всевышний давая уделы народам и расселял сынов человеческих, тогда поставил пределы народов по числу сынов Израилевых. Ибо часть Господа народ Его; Иаков наследственный удел Его[356].

Несмотря на некоторую туманность этого стиха, в нем, видимо, говорится, что Бог — названный Всевышним (Most High) в одной фразе и Господом (the Lord) в другой — каким-то образом разделил людей мира на группы, а затем наделил преимущественным правом собственности одну из групп, Иакова. Однако это толкование опирается на предположение, что и «Всевышний», и «Господь» имеют отношение к Яхве. Но имеют ли?

Второй термин, «Господь», — определенно имеет: это стандартный для Библии перевод исходного древнееврейского YHWH. Но может ли «Всевышний», Элион, относиться к Эль? Вполне; эти два слова появляются в Библии рядом — Эль Элион — более двух десятков раз. Такое предположение из возможного делает вероятным странная история, связанная с другим фрагментом того же стиха — выражением «сыны Израилевы».

В Библию короля Якова эта фраза попала из Масоретского текста — редакции Библии на древнееврейском, которая обрела форму в начале Средневековья, спустя более чем тысячелетие после написания Второзакония. Откуда она взялась в Масоретском тексте, самом древнем из сохранившихся тексте Еврейской Библии, — загадка. Этой фразы нет ни в одной из двух более ранних версий этого стиха, ныне имеющихся в нашем распоряжении: ни в написанных на древнееврейском Свитках Мертвого моря, ни в греческом варианте Септуагинты, дохристианского перевода Еврейской Библии.

Зачем кому-то из редакторов понадобилось выдумывать эту фразу? Неужели таким способом что-то скрыли?

Ряд ученых, с помощью Свитков Мертвого моря и Септуагинты реконструирующих аутентичную версию этого стиха, утверждает, что «сыны Израилевы» послужили заменой «сынов Эль»[357]. При таком восстановлении утраченного загадочный стих вдруг обретает смысл: Эль — самый верховный бог, Элион, — разделил народы мира на этнические группы и отдал по одной каждому из своих сынов. И Яхве, одному из этих сынов, достался народ Иакова. По-видимому, в тот момент истории Израиля (на давность этих событий ничто не указывает) Яхве был не Богом, а просто божеством — как и сыном Бога, одним из многих[358].

Так как же произошло повышение статуса Яхве? Как бог, поначалу предназначенный для низкой ступени пантеона, в конце концов слился с верховным богом Эль и даже в каком-то смысле потеснил его? Судя по другим примерам продвижения вверх по божественной иерархической лестнице в Древнем мире, одним из вероятных объяснений могло бы стать изменение в соотношении власти севера и власти юга Израиля, очага поклонения Эль и очага поклонения Яхве. Такой рост силы Южного Израиля вполне мог произойти в VIII веке до н. э. — и безусловно, приобрел более яркую форму ближе к концу века, когда, как мы увидим в следующей главе, север пал под натиском ассирийских завоевателей. Именно после сосредоточения сил на юге была написана большая часть текстов Еврейской Библии, поэтому у писцов с юга, приверженцев Яхве, появился шанс повысить его статус и принизить значимость северных, «Эль-центрических» взглядов[359].

Такой сценарий выглядит правдоподобно: Эль, могущественный бог севера, принимает Яхве на нижнюю ступень своего пантеона, позволяя странствующему народу Яхве вступить в политическую конфедерацию — Израиль — на правах младшего партнера народа Эль, и в конце концов с Израилем начинает ассоциироваться имя Яхве, а не Эль: по превратности судьбы народ Яхве становится более могущественным, а народ Эль — менее, и последний, в сущности, ждет катастрофа.

Но как бы правдоподобно ни выглядел этот сценарий, в нем есть недочеты. Например, если Иаков ассоциируется с севером, а значит, предположительно — с Эль еще до слияния Эль и Яхве, почему же тогда в этом стихе Второзакония Яхве является богом народа Иакова, хотя Эль, по-видимому, остается обособленным от Яхве на вершине пантеона? Разве Иаков вошел в круг Яхве не только после слияния Яхве и Эль? Возможно, никакая реконструкция древней истории Израиля не поможет дать убедительное объяснение всем противоречивым свидетельствам, в том числе описанию Яхве как сына Элиона в подлинной версии Втор 32 и слиянию Яхве и Эль Шаддай в Исх 6[360]. Как мы увидим в главе 8, решение может подсказать более поздняя история Израиля, события, произошедшие спустя долгое время после объединения колен и развития полноценного государства с правителем.

Но какой бы ни была на самом деле древняя история Яхве, одно мы можем сказать с уверенностью: редакторы и переводчики Библии иногда вносили в нее путаницу — видимо умышленно, в попытке скрыть свидетельства господствовавшего в древности политеизма[361].

РЕДАКТОРЫ И ПЕРЕВОДЧИКИ БИБЛИИ ИНОГДА ВНОСИЛИ В НЕЕ ПУТАНИЦУ — ВИДИМО УМЫШЛЕННО, В ПОПЫТКЕ СКРЫТЬ СВИДЕТЕЛЬСТВА ГОСПОДСТВОВАВШЕГО В ДРЕВНОСТИ ПОЛИТЕИЗМА

Сексуальная жизнь Яхве (и другие мифы)

Тем не менее зримых свидетельств осталось достаточно, чтобы осложнить задачу тем, кто якобы видит значительную и выраженную разницу между авраамическим богом и божествами, обретающимися по соседству. Например, довольно часто ссылаются на такое различие: если языческие боги ведут сексуальную жизнь, то Яхве — нет. «Бог Израиля, — как высказывался Кауфман, — не имеет сексуальных свойств и желаний»[362]. Действительно, в Библии нет восхвалений Яхве, сравнимых по характеру с угаритской похвальбой Ваала, совокупившегося с телкой 77 и даже 88 раз, или же с упоминанием о пенисе Эль, «протяженном как море»[363]. Это обстоятельство озадачивает: если Яхве в конце концов слился с Эль, а у Эль была сексуальная жизнь, почему же у Яхве после слияния она отсутствовала? И почему, если ставить вопрос конкретнее, Яхве не унаследовал супругу Эль, богиню Асират?

Может, и унаследовал. В Библии упоминается некая богиня по имени Ашера, имя которой, согласно давнему предположению исследователей, просто Асират в записи на древнееврейском[364]. Разумеется, библейские авторы не называют Ашеру женой Бога — к подобным теологическим мотивам они вообще стараются не обращаться — зато обливают презрением и ее, и израильтян, которые ей поклоняются. Но в конце XX века археологи обнаружили загадочные надписи, датированные примерно 800 годом до н. э. и относящиеся к двум разным местам раскопок на Ближнем Востоке. Эти надписи представляли собой благословение именем не только Яхве, но и «его Ашеры»[365]. Это уточнение «его» показывает в другом свете отрывок из 4 Цар, в котором сообщается, что ближе к концу VII века Ашера (Астарта) находилась в храме Яхве. Один жрец, неприязненно относившийся к политеизму, «вынес Астарту из дома Господня за Иерусалим, к потоку Кедрону, и сжег ее у потока Кедрона, и истер ее в прах, и бросил прах ее на кладбище общенародное»[366]. В следующей главе мы узнаем, насколько важную роль сыграл этот момент в эволюции монотеизма.

Вопрос о сексуальной жизни Яхве — компонент более обширного вопроса с высокими ставками: насколько мифологическим был Яхве? Не «мифическим», то есть не существовавшим, а относящимся к мифологии в той же мере, что и древнегреческие боги: существовали ли предания о впечатляющем общении Яхве с другими удивительными существами? Сражался ли он с другими богами или полубогами, водил ли дружбу с кем-нибудь в своем окружении? Был ли он героем сверхъестественной мыльной оперы?

Многие специалисты дают отрицательный ответ. И действительно, по мнению Кауфмана, «немифологический» характер Яхве составляет «сущность израильской религии» и ставит эту религию «особняком от всех форм язычества», в том числе, разумеется, и религии аборигенов Ханаана[367].

Есть и вдвойне прискорбная новость для тех, кто, подобно Кауфману, восхваляет Яхве как свидетельство решительного отступления от языческих мифов. Во-первых, по всем признакам отступление было не столь решительным: как и многие другие в истории религии, оно носило скорее эволюционный, нежели революционный характер. Во-вторых, если попытаться проследить эту эволюцию, мы увидим, что на генеалогическом древе Яхве растут еще более скандальные ветви, чем раннее слияние с ханаанским божеством Эль. Возможно, Яхве, даже унаследовав гены Эль, каким-то образом приобрел гены наиболее осуждаемого из всех ханаанских богов — Ваала.

Мифологичность Ваала не вызывает сомнений. Он воевал с богом моря Ямом (Йамму) и богом смерти Мотом (Муту). В одном угаритском тексте даже говорится, что он «сразил Лотана», семиглавого «дракона» или «змея»[368]. Все это к вопросу о мифологии!

Опять-таки Библия воздает должное подобным подвигам Яхве: «Ты сокрушил головы змиев в воде. Ты сокрушил голову левиафана»[369]. А древнееврейское слово «левиафан» — «левиатон» — это, насколько мы можем судить, форма Лотана; видимо, Яхве убил не просто многоглавых драконов, а того самого многоглавого дракона, с которым разделался Ваал. В той же главе Псалтири Яхве расторгает море[370]. А может, и Море: некоторые переводчики пишут это слово с большой буквы, подразумевая под ним «ям», древнееврейское имя бога моря, которого сокрушил Ваал[371]. Библия также обещает в Книге пророка Исайи, что благодаря Яхве «поглощена будет смерть навеки», а под «смертью» подразумевается еврейское имя Мота, бога смерти, с которым вел столь ожесточенную борьбу Ваал[372].

Так почему же в англоязычных переводах Библии значится не «Ям», а «море», и не «Мот», а «смерть»? В древнееврейском не было заглавных букв. Увидев слово «мавет» вне контекста, невозможно определить, то ли это имя собственное «Мот», то ли нарицательное существительное «смерть». Поэтому переводчикам Библии приходилось делать выбор, и, как правило, они выбирали нарицательные существительные. А нам остается только гадать о причинах этого выбора. Например, когда принималось решение о том, что «поглощал» Яхве — Мота или просто смерть: вряд ли можно считать простым совпадением то, что в ханаанской мифологии Мот был известен тем, что «глотал» людей в конце их жизни и таким образом отправлял в Шеол — загробный мир, или что Мот некогда поглотил соперника Яхве, Ваала[373].

УВИДЕВ ДРЕВНЕЕВРЕЙСКОЕ СЛОВО «МАВЕТ» ВНЕ КОНТЕКСТА, НЕВОЗМОЖНО ОПРЕДЕЛИТЬ, ТО ЛИ ЭТО ИМЯ СОБСТВЕННОЕ «МОТ», ТО ЛИ НАРИЦАТЕЛЬНОЕ СУЩЕСТВИТЕЛЬНОЕ «СМЕРТЬ». ПОЭТОМУ ПЕРЕВОДЧИКАМ БИБЛИИ ПРИХОДИЛОСЬ ДЕЛАТЬ ВЫБОР

Или возьмем озадачивающее библейское упоминание о гневе, которым Яхве воспылал на реки и его ярость на море[374]. Чем реки и море расстроили его? Как можно обвинять воду в том, что она течет? Разве не стали бы эти отрывки более вразумительными, если бы древнееврейские слова «реки» и «море» («нахар» и «ям») были переданы как Нахар и Ям — сверхъестественные существа, с которыми Ваал сражался столь типичным для мифологии образом?[375] (Вероятно, поддавшись укорам совести, переводчики NRSV нехотя признали такую возможность, сделав примечания мелким шрифтом: «или против Реки» и «или против Моря».) Аргументов в пользу мифологического перевода становится еще больше, если посмотреть, как сам Яхве появляется в этих отрывках. Он покоряет силы природы, мчась на колеснице («Ты с конями Твоими проложил путь по морю»). Он потрясает луком, внушает робость луне и солнцу «светом летающих стрел» своих и «сиянием сверкающих копьев»[376].

Два последних образа обычно воспринимают как описание молний[377], и здесь фигурирует еще один пример размывания границы между мифами язычников-хананеев и религией Древнего Израиля: Яхве не только сражается с теми же силами природы, что и Ваал, и приобретает в описании антропоморфные характеристики, как часто случалось с мифологическими богами: его описывают как мифологического бога того же самого типа, как и Ваал: бога грозы и бури. В Пс 28 Яхве — глас грома и молний: «Глас Господень над водами; Бог славы возгремел… Глас Господа высекает пламень огня»[378].

В 1936 году Г. Л. Гинзберг, преподаватель иудейской богословской семинарии, предположил, что эти стихи изначально представляли собой гимн Ваалу. Поначалу эксцентричная, теория Гинзберга распространялась в массах по мере того, как появлялись ее новые подтверждения. Так, один исследователь заменил в этом стихе все имена «Яхве» на «Ваал», и обнаружил, что количество аллитераций резко возросло[379].

Видный библеист Фрэнк Мур Кросс утверждал, что одно из ключевых событий Библии — переход Чермного моря — уходит корнями в мифологию Ваала[380]. Он отмечает, что в этом эпизоде, по сути дела, говорится о том, как море подчиняется воле Божьей — слабый отголосок победы Ваала в бою над Морем (Ям). Безусловно, мифический оттенок ощущается и в рассказе о событиях Исх 15. В этой главе (вероятно, написанной позднее) нет ничего подобного Исх 14, о которой идет речь в «Десяти заповедях» Сесила Б. Демилла; воды не просто величественно расступились по требованию Моисея, а затем вновь сомкнулись и потопили египтян. Скорее, тут явно и антропоморфно участвовал Бог, его господство над морем выглядит соразмерно ярким: «От дуновения Твоего расступились воды, влага стала, как стена»[381].

Но независимо от параллелей между эпизодом с Чермным морем и мифами о Ваале, между ними есть одно существенное отличие. Если действие мифов о Ваале происходит в сверхъестественном мире, то библейское повествование посвящено сугубо человеческой истории. Да, критическую роль в формировании этого повествования сыграло вмешательство свыше, но само действие происходило на земле. Как выражается Кросс, битвы Яхве, в отличие от типичных битв Ваала, «конкретизированы по времени и месту». «Мифический рисунок» заменен «эпическим»[382]. Отсюда и название этой авторитетной книги 1973 года — «Хананейский миф и иудейский эпос» (Canaanite Myth and Hebrew Epic).

Даже когда Яхве действует явно в мифологической манере — допустим, убивает многоглавого змея, — библейские упоминания мимолетны: единая сюжетная линия отсутствует. «Библия изобилует мифическими образами», — отмечает Марк С. Смит, однако «миф как нарратив» практически отсутствует[383]. Дефицит нарративного мифа Смит объясняет, помимо всего прочего, изьятием[384]. Он утверждает, что ближе к середине I тысячелетия до н. э. мифологические мотивы устарели; иудейские писания, созданные в то время, представляют Бога менее антропоморфным, чем ранее, а иногда как не имеющим формы[385]. Смит считает, что в этот период, когда к мифам относились неодобрительно, ранние тексты редактировали и корректировали; возможно, жрецы сочли свои представления о Яхве не согласующимися с ранними рассказами о его подвигах и решили «не сохранять их, тем самым, по сути дела, подвергая их цензуре»[386].

Но зачем было трудиться? Даже если миф вышел из моды, зачем понадобилось стирать память о его былой популярности? Вероятно, все дело в высоких теологических ставках. В конце концов, мифологические боги имели дело с другими могущественными богами, порой их воле перечили, а кто посмеет перечить Богу, если он один и всемогущ? Иными словами, мифология означала политеизм. Значит, вычеркивание из писаний ранних мифологических повествований могло быть частью более масштабного проекта: переписывания писаний, чтобы они подразумевали, что еще на заре существования израильской религии Яхве был всемогущим и достойным исключительного поклонения. (Марьо Кристина Аннета Корпель сравнила угаритские и библейские описания богов и обнаружила «поразительно» схожий язык с акцентом на «силу, честь, божественность и милосердие», в то время как «все, подразумевающее слабость, смирение или желание, исключено из Ветхого Завета».[387])

Эти мотивы могли бы объяснить, почему мифологические моменты определенного рода пережили редактирование. Не один раз сюжетная линия продолжается ровно настолько, чтобы указывать: если основа для политеизма и существовала когда-то, то теперь ее больше нет. В Пс 81 упомянутая выше сцена с «сонмом богов», среди которых Бог произносит суд, заканчивается тем, что Бог предсказывает смерть слушателей; или, согласно одной распространенной интерпретации, приговаривает их к смерти за провинности[388].

Подобно этому, встречи Яхве с богами Море и Река продолжаются лишь до тех пор, пока он не успевает мимоходом разделаться с этими докучливыми пережитками былого политеизма. Оставить в тексте эту часть наследия Ваала и приписать ее Яхве было безопасно с теологической точки зрения. А как же неудачи Ваала, например, то, что он «поглощен» Мотом, богом смерти? Подобное унижение не к лицу богу, достойному исключительного поклонения, и писания в отредактированном виде действительно не говорят о том, что Яхве унаследовал эту часть личности Ваала. Зато мы видим в Книге пророка Исайи обещание, что Яхве в конце концов «поглотит» Мота «навечно», — это явное утверждение превосходства Яхве не только над Мотом, но и над Ваалом[389].

Значит, редакторы середины I тысячелетия, по мнению Смита, способствовавшие демифологизации Библии, не были настроены на искоренение мифа как такового. И действительно, лишь позднее переводчики переделали «Море» в «море», «Реку» в «реку» и «Смерть» в «смерть». Скорее, врагом был миф, в котором значительные роли доставались богам помимо звезды спектакля. И поскольку нарратив вызывает интерес, только когда его результат неоднозначен — то есть когда могущественный персонаж в нем не один, — смерть подобных мотивов означала смерть истинного мифического повествования.

Переход от политеизма и мифического нарратива можно мельком увидеть отраженным в осколках мифов, уцелевших в Библии. В распространенном переводе один из стихов Книги пророка Аввакума гласит: «Бог грядет… от горы Фаран» и «пред лицем Его идет язва, а по стопам Его — жгучий ветер»[390] [в английском тексте вместо «жгучего ветра» — «мор» или «чума». — Прим. пер.]. Но древнееврейскими словами «язва» и «чума» называли богов язвы и чумы, Дебера и Решефа[391]. В ханаанском пантеоне оба были яростными разрушителями[392], но как отмечал Смит, этот компонент их индивидуальности не вписывался в Библию. Скорее, они появились в ней как малозаметные члены свиты Яхве. И переводчики последующих времен, сделав из имен богов нарицательные существительные, превратили Язву и Чуму из малых богов всего лишь в проявления власти Яхве, причем абстрактные проявления. По-видимому, здесь Яхве повторяет стратегию, которую мы рассмотрели на примере Мардука в предыдущей главе, — отходит от монотеизма путем незаметных завоеваний, ассимилируя других богов и превращая их в самого себя.

Отрывок из Книги пророка Аввакума иллюстрирует рассуждения Смита о том, каким образом ханаанский политеизм вылился в израильский монотеизм. Боги, занимавшие в пантеоне места ниже Эль, такие, как Дебер и Решеф, постепенно утрачивали статус, пока не исчезли совсем. Когда с этой реорганизацией на среднем уровне было покончено, от сокращенного пантеона осталось лишь божество, занимавшее самую верхнюю ступень — теперь его звали Яхве — и сверхъестественные существа на самой низшей ступени — божественные вестники, или ангелы[393].

Перекрестное опыление

Теолог Роберт Карл Гнас прозорливо заметил в 1997 году, что «сдвиг парадигмы» происходит по мере того, как все больше исследователей признают «постепенную эволюцию сложной яхвистской религии из политеистического прошлого». Все чаще и чаще «представления о постепенном возникновении монотеизма сочетаются с пониманием интеллектуальной преемственности Израиля и Древнего мира в целом»[394].

«Интеллектуальная преемственность» — органическая связь между религией Израиля и предшествующими ей религиями — определенно укладывается в рамки, которые мы видели в нескольких последних главах. Боги меняют характер, сливаются с другими богами и получают новые имена, при этом радикально меняются верования, тем не менее совершенно новые религии не возникают ниоткуда. Даже египетский фараон Эхнатон, не чуждый теологических новшеств, сотворил свой монотеизм из подручных средств: Атон, его единственный истинный бог, ранее существовал в политеистическом контексте и впервые обрел форму как потомок бога солнца Ра.

БОГИ МЕНЯЮТ ХАРАКТЕР, СЛИВАЮТСЯ С ДРУГИМИ БОГАМИ И ПОЛУЧАЮТ НОВЫЕ ИМЕНА, ПРИ ЭТОМ РАДИКАЛЬНО МЕНЯЮТСЯ ВЕРОВАНИЯ, ТЕМ НЕ МЕНЕЕ СОВЕРШЕННО НОВЫЕ РЕЛИГИИ НЕ ВОЗНИКАЮТ НИОТКУДА

Однако интеллектуальная преемственность способна выйти запутанной, как в случае с Древним Израилем. Главой ханаанского пантеона был Эль, и в начале этой главы мы видели, что существуют причины полагать: Яхве унаследовал немало характерных особенностей Эль[395]. Но теперь мы видим также причины поместить Яхве в родословие Ваала. Яхве описан языком, которым ранее описывали Ваала, он сражается с теми же мифическими существами, с которыми сражался и Ваал. (В одном библейском стихе даже, по-видимому, отождествляется его дом, гора Сион, с домом Ваала, горой Сапан.[396]) Так как же обстояло дело? Каким образом Яхве стал отчасти Эль и отчасти Ваалом? Как примирить два его наследия?

Прежде всего следует вспомнить, что боги — продукты культурной, а не биологической эволюции. В биологической эволюции линии родства ясны. Можно получить все свои особенности либо от одного родителя, либо от обоих, — в зависимости от того, клональным или сексуальным способом воспроизводится конкретный вид. Так или иначе, с началом развития яйцеклетки наследие определено: дальнейшего воздействия на ДНК уже не будет. В отличие от этого, при культурной эволюции возможно непрерывное «перекрестное опыление». Вот почему английский язык, несмотря на то, что его называют «германским», имеет сходство с романскими языками. Спустя долгое время после того как германские племена осели в Англии, язык, на котором говорили их потомки, пополнялся за счет обмена словами с французским языком жителей противоположных берегов Ла-Манша. И если уж на то пошло, сам «германский» источник пополнялся из нескольких других, в том числе благодаря англам и саксам, а также другим племенам.

Иными словами: культурная эволюция — нечто неопределенное. Даже на простые вопросы — например, от кого Яхве взял больше, от Эль или Ваала, — ответа может и не найтись, тем более различимого сквозь дымку древности. Но один вопрос стоит все-таки прояснить: как Эль, мозговой центр и председатель правления, вообще мог слиться с Ваалом — страшным богом бури, которого один исследователь характеризовал как «маскулинного туповатого зануду»?[397] И каким образом их индивидуальности наконец примирились в одном Боге? Как бы ни ускользали ответы, их поиск — первый шаг к оценке огромного вклада, сделанного израильской религией в эволюцию Бога.

Поначалу озадачивает то обстоятельство, что Ваал на протяжении всей Библии является соперником Яхве. Ожесточенная вражда не выглядит надежной основой для слияния. Но на самом деле в культурной эволюции соперничество способно подстегнуть сближение. Во всяком случае, для современной культурной эволюции это справедливо. Причина, по которой операционные системы компаний Microsoft и Apple настолько похожи, состоит в том, что эти компании заимствовали (выразимся вежливо) впервые введенные другими функции, когда те доказывали свою популярность.

Так и с религиями. Операционная система Ваала имела одну встроенную функцию, которой в древнем земледельческом обществе позавидовал бы любой конкурент, не обладающий ею: как бог бури Ваал вызывал дождь[398]. Отсюда, вероятно, все атмосферные явления в некоторых описаниях Яхве — его голос, подобный грому, его копье-молния; все, что умел Ваал, Яхве мог делать еще лучше[399]. Отсюда и описания Яхве как бога «летящего на облаках»[400] [русский Синодальный перевод — «шествующего на небесах». — Прим. пер.]; один из ханаанских эпитетов Ваала — «всадник облаков».

Но как бы долго Яхве ни впитывал личностные качества Ваала, в конце концов от последнего пришлось отречься, чтобы стать богом, созданием которого прославился Древний Израиль: всемогущим, но не напоказ; властителем природы, но трансцендентным. И мы возвращаемся к библейской сцене, упомянутой в начале этой главы — к встрече Илии на вершине горы со странно ускользающим Яхве (3 Цар 19).

Я назвал его «странно» ускользающим потому, что всего одной главой ранее Библия рисует совсем другого Яхве. Илия устроил прилюдное противостояние Яхве и Ваала. Приверженцы Яхве и приверженцы Ваала приготовили для жертвоприношения по быку и призвали своих богов возжечь этих быков с небес. Какому из богов это удастся, тот и настоящий. Казалось бы, Ваалу, грозному богу бури, не составит труда полыхнуть молнией, особенно на виду у 450 его пророков. Но молнии Ваала они так и не дождались. А Яхве сумел сжечь приготовленную ему жертву даже после того, как Илия велел хорошенько облить ее водой! «И ниспал огонь Господень и пожрал всесожжение, и дрова, и камни, и прах, и поглотил воду, которая во рве»[401]. Дело закрыто: народ уверовал, 450 пророков Ваала с позором закололи, Яхве восторжествовал. Он отделил Ваала от Ваала, а чтобы ни у кого не осталось никаких сомнений, завершил представление дождем, коронным номером Ваала[402].

Теперь, когда Ваал был сражен, Яхве мог больше не выкаблучиваться, или, по крайней мере, не так усердствовать. Как отмечает библеист Ричард Фридман, это последний момент в Еврейской Библии, когда Бог совершает эффектное чудо на глазах у многочисленной публики[403]. И следующая глава 3 Цар являет нам нового, утонченного Яхве, бога, который «не в ветре», «не в огне», а если он и говорит, то голосом, подобным «веянию тихого ветра». Так, говорит Фрэнк Мур Кросс, начинается «новая эра» в «способах саморазоблачения» Яхве. «Громовой глас Ваала» превращается в «неразличимый шепот» Яхве[404]. Яхве, который весьма правдоподобно подражал Ваалу, чтобы затмить его, вводит в свою игру элемент возвышенности. Эль в нем — бог-председатель правления, говорящий устами пророков — пережил Ваала в нем, но лишь в возвышенной форме: впредь Яхве станет более далеким, нежели Эль, и в итоге — трансцендентным.

По крайней мере, это одно из возможных толкований. Открытым остается вопрос, в состоянии ли этот фрагмент Библии вынести столь серьезную символическую нагрузку, какую взваливают на нее современные интерпретаторы, а также входило ли в планы автора или авторов (и поздних редакторов) изобразить кардинальный переход от старомодного, укоренившегося, разжигающего пламя бога к едва уловимому, даже безмолвному, трансцендентному богу. (Даже после этого перехода к «новой эре» Яхве, обращающийся к Илии тихим голосом или не обращающийся вовсе, приносит огонь, землетрясения и раздирающий горы ветер, а не свидетельства божественной сдержанности.)

Тем не менее, что бы ни значила эта сцена, направление, в котором она указывает, — действительно дальнейшее направление развития Библии. Как отмечал Фридман в книге «Сокрытое лицо Бога», библейские описания яркого, эффектного, всегда готового вмешаться Яхве встречаются все реже по мере того, как разворачивается библейское повествование. В его начале Яхве с большей вероятностью является людям, говорит с ними, творит чудеса в присутствии многочисленных свидетелей. Ближе к концу он не так привлекает внимание; в последней книге Еврейской Библии, Книге Есфирь, нет ни одного упоминания Яхве[405].

Разумеется, порядок, в котором книги (а также главы и стихи) представлены в Библии — не тот порядок, в котором они были написаны. Но даже если мы обратимся к текстам, расставив их в порядке авторства, мы заметим тенденцию (по крайней мере, если будем придерживаться преобладающих, хотя и не бесспорных, представлений о датировке этих текстов)[406]. В ранних писаниях представлен практичный антропоморфный бог, который гуляет по саду, призывает людей, делает им одежду, любезно закрывает вход в ковчег, прежде чем дать волю смертоносному потопу, топит египтян в море (дунув духом своим). От этого бога исходит «приятный запах» сожженных жертв[407]. В более поздних писаниях мы все реже видим Бога во плоти и даже начинаем видеть его совершенно бесплотным. В главе 4 Второзакония, по-видимому, созданной в середине I тысячелетия, подчеркивается: даже когда Бог обращался к своему народу, люди «образа не видели» (и по этой причине ошибочным было бы поклоняться идолам, изготовленным «по какому бы то ни было» образу.[408])

Эволюция практичного антропоморфного божества, результатом которой стало менее навязчивое и более абстрактное божество, вряд ли протекала гладко[409]. Последняя половина I тысячелетия ознаменовалась всплеском апокалиптических текстов, насыщенных мифологическими образами; в Книге пророка Даниила Бог представлен во вполне плотском виде. («Одеяние на Нем было бело, как снег, и волосы главы Его — как чистая волна».[410]) И все же, если вдуматься, это тенденция: в I тысячелетии до н. э. наблюдался отход от антропоморфного политеизма к более абстрактному монотеизму.

При оценке этой тенденции, этого неупорядоченного и в то же время направленного смещения от одной концепции бога к другой, трудно не прийти к выводу, что традиционное повествование об авраамическом боге попросту ошибочно. Полномасштабный монотеизм не возник, по утверждению Кауфмана, на заре израильской истории «как озарение, изначальное наитие»[411]. Ранняя израильская религия выросла из еще более ранних «языческих», как и они сами. А из нее в конце концов получил развитие более современный бог поздней израильской религии: единый, трансцендентный, всесильный и всеведущий — бог иудеев, христиан и мусульман. Ему предстояло стать богом, обладающим беспрецедентным влиянием, богом, господствующим над людьми, в свою очередь господствующими в мире.

РАННЯЯ ИЗРАИЛЬСКАЯ РЕЛИГИЯ ВЫРОСЛА ИЗ ЕЩЕ БОЛЕЕ РАННИХ «ЯЗЫЧЕСКИХ», КАК И ОНИ САМИ. А ИЗ НЕЕ В КОНЦЕ КОНЦОВ РАЗВИЛСЯ БОЛЕЕ СОВРЕМЕННЫЙ БОГ ПОЗДНЕЙ ИЗРАИЛЬСКОЙ РЕЛИГИИ: ЕДИНЫЙ, ТРАНСЦЕНДЕНТНЫЙ, ВСЕСИЛЬНЫЙ И ВСЕВЕДУЩИЙ — БОГ ИУДЕЕВ, ХРИСТИАН И МУСУЛЬМАН

Остается еще один вопрос: почему? Какие силы подталкивали Израиль к монотеизму? Только ответив на этот вопрос, мы можем ответить и на другой, поставленный в начале данной главы: какова связь между монотеизмом и нетерпимостью, между монотеизмом и насилием? К этим вопросам мы обратимся в следующей главе. Но по крайней мере одно о монотеизме и насилии мы можем сказать уже сейчас. Исходное условие, общее для всех, кто совершает насилие именем авраамического бога, заключается в том, что этот бог особенный — единственный истинный бог. Большинство этих людей согласились бы, что свидетельством его уникальности стал способ появления: более трех тысячелетий назад он вдруг явился, возвестил о своем присутствии и отверг языческий политеизм тех времен. Если спросить у этих людей, откуда им это известно, скорее всего, мы услышим в ответ, что так говорится в писании.

В начале XX века археология, казалось, подкрепила веру такого рода. Уильям Олбрайт, «отец библейской археологии», писал в 1940 году, что теперь мы видим «археологическое подтверждение общего содержания израильской традиции»[412]. Но во второй половине XX века это утверждение стало внушать сомнения, археологи начали задаваться вопросом, не опиралось ли оно скорее на христианскую веру Олбрайта, нежели на научные знания. Факты, обнаруженные в земле, причиняли все больше ущерба библейскому повествованию. И сегодня, когда верующие ссылаются на писание как на доказательство того, что их Бог отличается от всех прочих древних богов, что он единственный истинный бог, любой сведущий в археологии скептик может возразить: но зачем слепо полагаться на книгу, явно не соответствующую исторической действительности?

Воспользовавшись опытом нескольких прошлых десятилетий библеистики, скептики могут зайти еще дальше. Еврейская Библия — прочитанная внимательно, с учетом древних ханаанских писаний — по сути дела, не рассказывает верующим то, что они имеют в виду; или, по крайней мере, излагает историю отнюдь не в правдоподобном виде. С монотеистической сюжетной линией соседствуют различные свидетельства, бросающие на эту сюжетную линию тень сомнения. Веру в нее подрывают не только обнаруженные факты, но и сам текст.

ЕВРЕЙСКАЯ БИБЛИЯ НЕ РАССКАЗЫВАЕТ ВЕРУЮЩИМ ТО, ЧТО ОНИ ИМЕЮТ В ВИДУ; ИЛИ, ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, ИЗЛАГАЕТ ИСТОРИЮ ОТНЮДЬ НЕ В ПРАВДОПОДОБНОМ ВИДЕ

Разумеется, верующий может либо пренебречь этими свидетельствами, либо попытаться найти им объяснение по примеру астрономов древности, объяснявших закономерности движения планет все более причудливыми теориями, лишь бы не признавать, что Земля вращается вокруг Солнца. Но жаждущие духовности, настроенные серьезно в интеллектуальном плане иудеи, христиане и мусульмане попытаются решить проблему этих свидетельств и каким-то образом примирить с ними свои убеждения. Следующий шаг на этом пути — выяснить, когда, как, а главное, почему возник авраамический монотеизм.

Глава 6. От политеизма к монолатрии

• Партия «только Яхве» • Первый явный монолатрист • Не без причины предубежденный • Бог маленького народа • Две теории • Как цари становятся набожными • Крестный отец • Отчуждение нечужих • И еще раз об Илии • Применение нетерпимости

Вряд ли у вас найдется много знакомых, которые носят имя Иезавель. Оно вышло из моды много тысячелетий назад и обратного пути так и не проделало. По сути дела, оно настолько перегружено негативными коннотациями, что теперь имеет общее пейоративное значение. Согласно одному словарю, «иезавель» — «порочная, бесстыжая женщина»[413]. Все эти значения восходят к библейской Иезавели. Она была женой Ахава, царя Израиля в IX веке до н. э., усердно поклонялась ханаанскому богу Ваалу и убеждала чтить его царя Ахава. Тем самым она лишила себя шанса на благоприятное изображение в Библии.

Иезавель была ключевым закулисным персонажем библейского предания, упоминавшегося в предыдущей главе: Яхве побеждает Ваала в открытом противоборстве, устроенном Илией, а позднее «является» Илии — незримым и неописуемым образом — на горе Синай. Именно потому, что Иезавель так разожгла энтузиазм в приверженцах Ваала, Илия назначил этот решающий поединок двух богов. Дальнейшее известно: самый могущественный соперник Яхве побежден, личность самого Яхве постепенно стремится к трансцендентности, израильская религия вступила на путь, ведущий к современному монотеизму.

По крайней мере, нам так объяснили. Вопросы о том, действительно ли Яхве превзошел Ваала, и, если уж на то пошло, состоялась ли на вершине горы встреча, устроенная Илией, не относятся к числу решенных единодушно. Скорее всего, история Илии в письменном виде появилась лишь спустя несколько веков, после того как (якобы) произошли описанные в ней события, и в итоге была подвергнута правке людьми, признававшими исключительно поклонение Яхве и, предположительно, развивавшими сюжет именно в таком направлении[414]. Тем не менее положенный в основу повествования конфликт — сопротивление Илии «про-Вааловской» политике Иезавели и Ахава — многие библеисты считают опирающимся на факты. Этот бунт против санкционированного правителем политеизма принято рассматривать как важную веху в эволюции монотеизма, эволюции, которой понадобилось еще несколько веков, чтобы достичь кульминационной точки.

В более узком смысле упомянутый инцидент воспринимается как веха в эволюции монолатрии, промежуточной станции дороги к полноценному монотеизму. Илии не обязательно было утверждать, что Ваала не существует (монотеистическая позиция) — достаточно и того, что он не заслуживает поклонения израильтян. Примерно через два века после периода Илии монолатрия стала официальной политикой израильских правителей, и поклонению другим богам, кроме Яхве, препятствовали с жестокостью и усердием. В этой главе рассматривается вопрос о том, каким образом монолатрия сместилась с периферии в центр израильской политики, как была подготовлена почва для полномасштабного монотеизма.

Удобно было бы знать наверняка, правдива ли история Илии. Если да, по крайней мере в своих политических составляющих, тогда можно приступить к поискам истоков монолатрии, задавшись вопросом, что побудило Илию противостоять сопернику Яхве Ваалу. Если нет, поиски можно начать, спросив себя, что подвигло более поздних библейских авторов создать эту историю, зачем они сами противостояли поклонению всем богам, кроме Яхве, после того, как вернулись в прошлое своей теологии.

Но оказывается, эти два пути ведут приблизительно в одно и то же место, позволяют сделать схожие выводы о силах, обеспечивших Яхве титул единственного бога израильтян. Лучший способ убедиться в этом — просто выбрать путь и следовать ему. Начнем с предположения, хотя бы в порядке умственного эксперимента, что библейское предание — правда, затем продвинемся вперед по библейскому повествованию о развивающейся теологии Израиля, пока не доберемся до эпизодов, более явно опирающихся на факты. В конце концов мы вернемся обратно по тому же пути, так как более поздние эпизоды проливают свет на авторство истории Илии. После этого мы сможем с некоторой степенью уверенности объяснить эволюцию израильской монолатрии.

Однако сначала давайте проясним — если это до сих пор не ясно, — какая философская тенденция будет формирующей для данного предприятия. Попытки объяснить изменения в религиозных учениях обычно относятся к двум основным категориям: те, которые подчеркивают силу идей, и те, которые подчеркивают силу материальных обстоятельств. Что в большей степени подтолкнуло Израиль к монолатрии и в конечном счете к монотеизму — теологическое вдохновение и мысль, или, скорее, политика, экономика и другие конкретные социальные факторы? Возьмем пример, который у нас уже под рукой: что побудило Илию и его последователей пренебрегать Иезавелью и Ваалом? Почему Иезавель вызывала отвращение — тем, что была связана с Ваалом (и, следовательно, с политеизмом), или же это Ваал возбуждал отвращение своей связью с Иезавелью (и, следовательно, с экономическими и политическими интересами, которые она представляла)?

Разумеется, Библия делает выбор в пользу первого толкования: Илия и его последователи под влиянием высшей истины выступили против поклонения Ваалу и в результате стали врагами всех, кто предпочитал поклоняться именно ему. Опять-таки, для Библии характерно высказываться в защиту силы религиозных убеждений, способности идей формировать факты. В книге, которую вы читаете, наоборот, подчеркивается сила фактов; она стремится объяснить, как менялась концепция Бога в ответ на события, происходящие на земле. Поэтому в ней серьезно рассматривается возможность того, что Илия, при всем своем религиозном рвении, вел борьбу против Ваала по приземленным соображениям. Теологический конфликт с Иезавелью и ее мужем Ахавом мог в равной мере иметь отношение как к самим Иезавели и Ахаву, так и к теологии.

Разумеется, нам известны примеры приземленных соображений, формирующих теологические принципы. Мы уже видели, как эскимосские шаманы объясняли грешным женщинам, что верный путь к получению прощения свыше — половая связь с эскимосским шаманом. Видели полинезийских вождей, заявлявших, что люди, которые их раздражают, должны быть принесены в жертву богам. Видели, как Саргон из Аккада объединил Иштар и Инанну в одно божество, соответствующее его имперским амбициям. Видели, как Эхнатон, творец египетского монотеизма, избавлялся от богов, в жрецах которых угадывал политическую угрозу. Вновь и вновь мы видели, как божественное, или, по крайней мере представления о божественном, формировались под действием мирского. Приземленные факты — факты, касающиеся власти, денег и других сугубо материальных вещей, — зачастую оказывались на переднем крае перемен, а за ними следовали религиозные убеждения.

ЭСКИМОССКИЕ ШАМАНЫ ОБЪЯСНЯЛИ ГРЕШНЫМ ЖЕНЩИНАМ, ЧТО ВЕРНЫЙ ПУТЬ К ПОЛУЧЕНИЮ ПРОЩЕНИЯ СВЫШЕ — ПОЛОВАЯ СВЯЗЬ С ЭСКИМОССКИМ ШАМАНОМ

Конечно, иногда это влияние имело противоположное направление. Религиозные убеждения, особенно в короткие промежутки времени, способны формировать политический и экономический ландшафт. Вполне возможно, что Илия глубоко верил в Яхве, и эта вера воспламенила политическое движение против Ахава и Иезавели. Ведь влияние может быть оказано в обоих направлениях сразу: мотивация Илии могла всецело опираться на веру, а у кого-то из его сторонников имелись политические или экономические причины восстать против Иезавели и царя Ахава.

Словом, это настолько запутанный вопрос, что сосредоточивать внимание только на одной «движущей силе» — значит идти по пути чрезмерных упрощений. Тем не менее я считаю, что в конечном счете лучший способ объяснить многовековую эволюцию от политеизма до монолатрии и монотеизма — посредством конкретных общественных сил. Рискуя дойти до излишних упрощений, скажем: политика и экономика дали нам единственного истинного бога авраамической веры.

Религиозных людей это утверждение зачастую удручает, поскольку им кажется, что оно низводит веру в высшую цель до уровня миража, иллюзорного отражения мирского. К концу этой книги я докажу, что на самом деле верно обратное, что, рассматривая приземленные факторы как основные движущие силы, мы в конце концов обретем нового рода свидетельства высшей цели. Во всяком случае, сейчас я утверждаю: чтобы понять, почему в Древнем Израиле возник и развился монотеизм, нам необходимо разобраться в образующих основу этого явления политике и экономике Древнего Израиля. Только тогда мы поймем, каким образом в авраамический монотеизм «встроены» (и «встроены» ли вообще) нетерпимость и воинственность и насколько обязательным компонентом характера авраамического бога они являются — или не являются.

Партия «только Яхве»

Итак, какие же общественные силы могли способствовать активности оппозиции, выступающей против политики Ахава и Иезавели, и следовательно, Ваала? Для начала полезно вспомнить, что в древние времена, когда мужчины царских кровей женились на иностранках, причиной, как правило, были отнюдь не романтические прихоти. Такие браки являлись неотъемлемой частью внешней политики, способом скрепить узы с другими странами. Иезавель была дочерью царя Ефваала, правителя городов Тир и Сидон в Финикии (современный Ливан). Ее брак с Ахавом устроил его отец, царь Амврий, несомненно понимавший, что альянс с Финикией обеспечит Израилю удобный доступ к средиземноморским портовым городам. Как было принято в Древнем мире, альянс со страной означал почтительное отношение к ее богам. Поэтому изложенное в Библии решение Ахава поставить жертвенник Ваалу[415] в столице Израиля, Самарии, вовсе не было уступкой сумасбродной жене. Жертвенник стал логичным продолжением женитьбы на Иезавели, теологическим проявлением политического обоснования этой женитьбы[416].

Так повелось с давних времен. С недовольством обращаясь к теологии царя Соломона (X век до н. э.), Библия сетует на то, что сотни его жен «склонили сердце его к иным богам», что привело к официальному почитанию «Астарты, божества Сидонского», «Милхома, мерзости Аммонитской», «Хамоса, мерзости Моавитской». Но все это «неугодное пред очами Господа»[417] было, вероятно, выгодной внешней политикой с точки зрения Соломона. «Интернационалистская» внешняя политика, с акцентом на альянс в разных областях, а также на торговлю, неизбежно влечет за собой почтительное отношение к чужеземным богам.

Точно так же противники интернационалистской политики могли выступить против межрелигиозных мирных отношений — почтения и даже признания чужеземных богов, которым эта политика способствовала. Возможно, именно так начался путь Израиля к монолатрии — через негативную ответную реакцию на интернационализм. Но кому и зачем могло понадобиться противостоять интернационалистской внешней политике? В случае с интернационализмом Ахава можно выдвинуть различные теории.

Например, могло случиться так, что местные купцы пострадали, когда Ахав разрешил финикийским торговцам прибыть в Израиль и заняться коммерцией. Безусловно, структура экономики тех времен способствовала тому, что неприязнь к финикийским купцам вылилась в неприязнь к финикийским богам. Как отмечал библеист Бернард Ланг, места поклонения порой выполняли «немало функций современного банка», и у нас есть основания полагать, что финикийские купцы сделали своей штаб-квартирой храм Ваала[418].

При таком развитии событий напряжение между сторонниками Ахава и сторонниками Илии сводится к защите личной политической и экономической выгоды. С точки зрения Ахава, союз с Финикией был оправдан. Он не только открывал для Израиля средиземноморские рынки через финикийские порты, но и направлял торговые потоки, движущиеся с востока на запад и обратно, через территорию Израиля, создавал торговые пути, которые Ахав мог контролировать с выгодой для себя. Более того, благодаря альянсу у Израиля появлялся сильный союзник на случай вооруженного конфликта с одной из могущественных держав региона. Если ценой за все это должна была стать терпимость к Ваалу и данное финикийским купцам разрешение получать прибыль, — пусть так. Отношения с Финикией сулили выгоду для обеих сторон, в соответствии с ними развивалась теология Ахава. Но для израильтян, которые расценивали финикийских купцов как угрозу для возможности добывать средства к существованию, отношения с Финикией оставались односторонними: финикийцы выигрывали, израильтяне оказывались в проигрыше. Теология последних соответствующим образом сокращалась.

Эта «теория недовольных купцов» весьма спекулятивна. Но общий принцип имеет смысл, и мы уже видели его в действии не только в Древней Месопотамии, но и повсюду: отношение к чужеземному богу определяется отношением к чужеземцам. Если местным жителям кажется, что они могут выиграть от взаимодействия и сотрудничества с этими чужеземцами, тогда они могут принять их бога, или, по крайней мере, не станут протестовать, если это сделают их соотечественники. Но если местные сочтут, что это игра с нулевой суммой, если придут к убеждению, что их богатство связано с богатством чужеземцев обратной зависимостью и что чужеземцы должны проиграть, чтобы они, местные, выиграли, тогда их теология будет менее инклюзивной. Назовем это законом религиозной терпимости: люди с большей вероятностью готовы принять чужеземных богов, если считают, что ведут с чужеземцами игру с ненулевой суммой, убеждены, что их богатство позитивно коррелирует с богатством чужеземцев, в некоторой степени видят себя и этих чужеземцев в одной и той же лодке.

ОТНОШЕНИЕ К ЧУЖЕЗЕМНОМУ БОГУ ОПРЕДЕЛЯЕТСЯ ОТНОШЕНИЕМ К ЧУЖЕЗЕМЦАМ. ЕСЛИ МЕСТНЫМ ЖИТЕЛЯМ КАЖЕТСЯ, ЧТО ОНИ МОГУТ ВЫИГРАТЬ ОТ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ И СОТРУДНИЧЕСТВА С ЭТИМИ ЧУЖЕЗЕМЦАМИ, ТОГДА ОНИ МОГУТ ПРИНЯТЬ ИХ БОГА

В Древнем мире ввиду тесной связи внешней политики и теологии этот принцип проявляется особенно наглядно, но в том или ином виде он действует и в современности. Людям, которым выгодно вести бизнес с другими людьми, не свойственно ставить под сомнение религиозные убеждения последних: они руководствуются правилом «живи и не мешай жить другим».

Таким образом, наблюдается смещение основных движущих сил от вопроса о религиозной терпимости к вопросу о терпимости в целом. Люди естественным образом, толком не задумываясь об этом, критически оценивают по разным параметрам врагов и соперников. Если спросить двух мужчин, ухаживающих за одной и той же женщиной, какого они мнения о вкусах друг друга — в политике, одежде, литературе, в чем угодно, — скорее всего отзывы будут негативными и, вероятно, искренними. И наоборот, к своим потенциальным сотрудникам, а также их убеждениям люди машинально проявляют снисходительность. Значит, связи между личной выгодой и терпимостью незачем быть вопросом осознанного расчета — этот факт мы обсудим далее. Закон религиозной терпимости органически вытекает из особенностей человеческой натуры.

Существует и другая теория о том, чем вызвана оппозиция Ахаву и Иезавели, и, следовательно, Ваалу. Заключив союз с Финикией, Израиль отвернулся от еще одного могущественного северо-восточного соседа — Ассирии. В сущности, союз с финикийцами предназначался, по-видимому, для нейтрализации угрозы с ассирийской стороны. Как отмечает Ланг, некая группа израильтян склонялась скорее к союзу с Ассирией, чем с Финикией. Несомненно, эта группа превалировала в течение некоторых лет после смерти Ахава: царь Ииуй, взошедший на престол в результате переворота, был готов добиваться расположения Ассирии и тем самым сменить курс внешней политики Израиля. Видимо, не случайно Ииуй, по Библии, также истребил всех приверженцев Ваала в Израиле и разрушил храм Ваала, превратив в «место нечистот»[419].

Так что Илия мог воспользоваться поддержкой проассирийски настроенных израильтян. В этом случае ненависть врагов Ахава к Ваалу могла сочетаться в них с доброжелательным отношением к ассирийскому богу Ашшуру, но насколько нам известно, этот факт библейские редакторы-монотеисты предпочли оставить в «монтажной» вместе с другими обрезками купюр. Иными словами, вполне возможно, что сторонники Илии были такими же политеистами, как Ахав и Иезавель, и просто не сумели договориться с ними о том, какие боги достойны почитания. Так или иначе, мораль остается прежней: люди терпимо относятся к теологии чужеземцев, даже приобщаются к ней в той степени, в какой видят возможным получение взаимной выгоды в итоге сотрудничества.

ЛЮДИ ТЕРПИМО ОТНОСЯТСЯ К ТЕОЛОГИИ ЧУЖЕЗЕМЦЕВ, ДАЖЕ ПРИОБЩАЮТСЯ К НЕЙ В ТОЙ СТЕПЕНИ, В КАКОЙ ВИДЯТ ВОЗМОЖНЫМ ПОЛУЧЕНИЕ ВЗАИМНОЙ ВЫГОДЫ В ИТОГЕ СОТРУДНИЧЕСТВА

Разумеется, если верным является традиционное толкование и если союз Илии был монолатрическим, признающим исключительно поклонение Яхве, тогда проассирийская фракция с ее симпатией к ассирийским богам в этот союз не вписывалась. И в определенный момент израильской истории форму должно было обрести движение «только Яхве» (как назвал его историк Мортон Смит)[420]. Это движение по определению отвергало почитание всех богов чужеземного происхождения. Поэтому, если предпочтение одного союзника Израиля перед другим сопровождалось активным принятием богов союзника, тогда это предпочтение не имело смысла как один из пунктов мотивации движения «только Яхве». Более уместным выглядело скептическое отношение к интернациональному альянсу в целом.

Первый явный монолатрист

Помня обо всем вышесказанном, перенесемся в то время, когда появилось больше свидетельств того, что идея «только Яхве» обрела голос. В VIII веке до н. э., спустя долгое время после смерти Иезавели, появился пророк Осия, мысли которого были изложены в письменном виде либо при его жизни, либо вскоре после нее[421]. Хотя его текст подвергался дальнейшей правке, многие исследователи считают, что его ключевая идея сформировалась сразу после смерти самого Осии, поэтому справедливо будет говорить о «теологии Осии», отражающей направление израильской мысли, каким оно было примерно в конце VIII века до н. э.[422]. Несомненно, больше специалистов разделяет эти взгляды, нежели считает, что события истории Илии происходили в точности так, как были изложены. Так или иначе, как и в случае с историей Илии, далее мы будем рассуждать, исходя из допущения, что библейские материалы примерно точны: мы увидим в книге Осии человека по имени Осия, мысли которого способны поведать нам кое-что о времени, когда он жил.

Осию иногда называют монотеистом, однако нет причин полагать, что его вера хоть чем-нибудь отличалась от монолатризма. Он никогда не отрицает существования богов помимо Яхве, не утверждает, что чужеземцам не следует им поклоняться[423]. Заявляя, что израильтяне не должны «знать» никакого бога, кроме Яхве, он не имеет в виду «признавать». Исходное слово на древнееврейском означает скорее «быть верными». В соглашениях это слово выражало преданность народа-вассала[424].

Это «знать» характеризует Осию как полноценного монолатриста. Повторяя слова Яхве «ты не должен знать другого бога, кроме Меня, и нет Спасителя, кроме меня»[425], он выражает идею «только Яхве». Кроме того, он, возможно, творит интеллектуальную историю, закладывает шаблон для одной из самых известных строк Библии. Первая из десяти заповедей — «да не будет у тебя других богов пред лицем Моим» (еще один монолатрический стих, часто воспринимаемый как монотеистический) — вероятно, проистекает из времен после смерти Осии[426].

Действительно ли Осия выказывает с помощью такой логики чувства, которые мог бы выказывать монолатрист — определенный скептицизм по отношению к альянсу в целом? Можно сказать и так. Он неоднократно упоминает две великие державы, Ассирию и Египет, но в выгодном свете — ни разу. Он подчеркивает тщетность союза между этими державами с «Ефремом» — северным царством Израиля, где жил он сам. (В тот момент Израиль был разделен на два государства, северное называлось Ефремом или Израилем, южное — Иудой.) «Ассирия не спасет нас», — утверждает он, а что касается переговоров с лидерами Египта, то это лишь «посмеяние в земле Египетской». Правители Ефрема «как глупый голубь, без сердца: зовут Египтян, идут в Ассирию»[427].

Отчасти то, что Осия противился союзам, объясняется их нередко унизительными условиями. Так как Израиль был маленьким государством, втиснутым между двумя большими, «союзы» обычно представляли собой вассальную зависимость. Там, где в Книге пророка Осии говорится, что лидеры Ефрема «заключают союз с Ассуром, и в Египет отвозится елей»[428], имеется в виду не продажа елея Египту, а передача его в качестве дани.

Но проблему представляли не только могущественные государства[429]. Осия, как писал библеист Марвин Суини, демонстрирует «враждебность к любому соучастию чужеземцев»[430]. И действительно, подозрительность к другим народам настолько сильна, что доходит до грани ксенофобии. Осия пишет: «Ефрем смешался с народами… чужие пожирали силу его, — и он не замечал». И «поглощен Израиль; теперь они будут среди народов как негодный сосуд»[431]. Вероятно, Ахав, Соломон и другие цари руководствовались логикой, согласно которой интернационалистская внешняя политика представляла собой погружение в большой мир, способное обогатить Израиль. Осия придерживается прямо противоположных взглядов. Он видит быстро беднеющий Израиль, нищету которого лишь усугубляют внешние силы. «Хлеба на корню не будет у него, зерно не даст муки, а если и даст, то чужие проглотят ее»[432]. Если никакой другой народ не принесет Израилю ничего хорошего, значит, не стоит не только поклоняться чужим богам, но и даже чтить их.

Осия облекает свой религиозный и политический изоляционизм в один и тот же метафорический язык. «Ты блудодействуешь, удалившись от Бога твоего», — втолковывает он народу Израиля. Поклоняясь ханаанским богам, якобы приносящим дождь и процветание, Израиль говорил: «Пойду за любовниками моими, которые дают мне хлеб и воду, шерсть и лен, елей и напитки». Этот образ измены распространяется на внешнюю политику Израиля. Власти Ефрема «пошли к Ассуру, как дикий осел, одиноко бродящий; Ефрем приобретал подарками расположение к себе. Хотя они [израильтяне] и посылали дары к народам, но скоро… они начнут страдать от бремени [чужеземного] царя князей»[433]. В Книге пророка Осии, как во всем Древнем мире, теология и геополитика служат отражением друг друга.

Не без причины предубежденный

То, что для сторонников движения «только Яхве» была характерна предубежденность в представлениях о союзе с чужаками, — отнюдь не сенсация. Исследователи давно заметили антиинтернационалистский оттенок пророческих книг, в которых порицается неверность по отношению к Яхве. (Это явление назвали «пророческим национализмом»)[434]. Но это не значит, что все специалисты, отметившие это, пришли к выводу, что теология сложилась под влиянием политических и экономических сил. Корреляция между политическими и религиозными убеждениями сама по себе еще не дает ответа на вопрос, что было причиной и что следствием. Вполне возможно, что к монолатрии Осию привело его пренебрежение интернационализмом. В конце концов, интернационализму свойственно обеспечивать контакты с чужеземными богами. Возможно, у монолатристов имелись другие причины для неприязненного отношения к альянсу. Некоторые пророки утверждали, что обращение за помощью к могущественным державам выказывает недостаток веры в способность Яхве в одиночку защитить Израиль.

Так почему бы нам не принять на веру слова пророков и не допустить, что их теология сформировала их представления о внешних отношениях, а не наоборот? В некотором смысле нам, вероятно, так и следовало бы поступить. Осия и другие пророки его времен имели отличительные особенности истинно верующих. Согласно Библии, Осия выбрал себе супругу, подчинившись повелению Бога «возьми себе жену блудницу» — очевидно, чтобы его брак стал метафорой неверности Израиля Яхве. Словно не удовлетворившись таким фанатизмом, он назвал одного из сыновей «Не Мой народ» (Лоамми), символизируя реакцию Яхве на эту измену[435]. Но прежде, чем сочувствовать сыну Осии, следует вспомнить, что сын Исайи шел по жизни под именем «Спешит грабеж, ускоряет добыча» — как ходячая реклама одного из пророчеств Исайи[436]. Все это указывает, что мотивация пророков более сильна и менее рационально-приземленна, чем можно было ожидать, если бы источником вдохновения для нее служил только геополитический анализ.

Однако для наших нынешних целей вопрос заключается не в том, что побудило Осию и других пророков высказывать монолатрические идеи. Вопрос в следующем: почему их высказывания получили резонанс, почему они прижились. Здесь уместна аналогия с биологической эволюцией. Дарвиновская теория гласит, что в популяции распространяются черты, способствующие выживанию и воспроизведению. Но это не значит, что все появляющиеся черты (в результате, допустим, генетической мутации), будут соответствовать этой тенденции, и прогнозы о том, какие черты распространятся, не имеют отношения к вопросу об изначальных причинах их появления. Можно сказать, что идея Осии представляла собой культурную «мутацию» — и, несомненно, другие пророки становились авторами альтернативных «мутаций». Вопрос, обусловлена ли теология внешними отношениями, — это вопрос не столько о причинах возникновения этих мутаций, сколько о причинах, по которым одни мутации распространяются, а другие — нет. А именно: действительно ли идеи Осии распространялись потому, что люди все тверже верили, что отношения Израиля с остальным миром — игра с нулевой суммой, что Израилю едва ли принесет пользу интернационализм, сотрудничество и взаимодействие с другими странами?

Безусловно, израильтяне могли прийти к такому выводу. Деятельность Осии началась в последние годы правления Иеровоама II и продолжалась несколько десятилетий после завершения этого правления. Как оказалось, эти последние годы пребывания Иеровоама во власти стали концом века стабильности и процветания для северного царства Израиль[437]. Вскоре после смерти царя в 747 году до н. э. международные отношения Израиля вошли в крутое пике продолжительностью почти четверть века, питая представления об игре с нулевой суммой.

Ассирия возродила былую воинственность, направила войска на запад и обложила непомерной данью более слабые государства, в том числе Израиль[438]. Израиль искал спасения в альянсах, его царь объединился с Дамаском, а также некоторыми финикийскими и филистимлянскими городами, рассчитывая поднять мятеж против ассирийцев[439]. В ответ Ассирия захватила немалую часть территории Израиля и стерла с лица земли многие из его крупных городов, так что под контролем израильтян осталась лишь столица Самария и холмистая местность вблизи нее. Значительно сократившийся Израиль некоторое время платил Ассирии дань, но не исчез полностью. А потом, напрасно рассчитывая на поддержку Египта, Израиль прекратил выплаты. Ассирийцы осадили Самарию и после захвата города в 722 году до н. э. лишили его большей части населения — «десяти потерянных колен Израиля»[440]. Так завершилось существование северного израильского царства. Теперь единственным хранилищем израильского наследия осталось южное царство Иуда. Неудивительно, что к моменту падения северного царства изоляционистская внешняя политика Осии и ее теологический коррелят — антипатия к богам чужеземного происхождения — нашли настолько широкую аудиторию, что его идеи выжили и достигли Иуды, вероятно, вместе с последователями Осии, бежавшими под натиском ассирийцев[441].

После падения северного царства внешнеполитическая ситуация не внушала оптимизма и на юге. Теперь Иуде также предстояло столкнуться с яростью Ассирии. В течение двух следующих десятилетий попытки Иуды создать оборонительный союз провалились, подобно ранним попыткам Ефрема. Царство Иуда безуспешно восставало против Ассирии, а через два десятилетия после гибели Ефрема царь Иуды попался в ловушку в осажденном Иерусалиме, словно «птица в клетке», как горделиво сказано об этом в ассирийских анналах. Иерусалиму пришлось расстаться с золотом, имевшимся в храме и в сокровищнице, и смириться с вассальной зависимостью от Ассирии[442].

В последующей истории Иуды есть немало светлых моментов, его отношения с соседями не всегда были игрой с нулевой суммой, бывали случаи, когда заключение союзов оказывалось оправданным. Тем не менее в течение более чем целого века это царство оставалось в проблематичном положении маленького и слабого в регионе, где господствовали агрессивные месопотамские сверхдержавы (сначала Ассирия, затем Халдейская, или Нововавилонская империя, сменившая Ассирию). Поэтому царство Иуда потратило немало времени либо на безуспешное сопротивление сверхдержаве, либо на исполнение унизительных обязанностей вассала таковой[443]. В итоге тех, кто внес основной вклад в дело почитания чужеземных богов, свидетельство плодотворных отношений с другими странами, найти непросто.

Бог маленького народа

Какую бы значительную роль ни сыграли международные отношения в возникновении монолатрии, движение «только Яхве» вполне могло получить поддержку и благодаря внутренней политике. Со времен Осии, когда пророки первыми наотрез отказались почитать богов кроме Яхве, в воздухе запахло классовой враждой. Пророк Амос, современник Осии в северном царстве[444], бичует тех, кто «жаждет, чтобы прах земной был на голове бедных, и путь кротких извращают», «угнетающих нищих, говорящих господам своим: „подавай, и мы будем пить!“»[445] Тем временем в Иуде Исайя сетует на тех, кто «пишут жестокие решения, чтобы устранить бедных от правосудия и похитить права у малосильных из народа Моего, чтобы вдов сделать добычею своею и ограбить сирот»[446].

Почему обличительные речи пророков, направленные против богатых, совпадали с обличительными речами против поклонения богам, кроме Яхве? Возможно, из-за естественной связи между недовольством высшими классами Израиля и противостоянием интернационализму, — как мы уже видели, связанному с чуждыми богами. Археологические раскопки показали, что эпоха Осии была временем вопиющего экономического неравенства между израильтянами. Кроме того, в этот же период развивалась международная торговля[447], и от внимания бедных не могла ускользнуть неразрывная связь богачей с этой торговлей — не только потому, что они контролировали ее и наживались на ней, но и потому, что немало дорогостоящих привозных товаров оседало в богатых домах[448].

ОБЛИЧИТЕЛЬНЫЕ РЕЧИ ПРОРОКОВ, НАПРАВЛЕННЫЕ ПРОТИВ БОГАТЫХ, СОВПАДАЛИ С ОБЛИЧИТЕЛЬНЫМИ РЕЧАМИ ПРОТИВ ПОКЛОНЕНИЯ БОГАМ, КРОМЕ ЯХВЕ

Амос не указывает на связь богатых с внешней торговлей, а осуждает несомненное потребление с явно чужеземными элементами. Его мишень — те, кто лежат «на ложах из слоновой кости» (изделия из слоновой кости VIII века, найденные археологами на севере Израиля, имели характерные финикийские особенности и были украшены египетскими мотивами)[449]. Тем временем на юге Исайя обрушивается на иудеев, которые «с сынами чужих в общении» или «обмениваются рукопожатиями» — явное указание на торговые сделки, а также на тех, чья земля «наполнилась серебром и золотом»[450].

Даже сегодня состоятельные люди любят хвалиться экзотическими импортными товарами, даже сегодня этим они вызывают раздражение. А в древние времена связь между богатством и внешней торговлей была еще крепче, так как в такой торговле преобладали предметы роскоши. Перевозка по-прежнему была непростым и дорогостоящим делом, поэтому везти из дальних краев стоило только товары, имеющие большую ценность по сравнению с весом. Международная торговля ассоциировалась главным образом с драгоценностями, тканями, пряностями, а все перечисленное, в свою очередь, — с ненавистными богачами. Поэтому антиинтернационалистский импульс движения «только Яхве» естественным образом черпал силы в недовольстве космополитичной элитой.

Так, Софония, страстный пророк и сторонник монолатрии, живший примерно веком позже Осии, Амоса и Исайи, писал, что когда настанет судный день, Яхве покарает правящий класс и «всех, одевающихся в одежду иноплеменников»[451]. А в деловой части города будут слышны рыдания, «ибо исчезнет весь торговый народ, и истреблены будут обремененные серебром»[452].

Софония — малоизвестная фигура, вероятно, потому, что Книга пророка Софонии — одна из самых коротких в Библии. Однако он заслуживает внимания. Предположительно он жил в последние десятилетия VII века до н. э., когда движение «только Яхве», как мы увидим, сделало значительный рывок к известности и власти. И даже если не учитывать время, в которое он жил, и период, в который Книга пророка Софонии была написана и подверглась правке (при всей каверзности датировки библейских текстов), эта книга ценна как наглядный образец монолатрического трактата, согласующегося со сценарием, описанным на предыдущих страницах: по нему сила движения «только Яхве» заключалась в настороженном отношении к внешним связям и в недовольстве элитой, которой эти связи приносили прибыль.

Разумеется, боги, поклонение которым Софония подвергал яростным нападкам, были чужеземными. Софония предупреждает, что Яхве скоро покарает тех, «которые клянутся Господом и клянутся царем [Милком] своим», то есть богом аммонитян, населявших современную Иорданию. Яхве также накажет тех, кто «на кровлях поклоняются воинству небесному», что в данном случае означает обожествленные небесные тела, вероятно, вроде тех, которым поклонялись жители Ассирии, а также наместники ассирийцев в землях израильтян[453]. И конечно, Яхве уничтожит по всему царству Иуда «остатки Ваала»[454].

Как и в случае с Осией, представления Софонии о чужеземных богах неразрывно связаны с его представлениями о чужих странах и народах. С явным удовольствием он сообщает о намерении Яхве «уничтожить Ассура». Не забыты и аммонитяне с моавитянами: их земли станут «пустынею на веки», а «остаток народа Моего возьмет их в добычу, и уцелевшие из людей Моих получат их в наследие»[455]. Конечно, как и в случае с Осией, не сразу ясно, исходит ли влияние от геополитики и направлено на теологию, или наоборот. Корреляция между враждебностью по отношению к странам и народам и враждебностью к чужеземным богам не означает, что первая вызывает вторую. В конце концов, надежду и даже ожидание страстного монолатриста или монотеиста увидеть крах народов, признающих других богов, можно понять.

Однако как выясняется, по крайней мере в некоторых случаях, эти народы обречены не только по теологическим причинам. Гнев Яхве и пророков иногда может иметь только приземленную основу. Аммонитяне и моавитяне, утверждает Софония, обречены потому, что «они издевались над Моим народом и величались на пределах его»[456]. Ассирийцы, по мнению Софонии, также чересчур самонадеянны. Нарисовав обширную панораму разрушений, которым Яхве подвергнет Ниневию, столицу Ассирии, Софония заключает: «Вот чем будет город торжествующий, живущий беспечно, говорящий в сердце своем: „я — и нет иного, кроме меня“»[457]. Это ощущение презрительного или высокомерного отношения со стороны высокопоставленных и могущественных типично для пророческих текстов, в которых подчеркивается преданность Яхве. Исайя сообщает, что Яхве «положит конец высокоумию гордых и уничтожит надменность притеснителей»[458].

Реакция такого рода показывает, в какой значительной степени оценка внешних связей — а вместе с ними и чужеземных богов, — может быть обусловлена такими эмоциями, как раздражение и унижение. В этом смысле рассуждения о том, что древние израильтяне рассматривали международные перспективы и считали альянсы плодотворными или никчемными, играми с нулевой или с ненулевой суммой, способны ввести в заблуждение. Ибо в некоторых случаях реакция оказывается эмоциональной, а расчет происходит на подсознательном уровне[459].

Это древнее социально-политическое окружение во многом напоминает современное, обусловленное глобализацией. Как тогда, так и теперь международная торговля и сопутствующие экономические достижения приносят кардинальные социальные изменения и столь же кардинальный раскол в обществе, отделяя влиятельных космополитов от бедного и более изолированного народа. Тогда, как и теперь, люди, принадлежавшие к последней категории, придерживались в лучшем случае двойственного отношения к иностранному влиянию, как экономическому, так и культурному, и, соответственно, досадовали на космополитичную элиту, которой было на руку это влияние. И так же, как и теперь, представители последней категории переносили свою неприязнь к чуждому на теологию, все более прохладно относились к религиозным традициям, которые ассоциировались с чужаками. Эта динамика в различной степени способствовала появлению фундаменталистов христианских, иудейских и мусульманских. И, видимо, благодаря ей появился бог, которому они поклоняются.

Две теории

По крайней мере, у нас уже есть один сценарий, объясняющий движение Израиля к монолатрии, а от нее — к монотеизму. Назовем его ВП-сценарий, так как он неразрывно связан с внешней политикой этого государства. Первых монолатристов Израиля он рассматривает как яростных националистов, противников интернационалистской внешней политики. А конкретнее, он видит в них националистов-популистов, опирающихся на поддержку простого люда, недовольного космополитичной элитой, наживающейся на интернационалистской внешней политике.

У ВП-сценария есть свои достоинства. Прежде всего, он объясняет, почему библейские призывы к поклонению исключительно Яхве так часто пронизаны духом национализма и неприятием всего чужеземного. Этот дух распространяется далеко за пределы процитированных выше пророческих текстов. Основное библейское повествование об истории Древнего Израиля — так называемая Второзаконническая история, охватывающая Второзаконие, Книгу Иисуса Навина, Книгу Судей и все четыре Книги Царств. Во Второзаконнической истории отход от поклонения Яхве неизменно приписывают пагубному чужеземному влиянию — подражанию израильтянами «мерзостям народов»[460]. Зачастую националистический, иногда даже ксенофобский, тон библейских монолатрических отрывков требует объяснения, и ВП-сценарий предоставляет его.

Однако у ВП-сценария есть и недостатки, особенно если рассматривать его как всеобъемлющее, самостоятельное объяснение эволюции монолатрии в Израиле. Да, монолатрия в чистом виде, то есть отрицание поклонения всем богам, кроме Яхве, по ВП-сценарию — это результат истинного национализма в чистом виде: отрицания союзов со всеми народами и странами. Но в действительности не бывает сугубо националистических правителей, царей, которые не видят возможностей для совместной деятельности с кем-либо из соседей. Поскольку цари-интернационалисты более открыты чужеземным богам, чем цари-националисты, то и националистической внешней политике присущи монолатрические тенденции; тем не менее для того, чтобы ВП-сценарий провел нас по всему пути вплоть до монолатрии, царь должен быть националистом в неправдоподобной степени.

Кроме того, даже в этом случае ВП-сценарий вряд ли всецело объяснит эволюцию монолатрии. Ведь монолатрия предположительно призывает к отрицанию не только чужеземных богов. Напомним, что один из вопросов, поднятых в предыдущей главе, — развитие израильского монотеизма из израильского же политеизма; есть намеки на существование местного пантеона, и сдвиг в сторону монолатрии, а затем и монотеизма сопровождался истреблением всех богов этого пантеона, кроме одного.

Разумеется, некоторые представители израильского пантеона могли быть импортированными, но, безусловно, далеко не все — вновь прибывшими. Помните Ашеру, предполагаемую супругу Яхве? Она сопутствовала Эль, давнему жителю этого региона и явному источнику части ДНК Яхве, с древних времен, поэтому укоренилась в израильской традиции так глубоко, как только может укорениться божество. Но в какой-то момент, если монолатрии было суждено выйти на лидирующие позиции, Ашере и Яхве потребовалось развестись, и другим богам с действительно израильской родословной тоже указали на дверь; в доме понадобилась генеральная уборка. Чтобы она прошла успешно, требовалась поддержка израильского царя, а националистическая внешняя политика сама по себе — как в ВП-сценарии — не объясняет, почему царь оказал эту поддержку.

Опять-таки внешняя политика — не единственная политическая сфера, в которой действует правитель. Есть еще внутренняя политика. Здесь начинается второе большое объяснение, каким образом движение к монолатрии набрало критическую массу. Назовем этот сценарий ВВ — внутренней властью, или внутренней политикой. Нынешним людям свойственно считать древних царей самодержцами, правившими железной рукой, но на самом деле им обычно противостояла соперничающая сила в виде либо других аристократов, либо вождей племен, лидеров кланов, жрецов-бунтарей. Израильская политика середины I тысячелетия до н. э. давала царям возможность побороться с этой центробежной силой, сосредоточить внутреннюю власть в едином центре. Воспользоваться такой возможностью означало присоединиться к движению «только Яхве». По ВВ-сценарию оказывается, что истребление всех богов, кроме Яхве, выглядит логичным и убедительным в сфере силовой политики.

Как цари становятся набожными

Начало этой логике положено тем фактом, что израильские цари всегда питали особое пристрастие в Яхве. В конце концов, он был национальным богом — богом, который представлял Израиль на международной арене и, главное — придавал легитимность царю. И действительно, царь, согласно одному из Псалмов, приходился сыном Яхве[461]. Поэтому даже самые рьяные сторонники политеизма из числа царей были заинтересованы в прославлении Яхве. Ахав, якобы поклонявшийся Ваалу Иезавели, назвал своих сыновей в честь Яхве[462].

Так же поступало и множество других влиятельных людей. Начиная с VIII века, по мере того, как распространялась грамотность, израильтяне оставляли все больше свидетельств личных имен — печати из камня или кости, заменяющие подписи[463]. Проводя одно из первых в своем роде исследований примерно тысячи двухсот печатей VIII, VII и начала VI века, исследователь Джеффри Тигай пришел к выводу, что примерно на половине этих печатей значатся имена богов, а из них более чем в 80 % случаев упоминается Яхве[464]. По различным причинам это не значит, что Израиль был по меньшей мере на 80 % близок к монолатрии. (Например: израильтяне, по-видимому, не давали людям имена в честь богинь, однако археологи нашли множество женских статуэток, указывающих на поклонение богиням.[465]) Однако это означает по меньшей мере, как отмечает исследователь Дайана В. Эдельман, что «человек, который желал своему сыну успехов на поприще правительственного чиновника, называл его в честь главы пантеона, Яхве»[466]. Еще до того как восторжествовали сторонники движения «только Яхве», сам Яхве был в центре внимания царя и придворных и активно участвовал во внутренних делах. Если в пантеоне и был бог, с которым мог бы связать свою участь царь, то не кто иной, как Яхве.

И не только потому, что Яхве как национальный бог бросал на царей отсвет божественной легитимности. Между сильным Яхве и могущественным правителем существовала более конкретная и тонкая связь.

ЯХВЕ НЕ ТОЛЬКО КАК НАЦИОНАЛЬНЫЙ БОГ БРОСАЛ НА ЦАРЕЙ ОТСВЕТ БОЖЕСТВЕННОЙ ЛЕГИТИМНОСТИ. МЕЖДУ СИЛЬНЫМ ЯХВЕ И МОГУЩЕСТВЕННЫМ ПРАВИТЕЛЕМ СУЩЕСТВОВАЛА БОЛЕЕ КОНКРЕТНАЯ И ТОНКАЯ СВЯЗЬ

В Древнем Израиле самыми влиятельными советниками царя были пророки[467]. Их советы исходили свыше. Если они советовали ввязаться в войну или отговаривали от нее, то вели речь не об уровне вооружения противника; они говорили о воле Яхве, замыслы которого знали не понаслышке — возможно, наблюдая сонм богов в действии. (Как один пророк, последователь Кассандры, говорит Ахаву, убеждая в честности своих намерений: «Я видел Господа, сидящего на престоле своем…»)[468] Итак, царь мог крепко держать в кулаке политику, решив, кому из пророков Яхве дать больше «эфирного времени», чем остальным. А царям несомненно было что сказать по этому вопросу, поскольку Яхве в большей или меньшей степени оставался официальным богом государства[469].

К несчастью для царей, Яхве, хотя и был бесспорным авторитетом по вопросам войны, не являлся единственным возможным источником наставлений свыше во всех вопросах политики. У других богов было свое мнение, что не преминули отметить их пророки. [В один момент в северном царстве Израиля насчитывалось «четыреста пророков Ашеры» (в Синодальном переводе — «четыреста пророков дубравных». — Прим. пер.), как мрачно отчитывается Библия.[470]] И цари, вероятно, имели на этих пророков меньше влияния, чем на пророков Яхве[471].

Если уж на то пошло, незачем даже быть пророком, то есть тем, кто имеет особый доступ к конкретному богу, чтобы направлять советы в русло политического дискурса. В древности пользовались обычным набором псевдомагических методов предсказания. Можно было даже советоваться с умершими посредством медиума. Колдовство такого рода могло соперничать за влияние с пророками Яхве; в Библии духи умерших названы древнееврейским словом, которым обозначался бог («элохим»), также применимым к Яхве[472].

Словом, сверхъестественный плюрализм был врагом царской власти. Если бы каждый пророк каждого бога провозглашал божественные повеления и каждый клан Израиля советовался с духом наиболее почитаемого предка по политическим вопросам, царю было бы трудно прислушиваться ко всем сразу. Для укрепления политической власти ему требовалось укрепить власть сверхъестественную; в списке целей сторонников движения «только Яхве» значилось «контролировать пути доступа к божественной воле», как отмечает историк и теолог Патрик Д. Миллер в своей книге «Религия Древнего Израиля»[473].

Так вышло, что то же самое враждебное к чужеземцам окружение, разжигающее нетерпимость к чужеземным богам, выступало и против соперников Яхве во внутреннем, домашнем, пантеоне. Один из самых безотказных законов политической науки — эффект «сбора под знаменем». Когда стране грозит кризис в результате вспыхнувшей войны или ошеломляющей атаки террористов, поддержка национального лидера усиливается. В древние времена, до отделения церкви от государства, когда еще высшим политическим и военным лидером страны был бог, это правило, вероятно, действовало на уровне приверженности ему. И поскольку кризисы, начавшиеся в конце VIII века, в основном касались внешних связей, они в особенности пошли на пользу Яхве[474]. С древнейших времен истории Израиля Яхве был богом иностранных дел, богом, который мог своей властью начать войну и вывести из нее свой народ (или же посоветовать воздержаться); он был богом-главнокомандующим. Поэтому народная преданность Яхве естественным образом подпитывалась за счет беспокойной международной обстановки[475]. А поскольку преданность богам — исчерпаемый ресурс, часть этого внимания естественным образом досталась Яхве за счет других богов, в том числе богов местного происхождения.

Некоторые исследователи считают, что одной этой динамики хватило, чтобы помочь Израилю значительно продвинуться вперед по пути к монотеизму. Как сказал теолог Герд Тайссен, «Израиль жил в состоянии перманентного кризиса», и «состояние хронического кризиса привело к хронической монолатрии»[476]. Но, скорее всего, подействовало не только это. Причина подобного поклонения называется эффектом «сбора под знаменем», и нам следует запомнить, что он действует как на земном, так и на высшем уровне. В периоды национального кризиса популярность политического руководства растет, люди охотнее уступают ему власть. Для лидеров, желающих сосредоточить в своих руках побольше власти, то есть практически для всех правителей, когда-либо существовавших на свете, это удачная возможность, звездный час, который никак нельзя упустить.

ДЛЯ ЛИДЕРОВ, ЖЕЛАЮЩИХ СОСРЕДОТОЧИТЬ В СВОИХ РУКАХ ПОБОЛЬШЕ ВЛАСТИ, ТО ЕСТЬ ПРАКТИЧЕСКИ ДЛЯ ВСЕХ ПРАВИТЕЛЕЙ, КОГДА-ЛИБО СУЩЕСТВОВАВШИХ НА СВЕТЕ, НАЦИОНАЛЬНЫЙ КРИЗИС — ЭТО УДАЧНАЯ ВОЗМОЖНОСТЬ, ЗВЕЗДНЫЙ ЧАС, КОТОРЫЙ НИКАК НЕЛЬЗЯ УПУСТИТЬ

Но как им воспользоваться? Современные политики добиваются этого, переписывая законы: дают федеральному правительству больше полномочий в вопросах политики, налогообложения, больше превосходства над местным правительством или гражданскими свободами. Подобный сугубо правовой захват власти был возможен и для древних политиков, но гораздо более заманчивые перспективы открывались на совсем ином уровне. Путем чистки домашнего пантеона царь мог сделать возвеличивание Яхве вечным и таким образом навсегда продлить свою собственную власть. Таков был древний аналог введения постоянного военного положения.

Ближе к концу VII века до н. э. подобной возможностью воспользовался царь, сыгравший наиболее видную роль в теологической истории Израиля. Заметить его в тексте несложно. В историческом повествовании Библии, где говорится, как цари один за другим «делали неугодное в очах Господних»[477], этого царя удостаивают редкой похвалы — «делал он угодное в очах Господних»[478]. Его звали Иосия, он взошел на престол примерно в 640 году до н. э., почти через полвека после смерти предыдущего царя, «не делающего неугодного» — Езекии.

Иосию еще ребенком посадила на трон фракция «антиассирийских националистов», как выразился один исследователь[479]. Иосия активно вел военную внешнюю политику — именно так, как и предписывает монолатристу ВП-сценарий. Эти факторы согласуются и с ВВ-сценарием. Поскольку внешние враги способствуют централизации власти лидером, можно ожидать, что царь будет стремиться к централизации власти, чтобы раздувать эту вражду — именно так действовал Иосия, сопротивляясь ассирийскому господству. И даже если его воинственность не была осознанным расчетом с целью консолидации внутренней власти, он мог просто поплыть по течению: почувствовав, что внешние раздоры укрепляют его позиции, он мог принять решение способствовать этой тенденции и, воспользовавшись случаем, урезать внутренний пантеон.

С ВП- и ВВ-сценариями также согласуется корреляция между идеологией и теологией, которую мы рассмотрим на примере трех израильских царей VII века: националиста и монолатриста Езекии, интернационалиста и политеиста Манассии и националиста и монолатриста Иосии[480]. И поскольку ВП- и ВВ-сценарии не являются взаимно исключающими, тем лучше для них обоих.

Крестный отец

Каждый из этих трех царей символизировал поворотный момент в столетних колебаниях Израиля между политеизмом и монолатрией, однако важнейшим из них в итоге явился момент Иосии. По прошествии времени становится понятно, что он был своего рода крестным отцом монотеизма, хотя сам являлся всего лишь монолатристом[481]. Он подготовил почву для прибытия единственного истинного бога.

ИОСИЯ БЫЛ КРЕСТНЫМ ОТЦОМ МОНОТЕИЗМА. ОН ПОДГОТОВИЛ ПОЧВУ ДЛЯ ПРИБЫТИЯ ЕДИНСТВЕННОГО ИСТИННОГО БОГА

В данном случае выражение «крестный отец» употреблено в самом безобидном, а не «мафиозном» смысле, но когда дело доходило до тактических уловок, Иосия не брезговал бандитизмом. (По крайней мере, на это указывает текст 4 Цар, который библеисты считают более достоверным, чем написанные ранее библейские истории, например эпизод с Илией.[482]) Прежде всего Иосия велел священникам вынести из храма Господня (Яхве) и сжечь «все вещи, сделанные для Ваала и для Астарты» и для «всего воинства небесного» (которое в данном контексте означает обожествленные небесные тела). Он отменил коней, которых ставили для поклонения солнцу перед входом в храм и «колесницы солнца сжег огнем». Он уничтожил святилища, построенные «Астарте, мерзости Сидонской, и Хамосу, мерзости Моавитской, и Милхому, мерзости Аммонитской», и как бы добавляя восклицательный знак, покрыл эти места костями человеческими. Кроме того, Иосия истребил «вызывателей мертвых, и волшебников, и терафимов, и идолов, и все мерзости, которые появились в земле Иудейской и в Иерусалиме»[483].

Как Езекия, царь Иосия разрушил «высоты» — алтари по всему царству Иуда, где поклонялись разным богам[484]. Но алтари не были его единственной мишенью. Согласно Библии, Иосия «отставил» жрецов, имеющих отношение к ним, подчеркнуто причислив к ним жрецов, которые «кадили Ваалу, солнцу, и луне, и созвездиям». А за пределами Иуды, в бывшем северном царстве, Иосия зашел еще дальше: он «заколол всех жрецов высот, которые там были, на жертвенниках, и сжег кости человеческие на них, — и возвратился в Иерусалим»[485].

По-видимому, это был более могущественный Иерусалим, нежели оставленный им, ибо все источники божественной власти за его пределами теперь пребывали в беспорядке. Иосия «централизовал культ», как назвали этот процесс исследователи, и при этом действовал в двух направлениях.

Первое и самое очевидное — он добился переноса приверженности с разных богов на Яхве, того самого бога, который наделил Иосию властью. Второе направление просматривалось не так отчетливо и заключалось в централизации поклонения самому Яхве. В конце концов, Яхве поклонялись наряду с другими богами на тех самых «высотах», которые сровнял с землей Иосия. Пока этими жертвенниками пользовались местные жрецы и пророки, не подчиняющиеся Иерусалиму, толкования воли Яхве могли быть сколь угодно и опасно растяжимыми. В сущности, местные культы Яхве были настолько далеки от его же иерусалимского культа и друг от друга, что Яхве порой дробился на несколько вариантов самого себя. Археологи обнаружили датированные VIII веком до н. э. письменные упоминания не только о «Яхве», но и «Яхве Самарии» и «Яхве Фемана»[486]. В теократическом государстве подобная фрагментация божества угрожает национальному единству. Иосия, ограничив законное поклонение Яхве Иерусалимским храмом, утвердил контроль над индивидуальными особенностями Яхве и таким образом — над Иудой.

Возможно, в этом и заключается истинный смысл одного из самых известных стихов Библии. Евреи называют его «Шма». Иисус называл его первой из заповедей Еврейской Библии[487], и Иосия скорее всего согласился бы с ним; эта идея отчасти сформировала основополагающие тексты его религиозных реформ. Шма часто переводят как утверждение монотеизма, или, по крайней мере, монолатрии, как в NRSV: «Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть». Но как признают редакторы этой версии в примечании, эти слова можно истолковать иначе: «Наш Господь Бог — один Господь». И поскольку слово «Господь» служит заменой «Яхве» древнееврейского оригинала (как и состоящее из одних больших букв слово «Lord» в большинстве англоязычных версий Библии), можно предложить следующий перевод: «Слушай, Израиль: наш бог Яхве — один Яхве»[488].

Иными словами, суть не столько в том, что израильтяне должны поклоняться Яхве, а не другим богам (хотя Иосия, несомненно, поощрял такое поклонение). А в том, что какому бы местному Яхве они ни привыкли поклоняться, он становился просто продолжением иерусалимского Яхве. Единственными надежными вестниками его воли становились иерусалимские пророки, удобно существующие при дворе царя. Эпоха местных независимых толкований завершилась.

СУТЬ НЕ СТОЛЬКО В ТОМ, ЧТО ИЗРАИЛЬТЯНЕ ДОЛЖНЫ ПОКЛОНЯТЬСЯ ЯХВЕ, А НЕ ДРУГИМ БОГАМ, НО В ТОМ, ЧТО КАКОМУ БЫ МЕСТНОМУ ЯХВЕ ОНИ НИ ПРИВЫКЛИ ПОКЛОНЯТЬСЯ, ОН СТАНОВИЛСЯ ПРОСТО ПРОДОЛЖЕНИЕМ ИЕРУСАЛИМСКОГО ЯХВЕ

Эта централизация божественной, а вместе с ней и политической власти выкристаллизовалась в библейском отрывке, который считается программой действий Иосии. В нем Яхве объявляет, что лично привлечет к ответственности любого, кто не слушает слов пророков, говорящих от его имени. Но пророк, заговоривший от имени других богов, умрет. Более того, если кто-нибудь — пророк или мирянин — скажет «пойдем и будем служить богам иным», его следует убить, даже если это «брат твой, сын отца твоего, сын матери твоей, сын твой, или дочь твоя, или жена на лоне твоем, или друг твой, который для тебя, как душа твоя». А если станет известно, что целый город израильтян чтит других богов, то жителей этого города следует поразить «острием меча, предать заклятию его и все, что в нем, и скот его поразить острием меча»[489].

Несмотря на всю эту огневую мощь, особых успехов Иосия не добился. Археологи обнаружили женские статуэтки, почти наверняка изображающие богиню и вполне возможно — Ашеру, в домах достаточно позднего периода VII века, чтобы предположить: тайных политеистов в то время насчитывался легион[490]. Тем не менее правление Иосии стало водоразделом в движении к монотеизму. Яхве и только Яхве — а точнее, иерусалимский Яхве — стал официальным богом израильтян.

Здесь вырисовывается далеко не лестный образ Иосии — образ безжалостного деспота, ради собственных политических целей лишающего людей их любимых богов. Но были у него и черты, искупающие недостатки. Он не просто отнял у народа пантеон: он отнял его и дал народу, особенно низшим классам, кое-что взамен. Реформы Иосии простирались за пределы религии, они обеспечили земледельцам облегчение долгового бремени, защиту от захвата их собственности и то, что один исследователь назвал «зачаточной системой социального обеспечения»[491].

Так что отнесем все это на счет ВП-сценария, согласно которому движение «только Яхве» черпало энергию из антиинтернационализма и классового недовольства еще со времен Осии, Амоса и Исайи. Но опять-таки эти доводы в пользу ВП-сценария едва ли исключают ВВ-сценарий. Возможно, в действии были обе движущие силы: националистический отказ от чуждых богов и урезание внутреннего пантеона с целью консолидации политической власти. И обе они вполне могли питаться энергией неблагоприятного геополитического климата Израиля. Следовательно, нам не обязательно выбирать одну стратегию из двух. Тем не менее было бы неплохо выяснить, действительно ли обе движущие силы сыграли значительную роль, и если да, прояснить взаимоотношения между ними.

Отчуждение нечужих

В ВП-сценарии сделан акцент на отказе от чуждых богов как пути к монолатрии. И действительно, многие боги, поклонение которым подавил Иосия, либо прямым, либо косвенным образом названы в Библии чужеземными. Но стоит ли нам принимать на веру слово Библии, если речь идет о чуждых богах? Вспомним из предыдущей главы, что некоторым библейским авторам было, по-видимому, свойственно преувеличивать чуждость того, что им не нравилось. Возможно, пророки-монолатристы и политики поступали так же. Библия в своей нелестной характеристике других богов, кроме Яхве, может отражать не просто теологию Иосии, а его риторический прием: заклеймить местных богов как чуждых, чтобы облегчить их изгнание из пантеона.

Именно так утверждал библеист Барух Холперн. Он считал, что различные божества, получившие «клеймо чуждых» в период религиозных реформ в Израиле, на самом деле были подчиненными Яхве в израильском пантеоне[492]. Таким образом, мы видим «систематическое обращение традиционной ксенофобской риторики… против традиционной религии Израиля», в результате чего израильская религия была «отчуждена от самой себя»[493]. Согласно этим взглядам, библейские авторы, перечисляя поклонение, скажем, небесным телам в числе прочих «мерзостей народов»[494], просто использовали страх перед всем чуждым, чтобы избавиться от местного.

РАЗЛИЧНЫЕ БОЖЕСТВА, ПОЛУЧИВШИЕ «КЛЕЙМО ЧУЖДЫХ» В ПЕРИОД РЕЛИГИОЗНЫХ РЕФОРМ В ИЗРАИЛЕ, НА САМОМ ДЕЛЕ БЫЛИ ПОДЧИНЕННЫМИ ЯХВЕ В ИЗРАИЛЬСКОМ ПАНТЕОНЕ

Так могло быть, но убедиться в правильности предположения мешают трудности с определением, какие именно боги были местными. Ученые на протяжении десятилетий пытаются дойти до сути этого вопроса, одни акцентируют внимание на чужеземном генеалогическом древе соперников Яхве, другие — на родословиях местных богов. Обе стороны приложили столько стараний, что перечень доказательств способен повергнуть слушателя в состояние высокочастотных колебаний. Впрочем, пробыть некоторое время в таком состоянии даже полезно: в конце концов эта нерешительность дает нам понять кое-что важное, касающееся эволюции богов.

В пользу доводов Холперна говорит то, что Иосия, решив сжечь атрибуты поклонения небесным божествам, находит их в храме самого Яхве[495]. По-видимому, основная масса израильтян, в том числе и иерусалимские священники, считали этих богов неотъемлемой частью семейства Яхве, а не чужаками, вторгшимися в пределы Иуды. Вместе с тем это не значит, что боги не могли быть привезены в Израиль сравнительно незадолго до того момента. Ассирийская культура, ставшая господствующей в северном царстве после его падения в конце VIII века, а затем уже медленнее распространившаяся по вассальному царству Иуды, была пропитана «астральной религией», следовательно, могла быть источником некоторых богов, с которыми в Библии расправляется Иосия, а именно «луны, созвездий, всего воинства небесного»[496]. И возможно, к периоду правления Иосии эти чужаки успели полюбиться приверженцам Яхве, потому и стали его семьей. И действительно, археологи нашли палестинскую печать-подпись середины VII века с изображением богини-луны в ассирийском стиле, однако эта печать принадлежала человеку, названному в честь Яхве, некоему «Натаньяху»[497].

Опять же, как указывал исследователь Лоуэлл Хэнди, есть причины полагать, что поклонение луне опережало по времени ассирийскую культурную гегемонию VII века. В библейской истории, возможно довольно древней[498], Иисус Навин приказывает луне остановиться на полпути, и Яхве пользуется своим влиянием, чтобы заставить луну подчиниться[499]. Поскольку неодушевленная каменная глыба, движущаяся по орбите, не входит в список тех, с кем принято вести беседы, библеисты давно уже задумались: не означает ли слово «луна» на древнееврейском («ярэах») в этом тексте бога луны. Это подозрение усилилось, когда благодаря угаритским текстам стало известно о существовании в конце II тысячелетия ханаанского лунного божества Ярих. Есть также свидетельства тому, что Ярих был любимым божеством Эль[500], неразрывно связанного, как мы уже видели, с Яхве. Следовательно, Яхве и Ярэах вполне могли быть знакомы с давних времен[501]. (Возможно, именно этот фрагмент их общего прошлого пережил процесс правки Библии потому, что иллюстрировал власть Яхве над Ярэахом и стал подобием моментального снимка, запечатлевшего сдвиг от политеизма к монотеизму.)

Множество богов из списка подлежащих ликвидации, которого придерживался Иосия, имели столь же туманное прошлое, как и божество луны, и могли оказаться как чужеземными, так и местными. Возьмем, например, богиню Астарту (или «Ашторет», или «богиню неба» — эти два библейских имени явно относятся к Астарте). Да, ей действительно поклонялись в финикийском городе Сидоне (территория Иезавели!), потому она уместно названа в Библии «мерзостью Сидонской»[502]. Однако верно и то, что Астарта принадлежала к угаритскому пантеону во главе с Эль; подобно Ярэаху, она могла входить в свиту Яхве с древних времен[503]. В сущности, оказывается, что «Астарта» — просто ханаанское имя Иштар, очень древней, разнузданно-похотливой месопотамской богини (глава 4). (Не стоит и упоминать о том, что какое-то время Астарта занимала положение супруги известного мужскими достоинствами Ваала.[504])

И здесь мы подходим к еще одному важному аспекту вопроса о том, были ли на самом деле местными боги, которых заклеймили как чуждых. Генеалогические древа богов способны разрастаться настолько, что даже самое явное сходство местных богов с чужеземными может объясняться общими предками, а не чуждой заразой. Да, Иезавель могла привезти Ваала из Тира. Но это не значит, что Ваал, извлеченный из финикийской среды, был тем же Ваалом, который, как выразился Марк Смит, «доподлинно принадлежал к ханаанскому наследию Израиля»[505]. Это означает лишь, что противникам местного Ваала было легче заклеймить его.

Таким противникам, как Илия? И мы вернулись в исходную точку этой главы — к вопросу о том, что же все-таки произошло между Илией, Ахавом и Иезавелью, и почему. Но теперь мы лучше подготовлены к поискам ответа.

И еще раз об Илии

История Илии содержится в 3 Цар, а значит, в семикнижии, получившем название Второзаконнической (Девтерономической) истории, так как она излагает историю Израиля таким образом, что подкрепляет теологические, нравственные и правовые принципы из Книги Второзакония. И что же это за принципы? Двумя словами: принципы Иосии. Это не значит, что вся Второзаконническая история была написана во времена Иосии его же писцами. (Во многом — да, но большинство исследователей сходятся во мнении, что часть этой истории была написана до Иосии, а часть — после.) Как минимум, это означает, что история изложена с позиций идеологии Иосии; что если бы перед писцами Иосии стояла задача написать пропагандистский шедевр — историю, которая бы оправдывала и сакрализовала действия Иосии, — у них в конце концов получилось бы нечто подобное Второзаконнической истории.

Представим себя на их месте. Предположим, что наш царь пытается сделать объектом поклонения исключительно Яхве, а докучливые скопления приверженцев Ваала упорствуют. И еще предположим, что мы пишем в трудные для государства времена, когда ксенофобия создает резонанс, — или, по крайней мере, что пытаемся заручиться политической поддержкой тех кругов общества, в которых ксенофобия особенно сильна. В этом случае может оказаться полезным (а) изобразить Ваала чуждым; (б) увязать Ваала с коварной женой-чужестранкой какого-нибудь из предыдущих царей; и (в) выбрать царя с изначально скверной репутацией. Исследователь Уильям Шнидевинд считает, что в ранних преданиях, рассказанных задолго до времен Иосии, Ахав пользовался дурной славой, но только потому, что захватил виноградник подданного. А потом, спустя долгое время после смерти Ахава, некие сторонники «только Яхве» усилили эффект; и теперь в 3 Цар говорится о том, что Ахав поставил идола для поклонения израильской богине Ашере. Еще позднее, по мнению Шнидевинда, Ахава стали изображать «ревностным почитателем финикийского Ваала» — как компонент новой библейской полемики, в которой «любой идол считался чужеземным божеством»[506].

Иными словами, немыслимое количество чернил, потраченных на догадки о том, что побудило Илию противостоять поклонению Ахава Ваалу, скорее всего было потрачено зря. Вся эта история может оказаться выдуманной. Примерно в начале этой главы, прежде чем я потратил свою долю упомянутых чернил, я указывал на такую возможность и добавлял, что в каком-то смысле это неважно: у предположения, что история Илии истинна, и предположения, что это образец пропаганды, есть общие следствия.

А именно: так или иначе, сдвиг в сторону монотеизма связан с реакцией на нечто чуждое. Если история Илии — правда, тогда по меньшей мере частично Илия в своей войне против финикийского Ваала пользовался поддержкой антифиникийских элементов. Если эта история — ложь, которая обрела форму во время более поздней монолатрической кампании, скорее всего, этой формой она обязана тому, что антифиникийская, и, вероятно, ксенофобская в широком смысле слова риторика нашла восприимчивую аудиторию. То же самое относится и к вопросу о том, насколько точно можно датировать различные отрывки пророческих книг, высказывающиеся в поддержку движения «только Яхве»[507]. Если в Книге пророка Осии две тесно переплетенные темы — монолатрия и ненависть к внешним связям — были усилены и даже созданы по прошествии длительного времени после периода Осии, этот риторический симбиоз наверняка был чем-то подсказан. Так и тирады Софонии против чуждых народов и чуждых богов должны были сосуществовать по какой-то причине, независимо от времени написания этих текстов. Как бы мы ни датировали эти библейские тексты, какую бы степень достоверности им ни приписывали, невозможно отрицать, что атмосфера национализма и даже ксенофобии окружала продвижение Яхве к статусу единственного истинного бога.

ПРОДВИЖЕНИЕ ЯХВЕ К СТАТУСУ ЕДИНСТВЕННОГО ИСТИННОГО БОГА ОКРУЖАЛА АТМОСФЕРА НАЦИОНАЛИЗМА И КСЕНОФОБИИ

Другими словами, даже если ВП-сценарий ошибочен на теологическом уровне — если он безосновательно утверждает, что монолатрия черпала энергию из отрицания истинно чужеземных богов — анализ политической психологии Израиля верен. Как маленькой стране, отбивающейся от могущественных держав, Израилю часто приходилось выбирать между войной с сильным противником, и миром, который многие израильтяне считали унизительным. Получаемая в результате враждебность по отношению к чужеземным силам только усиливалась среди простолюдинов, недовольных тем, что космополитичная элита наживается, водя дружбу с угнетателями Израиля. Вот этой психологической составляющей ВП-сценария и воспользовалось движение «только Яхве» даже при наличии ВВ-сценария, и это движение было главным образом нацелено на истребление местных, израильских, богов ради консолидации власти царя. Независимо от того, насколько точно в Библии перечислены все эти «чужеземные» боги, ВП- и ВВ-сценарии вместе отражают психологические и политические движущие силы, которые привели Израиль от политеизма к монолатрии.

Так закон религиозной терпимости, — или, строго говоря, его оборотная сторона, — получает подтверждение: когда люди видят, что отношения с чужаками превращаются в игру с нулевой суммой, они в гораздо меньшей степени готовы принять и даже терпеть чужеземных богов и религиозные обычаи. И этот закон подтверждается независимо от того, являются ли «чужеземные» боги в Библии действительно чуждыми.

И все-таки было бы неплохо узнать, насколько точна Библия в описании этих богов. Действительно ли Второзаконническая история, рассказанная с позиций царя Иосии и других участников движения «только Яхве», была прямолинейной, националистической критикой в адрес всего, что приходило в Израиль из-за границ? Или это было хитроумное использование ксенофобии, стигматизация того, что в действительности возникало в пределах самого Израиля?

Несомненно, в ней есть элементы и того, и другого. С одной стороны, израильтяне должны были позаимствовать некоторые действительно чуждые религиозные компоненты в не слишком отдаленном прошлом. Шансы на то, что в маленькой стране, в ассирийской провинции VIII–VII веков до н. э., не нашлось бы ни единого святилища ассирийского бога, примерно такие же, как шансы на то, что в небольшой современной стране, расположенной в американской сфере влияния, нет ни единого «Макдональдса» или «Старбакса»[508]. (А вероятность того, что среди израильтян не было недовольных этим обстоятельством, приблизительно равна вероятности отсутствия недовольных культурным вторжением и глобальной гегемонией Америки.) С другой стороны, нет никаких сомнений в том, что второзаконнические авторы пользовались риторическими приемами, чтобы придать другим, отличным от Яхве богам, ауру чуждости. Даже Ашере, имеющей слишком богатую израильскую родословную, чтобы прямо назвать ее чужеземкой, приписали чуждый оттенок: в Библии упоминаются «пророки Ашеры, питающиеся от стола Иезавели» (в Синодальном переводе — «пророки дубравные». — Прим. пер.)[509].

С момента своего появления Второзаконническая история предельно усиливает легкость, с которой местное можно заклеймить как чуждое. Вспомним по предыдущей главе один из основополагающих мифов Израиля из второзаконнической книги Иисуса Навина: израильтяне пришли в Землю Обетованную из пустыни и сразу же покорили местных жителей. И вспомним, что археология в настоящее время опровергает эти представления. А теперь обратим внимание на ключевое следствие из этой ложной истории: практически все местное в земле ханаанской — на самом деле чуждое, остатки «чужеземной» культуры, уничтоженной (увы, не до конца)[510] с благословения Божьего[511].

В Библии это следствие зачастую оказывается недвусмысленным. Обличение упомянутых выше небесных богов, осуждение «мерзостей народов» — это на самом деле сокращение. Версия без сокращений звучит как «мерзости народов, которых прогнал Господь от лица сынов Израилевых»[512]. Эта формулировка неоднократно приводится во второзаконнических текстах с целью нейтрализации соперников Яхве. В отрывке, с помощью которого Иосия наверняка оправдывал свои реформы, сказано о том, как Моисей наставлял израильтян перед входом в Ханаан: «Не должен находиться у тебя… прорицатель, гадатель, ворожея, чародей, обаятель, вызывающий духов, волшебник и вопрошающий мертвых». Почему? Потому что все это — «мерзости» «народов, которых ты изгоняешь». На самом же деле — «ибо за такие мерзости Господь Бог твой изгоняет их перед тобой». И все для того, чтобы «когда ты войдешь в землю, которую дает тебе Господь, Бог твой, тогда не научись делать мерзости, какие делали народы сии»[513]. По-видимому, некоторые израильтяне и вправду совершили ошибку, сохранив местную религию; иначе этот текст, написанный спустя долгое время после смерти Моисея, вполне возможно — во времена Иосии, вовсе не появился бы на свет.

Отметить удивительное теологическое и политическое удобство Второзаконнической истории — не значит заявить, что она является продуктом сознательного обмана. Вероятно, у нее было много авторов, разделенных веками и опиравшихся на устную историю, которая тоже обретала форму постепенно. А любой антрополог подтвердит, что изустная история культуры, несмотря на то что зачастую она опирается на некие основополагающие истины, касающиеся прошлого, естественным образом может сместиться к определенным предвзятым мнениям, даже если никто не пытается осознанно подвигнуть ее в этом направлении. Одна из таких естественных предвзятостей называется этнической маркировкой: стремясь сохранить или, поначалу, создать целостную идентичность, этническая группа подчеркивает различия между собой и соседними народами[514]. По мере развития и внедрения в исторический миф эти различия могут привести к существенным искажениям. Но это не значит, что какой-то отдельно взятый человек сознательно создал эти искажения.

В этом смысле миф об основании Израиля — израильтяне явились из Египта и вытеснили местных жителей — является естественным продуктом основополагающей израильской истины: народ Израиля возник в пределах Ханаана, где и обрел определенную форму. Местные ханаанские традиции, согласно новой классификации — чуждые, были частью этого процесса обретения формы, в ходе которого самобытность Израиля вырисовывалась на фоне ближневосточной культуры. Как оказалось, этот естественным путем рождающийся миф действовал совместно с зарождающимися и взаимосвязанными реалиями — в том числе и политическими, подобно опасному внешнему окружению израильтян вместе с настоятельной потребностью царей в централизации власти, и теологическими, подобно монолатрии. Дальнейшее нам известно.

Применение нетерпимости

А как же быть с более широким вопросом, охватывающим это исследование? Действительно ли эволюция монотеизма, как утверждают его критики, повлекла за собой воинствующую нетерпимость? Безусловно, до сих пор наш предмет, эволюция монолатрии, ничем не опроверг это утверждение. Нетерпимость — неотъемлемая часть политики, которую проводил Иосия. Его устремления были двоякими: он хотел превратить Иуду в сильное централизованное государство, а затем агрессивным образом воспользоваться этой мышцей — для начала в ходе завоевания северного Израиля (того самого Израиля, который был отнят ассирийцами веком ранее), и в итоге — для завоеваний более далеких земель[515]. Явно националистические наклонности движения «только Яхве» прекрасно служили этой цели, достойной поклонника экспансии. Ибо если соседние политеистические народы всегда угрожали извратить религию Израиля, израильтянам следовало без угрызений совести уничтожить их. Как сказано во Второзаконии,

а в городах сих народов, которых Господь, Бог твой, дает тебе во владение, не оставляй в живых ни одной души; но предай их заклятию: Хеттеев, и Аморреев, и Хананеев, и Ферезеев, и Евеев, и Иевусеев, как повелел тебе Господь, Бог твой, дабы они не научили вас делать такие же мерзости, какие они делали для богов своих, и дабы вы не грешили пред Господом, Богом вашим[516].

К более далеким и, следовательно, с меньшей вероятностью способным исказить местную культуру народам можно было относиться более терпимо. Если такой далекий город сдавался без боя, его жители могли быть взяты в рабство, а в случае сопротивления требовалось «поразить в нем весь мужеский пол острием меча», но сохранить жизнь остальным, взяв «только жен и детей и скот и все, что в городе, всю добычу»[517].

И здесь вопрос о том, сколько богов из числа тех, которым противостояла фракция «только Яхве», были чужеземными, а сколько — местными, на самом деле не играет роли. Так или иначе, горючим материалом для страстей, которые разжигал Иосия, был национализм. После возвышения монолатрии ее националистическая энергия могла быть направлена против чужеземцев или против израильтян, не соответствующих конкретным требованиям. И конечно, на стадии кульминации движение «только Яхве» не сделало ничего, чтобы развеять представления о том, что стремление Израиля к монотеизму было стремлением к нетерпимости. Истребление всего населения какого-нибудь израильского города, истребление всего населения чужеземного города с одинаковой небрежностью были разрешены кодексом Второзакония на основании теологических заблуждений, обнаруженных у жертв[518]. Подход Иосии к религиозной терпимости был прост: чужеземные представления о божественном ни на что не годятся, как и люди, которые придерживаются этих представлений. И эта фатальная нетерпимость — естественное проявление политической логики движения «только Яхве».

ИСТРЕБЛЕНИЕ ВСЕГО НАСЕЛЕНИЯ КАКОГО-НИБУДЬ ИЗРАИЛЬСКОГО ГОРОДА, ИСТРЕБЛЕНИЕ ВСЕГО НАСЕЛЕНИЯ ЧУЖЕЗЕМНОГО ГОРОДА С ОДИНАКОВОЙ НЕБРЕЖНОСТЬЮ БЫЛИ РАЗРЕШЕНЫ КОДЕКСОМ ВТОРОЗАКОНИЯ НА ОСНОВАНИИ ТЕОЛОГИЧЕСКИХ ЗАБЛУЖДЕНИЙ, ОБНАРУЖЕННЫХ У ЖЕРТВ

Словом, чтобы поклонение исключительно Яхве стало тем, что сегодня мы можем назвать похвальным в нравственном отношении, израильской религии требовалось дальнейшее развитие. В сущности, если оставить в стороне вопросы нравственности, она была обязана развиваться в теологическом отношении, чтобы занять место в истории. В конце концов, монотеизмом она не была. Ничто во второзаконнических текстах, ничто в текстах пророков вплоть до времени Иосии не выражало четкой убежденности в существовании одного только Яхве и в том, что боги других народов — всего лишь плоды их воображения. Чтобы Израиль перешел от монолатрии к принятию монотеизма, требовалось нечто большее.

Переход оказался болезненным. Иосия был не только наделен воинственным духом страстного националиста, не только преданным Яхве и убежденным, что эта преданность взаимна, но и чрезмерно самоуверенным человеком. Он потерпел сокрушительное поражение на поле боя и помог положить начало катастрофе, которая запомнится как одна из величайших в истории Израиля. На фоне полученной травмы монотеистический импульс стал почти осязаемым. Благодаря цепочке парадоксов, приобретающих смысл только в ретроспективе, явное фиаско безраздельной преданности Яхве усиливало эту преданность до тех пор, пока та не вышла на совершенно новый уровень, переступив границу между монолатрией и монотеизмом.

Глава 7. От монолатрии к монотеизму

• Осмысление катастрофы • Два порядка возрастания масштаба • Второе пришествие Исайи • Предельное отмщение • Предельное спасение • Но монотеизм ли это? • Монотеизм как философия

Возможно, царь Иуды Иосия — человек, добившийся самого парадоксального успеха в мировой истории.

С одной стороны, трудно оспорить вердикт, вынесенный исследователем Марвином Суини: «Реформа Иосии полностью провалилась»[519]. Иосия стремился объединить юг и север Израиля, чтобы возродить легендарное величие империи Давида, и сделал это именем Яхве, покрыв израильского бога еще большей славой. Но дело приняло скверный оборот. Иосию убили египтяне. Обстоятельства его смерти туманны[520], однако за ней последовали два десятилетия унизительного подчинения Израиля сначала Египту, затем Вавилону, а потом разразилась катастрофа. Когда царь Иуды Седекия взбунтовался против вавилонян, его схватили, на глазах у него закололи его сыновей, ослепили Седекию и дотла сожгли храм Яхве. Затем был завершен процесс, начавшийся несколькими годами ранее, — переселение высших классов Израиля в Вавилон[521]. Итак, к 586 году до н. э. Вавилонское пленение (изгнание), самое известное бедствие в истории Древнего Израиля, было в разгаре. Несомненно, вавилоняне, следуя теологическим условностям того времени, проделали все это, чтобы продемонстрировать унижение, которое Яхве претерпел от рук их собственного бога Мардука. Когда несколькими десятилетиями ранее Иосия принял решение возвеличить Яхве, на такой исход он явно не рассчитывал.

Однако, как выяснилось, эти события были лучшими из всех, что когда-либо происходили с Яхве. Теология Иосии, поклонение Яхве и лишь Яхве, не только выжила и восторжествовала, но и восторжествовала в более величественной, усиленной форме. Евреи — а затем христиане и мусульмане, — уверовали, что авраамический бог не просто единственный бог, достойный поклонения, но и единственный существующий бог; венцом эволюции монолатрии стал монотеизм. Как отмечал богослов Ральф У. Кляйн, «богословы израильского пленения извлекли из этого бедствия все, что только смогли»[522].

Организация сейсмичной теологической революции — не та задача, с которой справляются за одну ночь. Но если изгнание и дало что-то израильским интеллектуалам, то это было время обдумать ситуацию. Почти полвека они провели в Вавилоне, прежде чем персы, покорившие вавилонян и таким образом получившие в наследство от них израильтян, не начали отправлять изгнанников обратно в Иерусалим, где все это время оставалось немало израильтян. В Иерусалиме идеи, оформившиеся в очищающем огне пленения, наконец одержали победу.

Осмысление катастрофы

Порой можно услышать, что монотеистический тезис возник как способ «осмыслить» катастрофу, которая обрушилась на Иерусалим. Метко, да не вполне. Да, религия всегда занималась вопросом о том, почему случается плохое, и вдали от родины израильским интеллектуалам с избытком хватило времени, чтобы обдумать его, и эти раздумия в конце концов привели к монотеизму. Значит, в некотором смысле так называемая теология пленения была решением и «проблемы зла», и «проблемы страданий». Однако этот смысл был довольно-таки обманчив. Ведь «проблема зла» не встает в острой форме до тех пор, пока не уверуешь в единого всесильного и доброго Бога. Лишь в том случае, если Бог всемогущ, все людские страдания становятся чем-то таким, к чему он предпочитает относиться терпимо, и только если он всецело милосерден, этот выбор воспринимается как своего рода головоломка. Такое божество с его бесконечной властью и добротой — божество именно того рода, который, насколько мы можем судить, до пленения не существовал; появление именно такого божества во время пленения мы и пытаемся объяснить. Монотеизм не может быть предпосылкой теологической мысли, создавшей его.

«ПРОБЛЕМА ЗЛА» НЕ ВСТАЕТ В ОСТРОЙ ФОРМЕ ДО ТЕХ ПОР, ПОКА НЕ УВЕРУЕШЬ В ЕДИНОГО ВСЕСИЛЬНОГО И ДОБРОГО БОГА

И кроме того, подобное описание теологической революции Израиля — как «осмысление» страданий, как «обдумывание» проблемы зла — придает этому действию более абстрактный и философский и менее насущный характер, нежели тот, каким оно обладало в те времена. Почти наверняка «теологический дискурс», породивший монотеизм, возник в виде всплеска политических обвинений: разные фракции, каждая со своей теологией, обвиняли друг друга во всех неудачах.

Библия излагает один связанный с пленением эпизод поиска виновных. После вавилонского завоевания группа израильтян, в том числе и пророк Иеремия, отправляются не в Вавилон, а в Египет. В споре о причинах бед мнения расходятся. Иеремия утверждает, что Яхве покарал израильтян потому, что слишком многие среди них поклонялись другим богам. И если они будут продолжать в том же духе, если и впредь станут «кадить богине неба», тогда Яхве перебьет их всех — либо мечом, либо голодом[523]. Приверженцы богини неба придерживались иных взглядов. Они, по-видимому, считали корнем бед Израиля иеремий, сторонников «только Яхве». И они в один голос заявляли: «Тогда мы были сыты и счастливы, и беды не видели, а с того времени, как перестали мы кадить богине неба и возливать ей возлияния, терпим во всем недостаток и гибнем от меча и голода»[524].

И этих людей можно было понять! Если Иеремия прав и если поклонение одному Яхве — путь к величию страны, как вышло, что страна начала разваливаться вскоре после монолатрических реформ Иосии? Обратим внимание: смерть самого Иосии, верховного приверженца «только Яхве», стала вступлением к этому крушению государства. Поневоле задумаешься о предпосылках «только Яхве» в целом — о том, что Яхве как божество мог заботиться и заботился о своих подопечных лишь до тех пор, пока безраздельно пользовался их преданностью.

Как Яхве удалось выдержать этот мощный риторический натиск? С небольшой помощью своих друзей. За два десятилетия, разделявшие смерть Иосии и сожжение храма, движение «только Яхве», по всей видимости, сохранило активность, хотя и утратило политическую силу, которым обладало во времена правления Иосии[525]. Так что Иеремия был не одинок: в Вавилоне находились и другие израильские мыслители, в основе репутации которых лежала идея сильного, опекающего Яхве. Выдающиеся умы страны искали теологию, способную примирить израильскую катастрофу с величием израильского бога.

ВЫДАЮЩИЕСЯ УМЫ СТРАНЫ ИСКАЛИ ТЕОЛОГИЮ, СПОСОБНУЮ ПРИМИРИТЬ ИЗРАИЛЬСКУЮ КАТАСТРОФУ С ВЕЛИЧИЕМ ИЗРАИЛЬСКОГО БОГА

Отчасти решение было простым. Иосия действительно проделал большую работу по реформированию официальной религии Израиля, но как теперь, так и в Древнем мире, между официальной религией и реальными верованиями простого народа была существенная разница. Хотя в Библии говорится, что Иосия истребил «богов домашнего очага»[526], изобилие статуэток богинь, найденных археологами в израильских домах, свидетельствует о том, что в этом деле он не слишком преуспел. Поэтому Иеремия и другие монолатристы могли утверждать, что упрямое бытовое неверие и было грехом, за который Яхве покарал Израиль.

Известно также, что преемники Иосии, несколько царей, правивших в период между его смертью и изгнанием, по-видимому, не разделяли его преданности Яхве. Если неверие назревало и на высшем, и на низшем уровнях, неудивительно, что Яхве не спешил встать на защиту Израиля!

Разумеется, ни одно из этих проявлений отступничества в период после правления Иосии не объясняет преждевременную смерть самого Иосии. Но в этом случае полезной оказывается идея отсроченного правосудия. Иосии предшествовали цари-политеисты, среди которых примечателен нечестивый и могущественный Манассия. Полвека теологического промискуитета Манассии завершились лишь за два года до начала правления Иосии и оставили слишком глубокий отпечаток зла, стереть который было не под силу даже Иосии. 4 Цар объясняет нам, что Иосия «обратился к Господу всем сердцем своим, и всею душею своею, и всеми силами своими», но «Господь не отложил великой ярости гнева Своего, какою воспылал гнев Его на Иуду за все оскорбления, какими прогневал его Манассия»[527].

Пока что все логично. Эти грехи, эпическое неверие до Иосии плюс продолжающееся неверие после Иосии теоретически могли объяснить, почему Яхве допустил покорение своего народа. И действительно, таким было официальное объяснение во Второзаконнической истории, которая заканчивается рассказом о вавилонском пленении (изгнании) в 4 Цар.

Два порядка возрастания масштаба

В приписывании геополитических бедствий гневу национального божества не было ничего нового ни для Израиля, ни, если уж на то пошло, для всего Ближнего Востока[528]. Именно так моавитяне в IX веке до н. э. объясняли причины, по которым их местный бог Хамос (Кемош) оставался в стороне, пока израильтяне порабощали их. Как оправдывался моавитский царь Меса (Меша) в надписи на Моавитском камне, Израиль «угнетал Моав много дней, ибо Хамос гневался на свою землю»[529]. Однако моавитяне не дошли до заключения, что Хамос — единственное существующее божество. Израильтяне также не дошли до такой крайности в предшествующих попытках объяснить неудачи божественным гневом. Что заставило их иначе воспринять вавилонское бедствие? Его масштабы, по крайней мере, в двух смыслах этого слова.

Во-первых, вавилонское завоевание было отнюдь не мелкой и проходящей сварой с каким-нибудь крошечным государством. Все происходило не так, как в те времена, когда, согласно Библии, Яхве разгневался на израильтян и «предал их в руки Хусарсафема, царя Месопотамского, и служили сыны Израилевы Хусарсафему восемь лет». И не так, как в те времена, когда Яхве «укрепил Еглона, царя Моавитского, против Израильтян», обрекая Израиль на восемнадцатилетнее служение[530]. На этот раз речь шла не о вассальной зависимости, а о пленении, и не от рук какого-нибудь ханаанского племени, а по вине величайшей из империй, существовавших в мире, известном Израилю.

Эти масштабы не привели плененных мыслителей Израиля к неизбежной идее единственного всемогущего божества, но легко представить себе, как некоторых из них подталкивают в этом направлении. Ведь любой бог, который пользуется целой империей как орудием наказания, должен быть весьма могущественным. Эта парадоксальная логика — чем страшнее угроза твоему народу, тем могущественнее должен быть твой бог, — вновь всплыла в VIII веке, когда великая Ассирийская империя изводила весь Израиль и опустошала его часть. Когда Исайя мимоходом ссылается на слова Яхве «о, Ассур, жезл гнева Моего», он изображает вовсе не заурядное божество[531]. Этот бог предположительно держал в кулаке самого Ассура, грозного бога ассирийской империи.

Книга Исайи была написана в сравнительно комфортных условиях юга, в Иуде — царстве, которому ассирийцы досаждали, но не разоряли его, подобно северному Ефрему. И напротив, основополагающая теологическая реакция на подчинение вавилонянам исходила от людей, выдержавших основную тяжесть удара при завоевании, а затем в роли пленников в чужой земле, обдумывавших последствия этого завоевания. Вот еще в каком отношении израильский монотеизм стал следствием «масштабности» вавилонского завоевания: монотеистическую теологию сформировали люди, которые прочувствовали на себе всю серьезность последовавшей травмы. Они не просто увидели, как завоевали их землю: у них на глазах их земля исчезла, вдобавок после того, как они стали свидетелями разрушения самого материального из символов их государственности — храма официального бога их народа. После этого им пришлось жить среди людей, говорящих на ином языке, и поклоняться другим богам. Это был кризис не просто национальной безопасности, но и национального самосознания.

Эти два показателя масштабности — значительность геополитического поражения Израиля и глубина психологической травмы — предоставили на выбор два базовых варианта теологии и сделали один из них неприемлемым. Во-первых, израильтяне могли просто прийти к выводу, что их бог проиграл бой; Яхве приложил все старания, но был вынужден подчиниться могущественному Мардуку, государственному богу вавилонян. Однако идея поражения национального бога никогда не прельщала ни израильтян, ни моавитян, ни народы в целом, а в данном случае была почти невыносима. Ибо если Яхве проиграл эту битву, то самым унизительным образом. Его храм, его дом, был разрушен, его народ похищен. Представлять своего бога после столь унизительного проигрыша — почти что считать этого бога мертвым. А в те времена и в той части мира отношение к национальному божеству как к мертвецу означало, что мертва и его нация. Божественная, национальная и этническая принадлежность были, в сущности, неразделимы.

В итоге остался второй вариант: сделать вывод, что такой исход — воля самого Яхве. Но если так, значит, Яхве еще могущественнее, чем было очевидно ранее. Ведь вавилоняне покорили грозных ассирийцев. Если управление Ассирией как «жезлом гнева Моего» свидетельствовало о силе Яхве, какого же смысла был исполнен тот же его поступок по отношению к покорителям Ассирии? Яхве сам обращает на это внимание израильтян в то время, как ширится вавилонское наступление: «Посмотрите между народами и внимательно вглядитесь, и вы сильно изумитесь; ибо Я сделаю во дни ваши такое дело, которому вы не поверили бы, если бы вам рассказывали. Ибо вот, Я подниму Халдеев [вавилонян], народ жестокий и необузданный, который ходит по широтам земли, чтобы завладеть не принадлежащими ему селениями… И над царями он издевается, и князья служат ему посмешищем»[532]. Вообразите, каким могущественным надо быть, чтобы выставить на посмешище их — сделать так, чтобы они неосознанно наказали себя сами! Тогда их бог Мардук — марионетка!

В этом и заключается ирония возникновения монотеизма в Израиле. Как отмечал Марк Смит, «по своей политической силе Израиль стоит на нижней ступени, а свое божество, наоборот, возводит в ранг повелителя всей вселенной»[533]. Такая логика может показаться извращенной, тем не менее это логика. Бог, который управляет действиями величайшей империи из всех известных, — это бог, способный управлять самой историей.

ИЗРАИЛЬ СТОИТ НА НИЖНЕЙ СТУПЕНИ СРЕДИ ПРОЧИХ ГОСУДАРСТВ, А СВОЕ БОЖЕСТВО ВОЗВОДИТ В РАНГ ПОВЕЛИТЕЛЯ ВСЕЙ ВСЕЛЕННОЙ. В ЭТОМ ЗАКЛЮЧАЕТСЯ ИРОНИЯ ВОЗНИКНОВЕНИЯ МОНОТЕИЗМА В ИЗРАИЛЕ

Однако нейтральный характер слова «логика» вводит в заблуждение. Религия всегда представляла собой взаимосвязь мысли и чувства. Исследуя эмоциональную текстуру теологии пленения, ее логике можно придать утонченность. И кроме того, мы наконец можем ответить на вопрос, какого рода божеством был авраамический бог в тот момент, когда он стал единственным истинным богом — Богом с большой буквы.

Второе пришествие Исайи

Ни один библейский автор не обращается к этим вопросам более непосредственно, чем пророк Исайя. Это не тот же самый Исайя, который писал о направленной против Израиля агрессии Ассирии VIII века, сидя на своем шестке в Иуде. Тот Исайя, с чем в настоящее время соглашаются исследователи, ограничен первыми тридцатью девятью главами Книги пророка Исайи. Следующие пятнадцать (если не больше) глав написаны преимущественно во время пленения, более чем столетие спустя, вероятно, в Вавилоне. Этот другой Исайя — «Второисайя», или «Девтероисайя», — наглядный пример тому, как пленение повлияло на теологию израильтян. Второисайя называет пленение «горнилом страдания» и не имеет себе равных среди библейских авторов по описанию результатов работы этого горнила[534].

В главах Второисайи нередко встречается прямая речь Яхве. Скромностью он не отличается. «Я Господь, и нет иного; нет Бога кроме Меня». «Я, Я Господь, и нет Спасителя кроме Меня». «Я первый и Я последний». «Прежде Меня не было Бога, и после Меня не будет». «Я Господь, Который сотворил все, один распростер небеса и Своею силою разостлал землю». «Я образую свет и творю тьму»[535]. И так далее. Неудивительно, что библеисты ссылаются на Второисайю как на ориентир. После векового господства пророков «только Яхве», не смевших выходить за пределы монолатрии, монотеистические декларации наконец обрели ясность и силу.

Однако в этом тексте прослеживается и второй мотив, который привлекает по меньшей мере такое же внимание исследователей, как и монотеизм. Если Яхве действительно, как утверждает Второисайя, «Бог всей земли», тогда возникает вопрос о том, какую позицию по отношению ко всей земле он занимает. И какими же будут отношения Израиля с остальным миром после того, как страдания Израиля прекратятся? Ответ, как обычно, вдохновляет. Бог обещает «возвестить народам суд». Всеобщий он не потому, что силен, а из-за своей обеспокоенности, и это распространение сочувствия наделяет Израиль важной миссией. В часто цитируемом стихе Яхве говорит: «Я сделаю Тебя светом народов, чтобы спасение Мое простерлось до концов земли»[536].

Это возвышающее толкование Второисайи популярно среди христианских и иудейских мыслителей, признающих, что с темной стороной Яхве, как мы уже убедились, можно столкнуться повсюду в Библии. Да, говорят они, Яхве выказывает некий национал-шовинизм и нетерпимость на заре своей истории, что подтверждают Книга Иисуса Навина и Второзаконие, но в конце концов он обретает зрелость, а мы — бога, озабоченного благоденствием всех людей. После многовековых конфликтов с другими народами Израиль задается целью спасти их; свыше на него возложена задача глобального просвещения. Можно сказать, что его мировоззрение совершает поворот от игры с нулевой к игре с ненулевой суммой, а народы мира переходят из категории «заклятых врагов» в категорию «потенциальных новообращенных».

В свете пленения (изгнания) такая интерпретация Второисайи имеет некий смысл. Травма способна вызвать изменения, зачастую соразмерные с травмой. Если ваша машина не подлежит ремонту потому, что вы сели за руль нетрезвым, возможно, вы поклянетесь больше в рот не брать спиртного. Но если вы сели за руль в нетрезвом виде и по этой причине погиб ваш сын, случившееся требует совсем иного уровня переориентации — возможно, вы организуете кампанию по борьбе против вождения в нетрезвом виде или даже решите, что эта кампания — ваша миссия, ваше призвание. Мыслители времен Вавилонского пленения перенесли травму, более сравнимую с потерей сына, нежели с потерей автомобиля. Им требовалась парадигма, которая и объяснила бы их страдания, и преобразила их в благо, парадигма, способная создать новую веру, наделенную в итоге искупительной силой.

И они нашли ее — по крайней мере, согласно принятому толкованию Второисайи: израильтянам, пострадавшим за свою неверность Яхве, предстояла попытка удержать другие народы мира от повторения той же ошибки. Таким образом, нравственно-универсалистский характер присущ монотеизму с самого рождения, а любая воинственность, которую он проявлял с тех пор, — отклонение, отход от нормы и отступление от замысла.

Но беспристрастное чтение текстов периода пленения приводит к менее отрадному выводу: универсализм, имевший место при рождении монотеизма, возможно, не заслуживает уточняющего определения «нравственный». Да, различные тексты времен пленения рисуют день, когда благодаря Израилю все народы вступят в контакт с богом Израиля. И опять-таки, история Ближнего Востока знает немало народов, жаждущих привести другие народы к контакту со своими богами и зачастую подразумевающих исключительно такую форму контакта, как подчинение. Признать величие национального бога — значит признать величие, то есть превосходство, народа, который ему поклоняется. Так и во Второисайе: Бог обещает, что народы, уязвлявшие Израиль и содержавшие его в рабстве веками, в конце концов получат по заслугам — будут вынуждены признать и политическое, и теологическое превосходство Израиля.

ПРИЗНАТЬ ВЕЛИЧИЕ НАЦИОНАЛЬНОГО БОГА — ЗНАЧИТ ПРИЗНАТЬ ВЕЛИЧИЕ, ТО ЕСТЬ ПРЕВОСХОДСТВО, НАРОДА, КОТОРЫЙ ЕМУ ПОКЛОНЯЕТСЯ

Например, вот что Бог Второисайи говорит израильтянам о Египтянах, Ефиоплянах и Савейцах: они «к тебе перейдут, и будут твоими; они последуют за тобою, в цепях придут, и повергнутся пред тобою, и будут умолять тебя, говоря: у тебя только Бог, и нет иного Бога»[537].

А несколькими главами далее Яхве объясняет израильтянам: «Я подниму руку Мою к народам, и выставлю знамя Мое племенам». Многообещающее в нравственном отношении начало — но оказывается, это знамя подаст народам сигнал служить израильтянам. Что касается правителей этих народов, «лицем до земли будут кланяться тебе и лизать прах ног твоих, и узнаешь, что Я Господь». И вдобавок: «Притеснителей твоих накормлю собственною плотию, и они будут упоены кровию своею, как молодым вином; и всякая плоть узнает, что Я — Господь, Спаситель твой и Искупитель Твой, Сильный Иаковлев»[538].

В этом свете монотеизм изгнаннической теологии выглядит в меньшей степени радикальным отходом от идеи нулевой суммы, помогавшей наполнять энергией монолатрию, и в большей степени — ее апофеозом. Видения грядущего господства Израиля во Второисайе соответствуют традиции «оракулов против народов», появляющейся в доизгнаннических пророческих текстах монолатрического толка. Имеющие отношение к нулевой сумме корни этих видений могут простираться гораздо дальше. Библеист Райнер Альбертц в своей книге «Израиль в изгнании» утверждает, что этот жанр в целом происходит от предсказаний оракулов, которые за несколько веков до того служили прелюдиями к войне[539].

Тем не менее Альбертц, как и многие другие толкователи теологии пленения, пытается представить явление, о котором идет речь, в наилучшем свете из возможных. Он дает оценку ряду мстительных суждений в явно изгнанническом тексте Книги пророка Иезекииля и говорит, что они «завершаются на редкость примирительной нотой: суд Яхве приведет всех соседей Израиля, кроме Едома, к познанию Яхве»[540].

Что ж, можно назвать это и «познанием Яхве», тем более что глагол «знать» действительно фигурирует в этих строках. Например, он появляется в конце «слова» в Книге пророка Иезекииля, которое Бог адресует «сынам Аммоновым»:

За то, что ты рукоплескал и топал ногою, и со всем презрением к земле Израилевой душевно радовался, — за то вот, Я простру руку Мою на тебя и отдам тебя на расхищением народам, и истреблю тебя из числа народов и изглажу тебя из числа земель; сокрушу тебя, и узнаешь, что Я — Господь[541].

Иными словами, поймешь, кто тут главный. Так же обстоит дело и с другими «на редкость примирительными нотами» в Книге пророка Иезекииля. Моав «узнает, что Я — Господь» после того, как по воле Господа будет покорен соседом в наказание за то, что не считал Израиль особенным, а говорил, что «дом Иудин, как все народы!» Здесь же участь Филистимлян и Критян: «Совершу над ними великое мщение наказаниями яростными; и узнают, что Я — Господь, когда совершу над ними Мое мщение»[542].

Согласно Книге пророка Иезекииля, подобные знания будут дарованы и Сидону, территории Иезавели:

Узнают, что Я — Господь, когда произведу суд над ним и явлю в нем святость Мою; и пошлю на него моровую язву и кровопролитие на улицы его, и падут среди него убитые мечем, пожирающим его отовсюду; и узнают, что Я — Господь[543].

«Святость», которую Яхве здесь обещает «явить», вызывает в памяти опубликованный в 1917 году труд Рудольфа Отто «Священное» (The Idea of the Holy). Отто доказывал, что в древности концепция «священного», в отличие от современной, не подразумевала нравственных свойств. (Зачастую в Библии обнаруживается, что словом «святой» или «священный» переведено с древнееврейского слово, означающее всего лишь ритуальную чистоту.) И действительно, продолжал Отто, в своей исконной форме «святость» обозначала то, что он назвал «сверхъестественным» — высшую силу, внушающую страх и трепет; «величие, пред которым благоговеют»[544].

В ДРЕВНОСТИ КОНЦЕПЦИЯ «СВЯЩЕННОГО», В ОТЛИЧИЕ ОТ СОВРЕМЕННОЙ, НЕ ПОДРАЗУМЕВАЛА НРАВСТВЕННЫХ СВОЙСТВ

Предельное отмщение

Как именно предполагалось явить силу святости? Может быть, монотеисты времен пленения представляли себе, как израильские армии когда-нибудь завоюют весь мир? В Книге пророка Иезекииля Яхве объясняет израильтянам, что «узнают народы, что Я — Господь… когда явлю на вас святость Мою пред глазами их»[545]. Милитаристское прочтение этого стиха могло иметь смысл в древности на Ближнем Востоке: бог продемонстрировал свое величие, наделив свой народ силой.

Безусловно, израильтяне долгое время пробыли объектом этой логики. Давняя гонительница Израиля, Ассирия, праздновала победу, захватывая или уничтожая чужеземных идолов и подчеркивая теологическую истину, стоящую за воинским триумфом: несовершенство чужеземных богов по сравнению с великим Ассуром. Ассирийская надпись, в которой говорится о падении некоего израильского города в VIII веке, похваляется: «…и боги, на которых они уповали, сосчитаны были как боевые трофеи».[546]

Мало того, существовал прецедент планирования и осуществления триумфального возвращения униженных жертв имперских завоеваний, наблюдавшийся и на теологическом, и на геополитическом уровне — тех самых вавилонян, в дальнейшем покоривших Израиль. В начале VII века ассирийцы опустошили Вавилон и вывезли статую Мардука из его храма. Подобно израильтянам, веком позже вавилоняне приписали эту катастрофу недовольству бога их поступками. И, как израильтяне, они пророчествовали, что в дальнейшем бог вновь проявит к ним благосклонность[547]. И действительно, теперь он поставил перед собой цель отомстить Ассирии, и его сверхъестественной ярости и могуществу предстояло проявиться на геополитическом уровне. «Великий бог Мардук обратил на меня милостивый взор, — заявляет царь Набопаласар в одном вавилонском документе. — И в отместку Аккаду… выбрал меня владеть землями и все народы в этих землях предал в мои руки»[548]. Значит, возможное завоевание вавилонянами Израиля — элемент большого плана мести, который осуществляет их бог.

Теперь же очередь мстить наступала для израильтян. На геополитическом уровне их достижения никогда не были, да и не могли быть, сравнимыми с вавилонскими[549]. Им предстояло отомстить на теологическом уровне, где их месть должна была приобрести историческое величие. Райнер Альбертц называет некоторые антивавилонские фрагменты времен пленения «теологией возмездия» или «карательной теологией»[550], однако то же выражение применимо к теологии пленения в более широком смысле, в том числе к теологии, породившей монотеизм.

Мстительность — универсальное свойство человечества, почти наверняка заложенное в генах нашего вида[551]. Для нее характерны глубина и зачастую — страстность. Но несмотря на эмоциональную нагрузку, в ней есть неотъемлемая логика, и с точки зрения этой логики монотеизм Израиля имеет смысл. Суть этой логики, как сказано в Библии, око за око и зуб за зуб; кара пропорциональна изначальному преступлению. Насколько же тяжким было преступление, в результате которого пострадали уведенные в плен израильтяне? Вавилоняне не просто захватили их земли и унизили их бога. Они увели народ с его земли и тем самым якобы убили его бога. Если ассирийцы вывезли из Иерусалимского храма его сокровища, то вавилоняне разрушили сам храм. А храм бога в древности на Ближнем Востоке считался в буквальном смысле слова домом бога[552].

Предельно тяжкое преступление требует предельно сурового наказания. Уместная реакция на убийство чужим народом твоего бога — убийство их бога, действия, направленные на то, чтобы стереть его с лица земли. А если боги других народов уже не существуют, если уже (во времена Иосии) решено, что Яхве — единственный бог твоего народа, тогда это означает просто переход от монолатрии к монотеизму.

Это не значит, что монотеизм вытекает из карательной логики так же неизбежно, как два плюс два дают четыре. В конце концов Вавилон единственный нанес непростительное оскорбление, разрушив дом Яхве, и очевидно, что существовало множество невавилонских богов, которым пришлось исчезнуть, прежде чем смог появиться монотеизм. К тому же, направленные против чужих народов предсказания времен пленения указывают: несмотря на то что вавилонское завоевание было самым наглядным примером оскорблений, исходящих из чужих земель, подобных примеров было так много, что они начинали сливаться. Возникшее чувство унижения было настолько острым и глубоким, что нейтрализовать его удалось бы только путем возведения Яхве на немыслимые высоты, а значит, низведения других богов мира беспрецедентно низко, рискованно приблизившись к границе существования. Помимо всего прочего, монотеизм стал предельным отмщением.

Предельное спасение

Но отмщение было не единственной движущей силой теологии пленения. Как же данное во Второисайе обещание Яхве принести спасение во все края земли? Это наверняка что-нибудь да значит, так?

Вроде. Называть бога времен пленения «универсалистским» уместно лишь в строго определенном смысле этого слова. Да, Второисайя называет Яхве богом всех народов. Но это не значит, что Бог считается в равной мере преданным всем народам. Библеист Гарри Орлински, одним из первых поставивший под сомнение принятое жизнерадостно-интернационалистское толкование Второисайи и других текстов Библии, выразил эту мысль так: «Национальный Бог библейского Израиля — универсалистский Бог, но не интернациональный Бог», так как только Израиль пользуется привилегиями единственного в своем роде завета с ним[553]. С точки зрения Орлински, Израилю предстоит быть «светом народов» преимущественно в смысле оповещения об этом. «Израиль ослепит и поразит народы, — пишет Орлински, — своим богоданным триумфом и возрождением; весь мир увидит этот единственный светоч, единственный народ, связанный заветом с Богом. Израиль будет служить миру в целом примером преданности и всемогущества Бога»[554].

Это не значит, что у Яхве нет обязательств по отношению к другим народам мира. Как отмечает Орлински, убийства и зверства где бы то ни было на земле «противоречили упорядоченной вселенной Бога». Тогда в итоге исполнение его воли должно стать доброй вестью для миролюбивых людей во всем мире. Как сказано в известном фрагменте Первоисайи, Бог

будет судить народы, и обличит многие племена; и перекуют мечи свои на орала, и копья свои — на серпы; не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать[555].

Следовательно, хотя народы не могут рассчитывать на ту же божественную преданность, какую обретет Израиль, Яхве тем не менее чистосердечно заявляет во Второисайе, что пока он готовится вершить над народами суд, «острова будут уповать на Меня и надеяться на мышцу Мою»[556].

Однако первым пунктом плана по приведению мира в порядок оставалось наказание для тех, кто угрожал этому порядку, то есть для всех врагов Израиля на тот момент. Бог пленения был подобен скорее прокурору, конечная цель которого — поддержание правосудия в обществе, неразрывно связана с краткосрочной целью предать преступников в руки правосудия. Только в данном случае к числу преступников относилась большая часть известного мира.

Если краткосрочная цель этого прокурора, карательное правосудие, — ключ к пониманию эволюции монотеизма, то долгосрочная цель, установление мирового порядка, освещает еще один важный аспект теологии пленения — спасение нации. Люди по-разному справляются с продолжительным стрессом, и один из таких способов — предвкушение лучших времен. В этом случае, как и в случае возмездия, зачастую прослеживается своего рода симметрия: чем сильнее стресс, чем безнадежнее ситуация, тем баснословнее грядущие, предвкушаемые времена. Крайним проявлением становится апокалиптика — откровения о дне спасения, зачастую в связи с последними временами, когда наконец свершится надолго отсроченное правосудие.

Особенно широко известна связь апокалиптического мышления с ранним христианством, однако разновидности такого мышления при схожих обстоятельствах всплывали в разное время и во многих местах. Таков меланезийский «культ карго» начала XX века. В ответ на завоевание европейцами местные пророки предсказывали день спасения, когда символы колониальной власти, порты и аэродромы с хранящимися там грузами товаров для торговли, поменяют свое значение: карго, то есть грузы, будут прибывать от богов и почитаемых предков, возвещая благословенные времена, в политике изменится расстановка сил, белые окажутся на нижней ступени иерархии, а меланезийцы заживут легко и привольно.

Так и древних израильтян последний суд Яхве должен был не только порадовать отмщением, но и утешить спасением — «спасением» в приземленном смысле слова, избавлением от бед. После того как Бог утвердит свой закон во всем мире, Израилю больше не понадобится опасаться завоевателей. В судный день, когда «со стыдом пойдут и все, делающие идолов», Израиль будет «спасен спасением вечным в Господе; вы не будете постыжены и посрамлены во веки веков». Наконец-то израильтяне «придут на Сион с пением, и радость вечная над головою их; они найдут радость и веселие; печаль и вздохи удалятся»[557].

Несомненно, эта теология — теология монотеистического спасения — получила поддержку, когда ближе к концу VI века пленники действительно вернулись к Сиону. Да, это случилось не в результате завоевания, которое наверняка представлялось некоторым из них. Тем не менее случившееся подкрепило логику, на которую опирался монотеизм. Персия завоевала Вавилонию, и Кир, персидский царь, отослал израильтян на родину. Задумаемся о подтексте: Яхве не только управлял империей, покорившей Ассирию, — ему подчинялось и государство, завоевавшее империю, которая захватила Ассирию.

ЯХВЕ НЕ ТОЛЬКО УПРАВЛЯЛ ИМПЕРИЕЙ, ПОКОРИВШЕЙ АССИРИЮ, — ЕМУ ПОДЧИНЯЛОСЬ И ГОСУДАРСТВО, ЗАВОЕВАВШЕЕ ИМПЕРИЮ, КОТОРАЯ ЗАХВАТИЛА АССИРИЮ

Как говорит в Библии сам Яхве, обращаясь к Киру, «Я держу тебя за правую руку, чтобы покорить тебе народы». Яхве объясняет Киру, что обеспечит ему удачу на поле брани, «дабы ты познал, что Я Господь, называющий тебя по имени, Бог Израилев. Ради Иакова, раба Моего, и Израиля, избранного Моего, Я назвал тебя по имени»[558]. (Воспоминания самого Кира, по крайней мере официальные, были иными. На глиняном цилиндре, найденном в 1879 году, он утверждает, что завоевать Вавилон и земли за ним его призвал вавилонский бог Мардук, «повелитель», которому он с тех пор ревностно поклонялся.[559]) Следовательно, в итоге логика, лежащая в основе монотеизма, была весьма проста, если учесть образ мышления, естественный для плененных умов Израиля. Спасением чести Яхве и гордости Израиля могли быть лишь интеллектуальные крайности. Если завоевание вавилонянами не означало посрамления Яхве, если Яхве не был наименее могущественным из богов, тогда он сам должен был организовать бедствие Израиля, причем бедствие таких масштабов, что оно подразумевало управление самой историей и практически не оставляло шансов на независимость других богов. Кроме того, если Яхве в ходе этих действий явно вернул себе достоинство, то боги угнетателей Израиля должны были заметить, что их достоинство, а значит, и сила, снизились почти до полного исчезновения. Более того, если Яхве мог принести то, на что возлагали столько надежд израильтяне — грядущий день спасения, вечный и неизменный мир, — тогда его господству над миром полагалось быть всемерным и вечным. Ибо в отсутствие такого интернационального контроля, как показали два последних века израильской истории, мир продолжал бы доставлять Израилю неприятности.

ЕСЛИ ЗАВОЕВАНИЕ ВАВИЛОНЯНАМИ НЕ ОЗНАЧАЛО ПОСРАМЛЕНИЯ ЯХВЕ, ЕСЛИ ЯХВЕ НЕ БЫЛ НАИМЕНЕЕ МОГУЩЕСТВЕННЫМ ИЗ БОГОВ, ТОГДА ОН САМ ДОЛЖЕН БЫЛ ОРГАНИЗОВАТЬ БЕДСТВИЕ ИЗРАИЛЯ, ПРИЧЕМ БЕДСТВИЕ ТАКИХ МАСШТАБОВ, ЧТО ОНО ПОДРАЗУМЕВАЛО УПРАВЛЕНИЕ САМОЙ ИСТОРИЕЙ И ПРАКТИЧЕСКИ НЕ ОСТАВЛЯЛО ШАНСОВ НА НЕЗАВИСИМОСТЬ ДРУГИХ БОГОВ

Этот подтекст — что в конечном счете все боги, кроме Яхве, должны быть практически беспомощными, — сам по себе еще не говорит о монотеизме. Можно представить себе, как израильские мыслители старательно холостили чужих богов, не убивая их. Тем не менее теологическая логика израильского пленения, логика, которая в тех обстоятельствах оставалась единственно возможной и естественной, делает неудивительным появление монотеистического побуждения во Второисайе и в других текстах времен пленения.

Но монотеизм ли это?

Я говорю о появлении «монотеистического побуждения», а не собственно монотеизма не без причины[560]. В текстах времен пленения среди монотеистических возгласов порой попадаются отнюдь не столь монотеистические. Например, Второисайя описывает падение Вавилона от рук Кира, упоминая Вила (еще одно имя Мардука) и его сына Нево: «Пал Вил, низвергся Нево», и оба «сами пошли в плен»[561] (чего, разумеется, на самом деле не произошло ввиду мудрой политики Кира, который принимал чужих богов или, по крайней мере, терпимо относился к богам завоеванных земель). Раз уж на то пошло, если перечитать отдельные монотеистические декларации из Второисайи, процитированные выше, везде упоминая «Господа», а не «Яхве», как в исходных текстах, тогда некоторые из них слегка утратят монотеистический лоск.

Далее, мы почти ничего не знаем о действительной религиозной практике во время пленения, а отчетливые свидетельства монотеистической практики отсутствовали на протяжении еще нескольких веков после пленения. Так, в Книге пророка Малахии, написанной спустя долгое время после пленения, Бог обращается к слушателям-иудеям, по-видимому скептически воспринимающим идею его вселенской юрисдикции. Подождите, советует он, пока он не накажет жителей Едома, «народ, на который Господь прогневался навсегда». И тогда «увидят это глаза ваши, и вы скажете: возвеличился Господь над пределами Израиля!»[562]

Если вспомнить, как мало известно о религии иудеев, относящейся к векам после первого проблеска монотеистической мысли в изгнании, трудно определить, что помогло заключить сделку: почему видение Второисайи среди всех видений, явно соперничающих за «эфирное время» во время пленения, стало преобладающим и в итоге сохранилось. Каким образом Израиль несколько веков прожил среди политеистического народа и остался верен своему монотеистическому кредо?

Прежде всего, политическая психология, благоприятная для монотеизма, возникала в разное время известных веков. Сравнительная независимость, которой Израиль, видимо, пользовался при персидском правлении, не могла существовать вечно. После того как Александр Македонский в 332 году до н. э. завоевал Палестину, преемники, грекоязычные правители, осуществляли управление и в конце концов создали такой гнет, что спровоцировали бунт. Борьба за независимость укрепила освященный временем политический импульс, скрывающийся за «толькояхвизмом»: недовольство националистов богами с иностранной родословной (и заодно — иудейской элитой, панибратствующей с высокопоставленными чужеземцами). Кульминационным моментом в провокации иудейского бунта стала попытка установить статую Зевса в Иерусалимском храме. Предположительно успех бунта, который привел к периоду независимости (142-63 годы до н. э.), укрепил теологию, стоящую за этим бунтом.

Монотеизм как философия

Греки также могли подкармливать израильский монотеизм на менее политическом и более умозрительном уровне. Задолго до того как Александр Македонский завоевал Палестину, у греческих мыслителей возникали монотеистические гипотезы[563]. И хотя реакция Израиля на греческое правление в итоге стала отвергающей, за время, прошедшее до этого момента, иудейская и греческая культуры в значительной мере смешались.

Греческий монотеизм вырос из великого культурного стремления Греции — рационально совершенствовать религиозные идеи. Некоторые приписывают грекам честь создания теологии в строгом смысле слова (хотя религия всегда подвергалась воздействию рациональных указаний определенного рода, как в том случае, когда израильские мыслители приспособили теологию для своих пророчеств в период пленения). Религиозный ригоризм греков предвосхитил современные попытки примирить религиозные убеждения с научными взглядами, и в этом смысле тяготение греческих мыслителей к монотеизму естественно. Чем больше природа воспринималась как устроенная логично, чем чаще ее поверхностные отклонения терялись в постоянстве закона, тем больший смысл приобретало сосредоточение божественного в единой движущей силе, скрывающейся где-то за всем сущим. В VI веке до н. э. Ксенофан (возможно, первый греческий монотеист)[564] писал о Боге: «Он всегда остается в одном и том же месте, совершенно неподвижный; ему не пристало появляться в разных местах в разное время, однако он без труда потрясает все сущее силой своего разума. Все в нем видит, все мыслит и все слышит»[565].

Греки были не первыми повелителями Израиля, указывающими на подчиненность природы законам. К периоду пленения вавилонские астрономы уже умели предсказывать лунные и солнечные затмения. Как отмечал Барух Холперн, это «понятие о предсказуемости неба» могло спровоцировать «глубокую теологическую путаницу, так как независимость богов внезапно оказалась под сомнением»[566]. И кроме того, полагает Холперн, израильские мыслители могли усвоить азы науки о небесах задолго до пленения; вавилонских астрономов нанимали ассирийцы, которым израильтяне подчинялись большую часть VIII века до н. э.

Согласно этим взглядам, ярость Библии, обращенная на тех, кто поклоняется божествам с неба как «небесному воинству», могла иметь как интеллектуальную, так и политическую основу. В конце концов, с какой стати приписывать независимость, а тем более божественность тем, кто демонстрирует столь механическое поведение? Зачем изучать это поведение в поисках предзнаменований? («Так говорит Господь: не учитесь путям язычников и не страшитесь знамений небесных, которых язычники страшатся»)[567]. Гораздо проще было поверить в то, что за движениями ночного неба, подобными работе часов, стоит единственный истинный и независимый бог («Господь сил»). Как говорит Второисайя, «поднимите глаза ваши на высоту небес, и посмотрите, кто сотворил их? Кто выводит воинство их счетом? Он всех их называет по имени»[568].

Вероятно, самый примечательный кандидат на роль оказавшего имперское влияние на израильскую теологию — Персия, владычица Израиля в период между господством вавилонян и греков. Персидскую религию, зороастризм, обычно называют «дуалистической», так как в ней фигурирует не просто один милосердный бог, оберегающий бог-творец, а два божества, ведущих битву, — доброе и злое. Опять-таки и в христианстве, и в иудаизме есть сатана, злобное и вряд ли слабое сверхъестественное существо, тем не менее мы называем эти религии монотеистическими. Во всяком случае, зороастрийский «дуализм» Персии находился ближе к монотеизму, чем любая среднестатистическая древняя религия[569].

Более того, в отношениях Израиля с Персией присутствует замечательный лубрикант межрелигиозного обмена: логика ненулевой суммы. Еще со времен завоевания персидским царем Киром Вавилона, если не раньше, пленники видели в нем союзника. И он оправдал их веру, вернул их в Иерусалим и правил новым Израилем, держа его на длинном поводке. Но не подумайте, что в результате израильтяне не стали охотнее воспринимать теологический вклад Кира: он единственный неизраильтянин во всей Библии, названный древнееврейским словом «мессия»[570]. А через несколько стихов после этого мессианского описания Кира, как однажды заметил исследователь Мортон Смит, появляется Яхве, по описанию напоминающий «хорошего» зороастрийского бога Персии, Ахура Мазда[571]. Все это побудило Смита задуматься: неужели персидское влияние на израильскую теологию было тщательно продуманным элементом политической стратегии Персии с древних времен?[572]

Возможно. Но израильская теология пленения или изгнания так органично вырастает из доизгнаннической, иосианской, теологии и так хорошо отвечает психологическим потребностям изгнанников, что вряд ли она была новинкой, привезенной из Персии. Гораздо проще поверить в сближение давних течений израильской мысли со стратегическими потребностями Кира[573]. Разумеется, Кир имел возможность отдавать одним течениям предпочтение перед другими. Он следил за тем, какие израильтяне, и, вероятно, какие израильские тексты вернулись в Иерусалим, чтобы подготовить почву для управления страной. Возможно, монотеизм показался Киру более благоприятным для гармонии в империи, чем альтернативные теологии тех времен[574]. И действительно, в следующей главе мы увидим подтверждение того, что постизгнаннические теологи Израиля действовали в соответствии с замыслом Кира.

И наконец, ряд возможных факторов консолидации авраамического монотеизма приблизительно соответствует недостатку свидетельств о них[575]. Смирение — уместная позиция для каждого, кто рискнет высказать мнение о том, как и почему монотеизм возник и утвердился в Древнем Израиле. Тем не менее если библейские тексты, которые принято считать «изгнанническими» (относящимися к периоду пленения), действительно таковы, мы можем получить представление о том, какие силы приводили в движение первые явно монотеистические порывы Израиля, и также мельком увидеть характер единственного истинного бога при его рождении.

Какого рода богом он был? Беспристрастное изучение этих текстов едва ли позволяет сделать вывод, что он был таким, каким хотели бы считать его многие современные приверженцы авраамических религий: высоконравственным в нынешнем понимании богом вселенского сострадания. Если бы понадобилось дать односложный ответ на простой вопрос, встающий при виде этой картины — был ли авраамический бог богом мира и терпимости в тот момент, когда он стал правителем вселенной? — Ответ был бы отрицательным.

БЫЛ ЛИ АВРААМИЧЕСКИЙ БОГ БОГОМ МИРА И ТЕРПИМОСТИ В ТОТ МОМЕНТ, КОГДА ОН СТАЛ ПРАВИТЕЛЕМ ВСЕЛЕННОЙ? — НЕТ

Разумеется, таких кратких и простых ответов никто от нас не требует. Характер бога в тот момент истории был замысловатым — несомненно, разногласия по этому поводу возникали даже в среде изгнанников-монотеистов, — и большей частью утратил эту замысловатость в тумане истории. Но если обратиться к древнейшим библейским текстам, недвусмысленно объявляющим о пришествии монотеизма, и задаться вопросом о том, какими чувствами наиболее непосредственно обусловлено это объявление, ответом, скорее, окажется ненависть, нежели любовь, скорее возмездие, чем милосердие. В той степени, в которой мы можем судить, единственный истинный Бог — Бог иудеев, затем христиан, затем мусульман — изначально был богом мщения.

К счастью, в предыдущей фразе скрыта сноска: «Но это неважно». Спасение мира в XXI веке вполне может зависеть от миролюбия и толерантности авраамического монотеизма, но не зависит от того, были ли эти свойства присущи монотеизму при рождении. Все потому, что монотеизм в нравственном отношении оказался на редкость податливым, способным при благоприятных обстоятельствах стать кладезем терпимости и милосердия. Как мы увидим в дальнейших главах, этот факт проявился в последующей истории иудеев, христиан и мусульман.

Конечно, наиболее известный пример связан с христианами. Новый Завет содержит недвусмысленную декларацию всеобщего милосердия и напрямую противопоставляет его ветхозаветной морали. Иисус говорит: «Вы слышали, что сказано: „люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего“. А Я говорю вам: любите врагов ваших… молитесь за обижающих вас»[576].

Если тезис данной книги верен, тогда вполне вероятно, что иудейские писания могли бы пополниться таким высказыванием, если бы их авторы оказались в обстоятельствах, сравнимых с обстоятельствами христианских авторов приведенного отрывка. И действительно: как мы увидим через несколько глав, это высказывание почти идентично найденному в Еврейской Библии. Возможно, оно и послужило источником вдохновения для слов, позднее приписанных Иисусу.

Оборотная сторона этого тезиса заключается в том, что это проявление великодушия не запечатлелось накрепко в христианских душах, как мщение не наложило отпечатка на души иудеев. Если бы христиане очутились в положении плененных евреев, теологические реакции тех и других вполне могли оказаться сопоставимыми.

Это не просто домыслы. Последняя книга Нового Завета — Откровение. Подобно некоторым изгнанническим текстам Еврейской Библии, это апокалиптическое ожидание и предвкушение грядущего дня спасения. В этот день антихрист будет повержен, а многострадальные христиане вознаграждены. И кто же этот антихрист, который получит по заслугам? Его число — 666, которое оказывается записанным нумерологической тайнописью именем Нерона — римского императора, известного гонителя христиан. Столкнувшись с угнетением в Римской империи, христиане поступили так же, как иудеи, когда столкнулись с угнетением в Вавилонской империи: мечтали о возмездии, изливая мечты в теологии.

Словно для пущей убедительности исторической параллели, Откровение ассоциирует антихриста с персонажем, названным «Вавилоном великим, матерью блудницам». Далее в той же книге отражена нескрываемая радость, вызванная падением этого персонажа: «Аллилуйя! спасение и слава, и честь и сила Господу нашему… Он осудил ту великую любодейцу, которая растлила землю любодейством своим, и взыскал кровь рабов Своих». Ликование продолжается всего несколькими стихами ниже. Появляется белый конь, всадника которого, названного «Словом Божиим» принято считать Иисусом: «Праведно судит и воинствует». И действительно, он «облечен в одежду, обагренную кровию», и «из уст же Его исходит острый меч, чтобы им поражать народы. Он пасет их жезлом железным; Он топчет точило вина ярости и гнева Бога Вседержителя»[577]. Лучше не смог бы сказать и Второисайя.

Что же стало с другим христианским Богом, с тем самым, который хотел, чтобы мы любили своих врагов? Обстоятельства меняются, и Бог меняется вместе с ними. Этой динамике, которая прослеживается в иудаизме, христианстве и исламе, посвящен почти весь остаток книги.

ОБСТОЯТЕЛЬСТВА МЕНЯЮТСЯ, И БОГ МЕНЯЕТСЯ ВМЕСТЕ С НИМИ

Глава 8. История Филона

• Интерпретационный дрейф • Жизнь Филона • Мир, братство и власть • Теория игр и Библия • Руфь и Иона • Добродетели империи • Бог с большой буквы • А что касается египтян… • Бог ли это?

В Книге Исход Бог через Моисея дает израильтянам наставление: «Бога не поноси»[578]. По крайней мере, в таком виде оно присутствует в большинстве современных текстов Библии — как еще одно требование хранить верность Яхве. Но в Септуагинте, греческом переводе Библии, сделанном в III–II веках до н. э., этот стих имеет иной оттенок: в нем говорится, что не следует поносить «богов».

В древние времена один иудей воспользовался этим вариантом данного стиха, как окном в душу Бога. Филон Александрийский, родившийся ближе к концу I века до н. э., увидел в Яхве глубоко заложенную терпимость. По мнению Филона, божественный закон, даже утверждающий существование одного-единственного истинного Бога, обещает «поддержку тем, кто считает иначе, принимая и почитая тех, кого они изначально считали богами»[579].

Филон не верил в существование богов других народов. Он был религиозным иудеем и ревностным монотеистом[580]. Тем не менее он считал, что закон Божий «обуздывает и сдерживает его приверженцев, не позволяя им злословить их [богов] всуе, ибо выше ценит добрую похвалу»[581].

Что побудило Филона именно так истолковать Исх 22:28? Кто-то ответит: «Тот, кто перевел Исх 22:28 на греческий». Иными словами: Филон, свободно владеющий греческим, прочитал в Септуагинте наставление, запрещающее поносить «богов», истолковал его напрямую, а остальное известно. Несомненно, так подтасовали бы факты истории Филона «библейские детерминисты», считающие, что Священное Писание оказывает колоссальное влияние на религиозное мышление верующих, а социальные и политические обстоятельства либо играют незначительную роль, либо не играют ее вообще.

Выражение «библейский детерминизм» («детерминизм Священного Писания») звучит как заумная научная парадигма, однако им с важным видом пользуются не только ученые. После терактов 11 сентября 2001 года, когда американцы пытались понять, какими силами были вызваны эти события, выросли продажи нескольких видов книг. Одни люди покупали книги об исламе, другие — о новейшей истории Ближнего Востока, третьи — переводы Корана. И конечно, некоторые одновременно приобретали книги разного рода. Но те, кто ограничивался покупкой только переводов Корана, выказывали признаки детерминизма Священного Писания. По-видимому, они считали, что можно понять мотивацию террористов, просто прочитав их древние священные писания — достаточно поискать в Коране отрывки, пропагандирующие насилие над неверными, и если они будут найдены, закончить анализ с мыслью, что первопричина событий одиннадцатого сентября выявлена.

Некоторым людям, склонным к детерминизму Священного Писания, свойственно придерживаться чрезвычайно мрачных взглядов на будущее. Они отмечают, что в писаниях всех трех монотеистических религий приемлемым считается убийство неверных. Если эти писания будут признаны истиной в последней инстанции, какая только есть в мире ядерного и биологического оружия, мы увидим бойню, по сравнению с которой крестовые походы покажутся образцом кротости.

ЕСЛИ ПИСАНИЯ ИУДЕЕВ, ХРИСТИАН ИЛИ МУСУЛЬМАН БУДУТ ПРИЗНАНЫ ИСТИНОЙ В ПОСЛЕДНЕЙ ИНСТАНЦИИ, КАКАЯ ТОЛЬКО ЕСТЬ В МИРЕ ЯДЕРНОГО И БИОЛОГИЧЕСКОГО ОРУЖИЯ, МЫ УВИДИМ БОЙНЮ, ПО СРАВНЕНИЮ С КОТОРОЙ КРЕСТОВЫЕ ПОХОДЫ ПОКАЖУТСЯ ОБРАЗЦОМ КРОТОСТИ

К счастью, есть и другое толкование истории Филона, в котором перевод Исхода, содержащийся в Септуагинте, не играет определяющей роли. Ведь Филону не требовалось останавливаться и задумываться над смыслом этого стиха. Ему не требовалось усматривать в этом стихе повод для маленькой проповеди о том, что для сохранения «мира» и «достоинства» обязательно проявлять уважение к мнению окружающих[582]. Возможно, какие-либо обстоятельства побуждали его обращать особое внимание на подобные вопросы. И, может быть, он все равно нашел бы их — если не в Исходе, тогда в какой-нибудь другой книге Библии.

Что же это были за обстоятельства? В чем заключалась притягательность толерантности для Филона, несмотря на то, что некоторые другие иудеи были менее склонны к ней? И если уж на то пошло, в чем притягательность толерантности для некоторых современных иудеев, христиан и мусульман, несмотря на то, что их братья по вере осуждают или убивают неверных? Оказывается, ответы на оба эти вопроса практически одинаковы. История Филона содержит типичные обстоятельства, приводящие людей к мирному сосуществованию; она поможет нам выйти на новый уровень детализации «закона религиозной терпимости», в общих чертах изложенного в главе 6.

При этом история Филона демонстрирует ингредиенты нравственного развития бога. Боги говорят устами своих последователей, поэтому когда преобладающие толкования бога меняются, меняется и сам характер бога. Яхве вполне мог быть склонен к наказанию неверных во времена реформ царя Иосии и ориентирован на возмездие в момент рождения монотеизма, но его дальнейшее пребывание в скверном настроении зависело от того, какого мнения придерживались о нем люди, которые верили в него. Филон верил в Яхве всем сердцем и душой, верил, что Яхве — единственный истинный бог, и не верил, что это бог нетерпимости и отмщения. В зависимости от степени распространенности этих взглядов Бог мог развиваться, становиться все более нравственным и даже приобретать большую духовную глубину.

И в той же степени, в какой было вероятным распространение этих взглядов при благоприятствовании основных тенденций истории человечества, развитие Бога является в некотором смысле «естественным», неотъемлемым компонентом истории людей, несмотря на несомненную импульсивность, подверженность этапам застоя и даже регресса. История Филона свидетельствует, что именно с таким случаем мы имеем дело. Она показывает, почему силы, способствующие нравственному развитию Бога, в действительности зачастую были сильнее сил застоя или регресса. А также объясняет, почему в XXI веке силы добра могли бы вновь победить.

Казалось бы, такая наглядная — в сущности, символичная — нравственная направленность, содержащаяся в истории, должна быть достаточным достижением для одного человека. Но этим наследие Филона не ограничивается. Если нравственное направление действительно содержится в истории, возникают три вопроса. Во-первых, свидетельствует ли оно о некой «высшей цели», замысле, осуществляемом с участием человечества, — замысле, кульминацию которого мы видим? Во-вторых, действительно ли этот замысел в некотором смысле божественный? И если да, нельзя ли сочетать его с какой-либо современной теологией, в которой нет антропоморфного божества, восседающего на троне, зато есть более абстрактные высшие силы, теологией, оставляющей на этой планете место для господства научных законов? Примечательно, что Филон, тексты которого написаны примерно за два тысячелетия до того, как современная наука создала насущную потребность в такой теологии, предложил ее черновой набросок.

Но обо всем по порядку. Прежде чем мы посмотрим, как Филон помогал нам обрести интеллектуально современного Бога, поговорим о том, как с его помощью у нас появился нравственно современный Бог.

Интерпретационный дрейф

Жизненно важной для способности бога развиваться является семантическая гибкость писаний. В определенных рамках люди могут посмотреть на свои священные тексты и увидеть в них то, что им хочется видеть — то, что отвечает их психологическим, социальным и политическим потребностям. У этого интерпретационного дрейфа есть несколько источников, все вместе они имеют огромное значение.

Один источник — неоднозначность в чистом виде. Во всех языках слова могут иметь более одного значения, поэтому при чтении приходится делать выбор. Когда контекст исходного произведения кардинально отличается от контекста, в котором существует читатель — из-за дальности, давности или по обеим причинам, — сделанный выбор может привести к тому, что смысл текста не будет соответствовать заложенному автором. В одном из эпизодов «Сумеречной зоны» земляне слишком поздно обнаруживают, что священное писание, привезенное инопланетянами и озаглавленное «То Serve Man» («Как служить человеку», или же «Как сервировать человека»), на самом деле не филантропический манифест, а поваренная книга.

По крайней мере, эти земляне наконец преуспели, угадывая заложенный в названии смысл, и обрели оправданную уверенность в том, что правильно истолковали его, незадолго до того, как их съели. Но гораздо чаще уверенность навсегда остается ускользающей. Наглядный пример — Исх 22:28, отправная точка этики Филона. В древнееврейском слово «элохим» — это и «бог», и «боги», в единственном и множественном числе. Если в предложении «элохим» выступает в качестве подлежащего, прояснить эту двусмысленность помогает форма глагола (точно так же, как в английском языке форма глагола creates подразумевает подлежащее в единственном числе, а форма create — во множественном). Но в Исх 22:28 «элохим» — не подлежащее, а дополнение («не поноси элохим»). Следовательно, здесь переводчику предоставлена свобода действий[583].

Воспользовался ли этот переводчик, переводивший данный стих на греческий для Септуагинты, предоставленной свободой действий, чтобы продемонстрировать личное пристрастное отношение к межрелигиозной терпимости? Возможно. Но даже без этой форы, даже если бы переводчик выбрал «бога», а не «богов», Филон, вероятно, нашел бы способ подчеркнуть терпимость и миролюбие Бога. Во-первых, переводческая изобретательность была ему отнюдь не чужда. (Так, он утверждал, что название «Иерусалим» означает «видение мира», тогда как на самом деле город был скорее всего назван в честь древнего бога Шалима)[584]. Во-вторых, двусмысленность — далеко не единственный инструмент, доступный креативному экзегету.

Еще один — избирательное запоминание. Забывать некоторые фрагменты наследия, доставшегося нам в виде священных писаний, порой бывает очень удобно. Во время крестовых походов христиане, расположенные к истреблению неверных, были прекрасно осведомлены о том, что в некоторых текстах Библии Богом разрешены массовые убийства на основании религиозной принадлежности. Во времена холодной войны, когда США входили в международный многоконфессиональный союз наряду с мусульманскими и буддийскими странами, эту тему замалчивали; целые поколения американских христиан выросли на обманчиво жизнерадостных подборках библейских преданий.

ЗАБЫВАТЬ НЕКОТОРЫЕ ФРАГМЕНТЫ НАСЛЕДИЯ, ДОСТАВШЕГОСЯ НАМ В ВИДЕ СВЯЩЕННЫХ ПИСАНИЙ, ПОРОЙ БЫВАЕТ ОЧЕНЬ УДОБНО

Так и Филон мог обойти молчанием наиболее мрачные фрагменты Библии. Рассуждая об идеях справедливости в Еврейской Библии, он обращался к законам войны, изложенным в главе 20 Второзакония. В эту главу входит страшный стих, который я цитировал двумя главами ранее:

А в городах сих народов, которых Господь, Бог твой, дает тебе во владение, не оставляй в живых ни одной души; но предай их заклятию: Хеттеев, и Аморреев, и Хананеев, и Ферезеев, и Евеев, и Иевусеев, как повелел тебе Господь, Бог твой, дабы они не научили вас делать такие же мерзости, какие они делали для богов своих, и дабы вы не грешили пред Господом, Богом вашим[585].

Казалось бы, невозможно увязать этот стих, подразумевающий массовые убийства женщин и детей, с образом справедливого Бога, который стремился изобразить Филон. Невозможно примирить этот стих с учением о религиозной терпимости, которое он нашел в Исходе, так как здесь Бог требует уничтожить людей именно за чуждую веру. По-видимому, так считал и Филон; и он вообще игнорировал данный стих. Вместо этого он сосредоточил внимание на другой части главы 20 Второзакония, в которой Бог предписывает несколько более снисходительно обойтись с городами, удаленными от Израиля. Библия гласит: если такой город не капитулирует сам, завидев приближение израильского войска, израильтянам надлежит лишь «поразить в нем весь мужеский пол острием меча», а женщин, детей и скот вместо того, чтобы убивать, следует «взять себе и пользоваться добычею»[586].

Даже здесь Филон стремится сгладить шероховатости, пользуясь еще одним инструментом креативного перевода: вольным и даже вводящим в заблуждение парафразом. Он подчеркивает, что Израиль обязан «пощадить женщин», несмотря на его долг перебить «все войско противника в общем сражении». Это звучит не так жестоко, как убийство всех взрослых мужчин независимо от того, служат они в армии или нет, к чему, в сущности, и призывает стих, о котором идет речь. Более того, Филон утверждает, что так Израилю предстоит покарать тех, кто «отрекся от союза» с ним, тогда как на самом деле подобное наказание Бог назначил любому городу, сопротивляющемуся израильскому завоеванию. Британский исследователь начала XX века Ф. Колсон, переводчик трудов Филона на английский, полагал, что «любопытный способ, которым Филон здесь ограничивает применение указаний войной с теми, кто восстал против союза» можно объяснить только «полагаю, проявлением убежденности, что Закон [божественный закон, или Тора] никогда не предназначался для того, чтобы санкционировать завоевательные или агрессивные войны»[587].

Неоднозначность, избирательное запоминание и парафраз, вводящий в заблуждение, все вместе оказывают значительное влияние на понимание верующими смысла их религии. Но что касается семантической силы как таковой, ни один из этих инструментов не сравнится с искусно примененной метафорой и аллегорией. Одним таким ударом можно стереть буквальное значение текста и заменить его принципиально иным.

Так в XX веке индуисты во главе с Ганди изгнали дух варварства из вступительной сцены «Бхагавад-гиты», где бог Кришна подстрекает верующих беспощадно убивать врагов, в том числе и тех, которые приходятся нападающим родственниками. На самом деле, утверждал Ганди, вся эта батальная сцена — метафора внутренней борьбы, войны против темной стороны нашего существа, войны за выполнение нашего долга и праведную жизнь. Подобно этому некоторые мусульмане утверждают, что «борьбу», выраженную словом «джихад», следует понимать как внутреннюю борьбу, а не военные действия против неверных.

Вернемся к Филону: помните страшную библейскую сцену, в которой явно мстительный Яхве топит египетское войско в Чермном море? Филон смягчает этот эпизод, толкуя его в целом как метафизическую аллегорию: рабство в Египте было представлено как рабское подчинение человека стремлениям физического тела, а бегство из Египта означало освобождение, переход в сферу духовного руководства. В таком разрезе египтяне, делающие последний вдох, явились метафорой завершения плена души[588]. Согласно Филону, когда во время Исхода «коня и всадника ввергнул в море… Господь крепость моя», это не что иное как хвала Богу за победу над низменными желаниями тела[589]. Филон не утверждал, что ничего этого не было, а, по-видимому, полагал, что главный урок, который можно извлечь из этого описания, относится к внутреннему преображению, а не к бойне, к бегству от животных порывов, и не к их проявлению[590].

Этот ловкий прием, продемонстрированный Филоном, применяли мыслители всех великих религий мира. Им объясняется значительное различие нравственных и теологических взглядов в пределах одной религии — различие, которое наблюдается время от времени то в одном, то в другом месте, у разных людей. Так почему же где-то предпочитают мир и толерантность, а в других местах других этого не делают? В разгар восстания Маккавеев, освободившего Иерусалим от гнета империи Селевкидов во II веке до н. э., иудеи разрушали языческие храмы[591]. А два столетия спустя, в другом городе, Филон настойчиво указывал совсем другой путь. Почему?

Жизнь Филона

Филон существовал в нескольких пересекающихся мирах. В этническом и религиозном отношении он был евреем. В политическом — жил в Римской империи. Его интеллектуальный и социальный мир был преимущественно греческим; хотя Александрия находилась в Египте, верхушку ее общества составляли главным образом греки, потомки спутников Александра Македонского, основавшего город в IV веке до н. э.[592]. С греками соседствовали египтяне, значительные числом, если не влиянием.

Филон родился в богатой и влиятельной семье. Для поддержания такого статуса требовалось прежде всего ладить с властями — римскими политиками и греческой аристократией. Хорошие отношения богатых и влиятельных людей с другими влиятельными богачами — не самая каверзная задача, но в данном случае положение осложнялось еврейством Филона. Монотеизм иудеев периодически раздражал местных политеистов, особенно в те времена, когда римские правители, приписывающие себе божественное происхождение, требовали поклонения[593]. Этому требованию религиозные евреи были вынуждены противостоять, их сопротивление подливало масло в огонь антисемитизма в среде греков и египтян.

Разумеется, от иудаизма всегда можно было отказаться. (Племянник Филона избрал именно такой путь и значительно возвысился, став наместником в Египте.[594]) Но Филон был чрезвычайно религиозным, поэтому ему приходилось примирять миры, в которых он существовал. Он считал своим долгом поддерживать жизнеспособность своего еврейского мира и своей еврейской веры даже в среде греков, римлян и египтян.

А это уже задача не для малодушных. Представьте, что вам пришлось бы объяснять императору Калигуле, считавшему себя богом, почему вы не хотели бы украшать его статуями синагоги Александрии, а тем более Иерусалимский храм. Филон попытался. Александрийская чернь взбунтовалась против евреев и сожгла нескольких после того, как они отказались осквернять таким образом синагоги. Филон возглавил делегацию, отправившуюся в Рим замолвить слово за евреев, чтобы официальная санкция не подкрепила гонения на них.

Чтение отчета Филона о попытке нравственно просветить человека, известного своим нарциссизмом, — мрачноватое развлечение. На вопрос Калигулы, почему евреи отказываются есть свинину, Филон отвечает: «У всех людей свои обычаи: одно запрещено нам, другое — тем, кто нам противостоит». Один из сторонников Филона, пытаясь найти соответствия в системе отсчета Калигулы, подхватывает: «Да, так, например, многие не едят мяса ягненка, несмотря на его дешевизну». Калигула отвечает: «И правильно делают: оно невкусное»[595]. Вот вам и отношение к агнцам.

Тем не менее делегация Филона в конце концов преуспела — по крайней мере, настолько, чтобы александрийские евреи остались при своей жизни и религии. Калигула в присутствии Филона объявил, что хотя евреи «по глупости отказываются верить, что моя природа божественна», они, в сущности, «несчастны, а не злонамеренны»[596].

О здравомыслии Калигулы ведутся давние споры, но по крайней мере в тот момент он рассуждал разумно. Эта толерантность с позиции жалости имела смысл. Какими бы ни были теологические различия между Калигулой и евреями, его отношения с ними фактически были игрой с ненулевой суммой. Плодовитый и работящий народ, евреи сполна платили налоги. Позволить александрийцам перебить их всех значило понести убытки, мало того — нарушение общественного порядка могло оказаться заразным и воспламенить вражду между евреями и их противниками повсюду в империи. И с точки зрения Филона, насилие было заведомо проигрышным решением. Принцип «живи и не мешай жить другим» оставался логичным с обеих точек зрения, и логика победила — по крайней мере, в данном случае.

Встреча с Калигулой стала кульминацией известной политической карьеры Филона, а социальный фон с ненулевой суммой долгое время оставался контекстом его жизни. Положение евреев в Александрии было ненадежным, разрешение исповедовать монотеизм само по себе могло считаться достижением. Если бы они переусердствовали и показали себя агрессивными и нетерпимыми, их статус сменился бы: из приемлемого меньшинства они превратились бы в ненавистных врагов. Несомненно, Филон помнил о проблеме имиджа, предлагая свое толкование Исх 22:28. Ссылаясь на толерантность, выраженную в этом стихе, он спрашивал, как можно утверждать, что в намерения иудаизма входит «искоренение чужих обычаев»[597]?

К выражению этой логики с ненулевой суммой, подкрепляющей его учение о толерантности, Филон подошел настолько близко, насколько можно было ожидать от человека, жившего почти за два тысячелетия до изобретения теории игр. Он видел, что нетерпимость породит нетерпимость, в итоге обе стороны окажутся в проигрыше. Какими бы ложными ни были языческие боги, те, кто верит в них, «настроены отнюдь не мирно по отношению к тем, кто вряд ли с радостью примет их мнение. В этом начало и первопричина войн». И в итоге, «для нас Законом [Торой] описан источник мира как прекрасное достояние»[598].

Мир, братство и власть

Рассматривая толерантность Филона как воплощение логики ненулевой суммы, следует увидеть эту логику в ее истинном и неприкрашенном виде. Поскольку в играх с ненулевой суммой, в отличие от игр с нулевой, возможен выигрыш обеих сторон, зачастую первые из этих игр воспринимают как разгул дружелюбия. Они бывают и такими, но редко. В игре с ненулевой суммой почти всегда присутствует аспект «нулевосумности», или «фактор нулевой суммы» — конфликт интересов. Когда мы покупаем новую машину, эта покупка остается целесообразной, с нашей точки зрения, при определенном диапазоне цен (допустим, не выше 28 тысяч долларов), и при определенном диапазоне цен сделка остается прибыльной для продавца (допустим, не ниже 27 тысяч долларов). Поскольку эти диапазоны пересекаются и есть возможность прийти к решению, улучшающему положение обоих игроков, это игра с ненулевой суммой. Тем не менее конфликт интересов сохраняется: чем ближе цена к 27 тысячам долларов, тем лучше для нас, чем ближе к 28 тысячам — тем лучше для продавца. Движение по участку между 27 и 28 тысячами долларов относится исключительно к нулевой сумме, так как уменьшает финансовые ресурсы одного игрока и одновременно увеличивает финансовые ресурсы другого. Отсюда и торг, зачастую сопровождающийся обманом, подозрениями, сожалениями покупателя и т. п. Торг может привести и к тому, что сделка не состоится — результат, проигрышный для обеих сторон, так как каждый игрок теряет выгоду, которую она могла бы ему принести.

В конфликте интересов Филона и Калигулы ставки были выше, чем у продавца и покупателя автомобиля. Калигула жаждал всеобщего поклонения, поэтому видел угрозу в существовании очагов сопротивления: а если язычники начнут подражать еврейскому упрямству?[599] Со своей стороны Филон желал конца правления Калигулы: другие императоры были более терпимы к евреям. Но несмотря на то что и Калигула, и евреи предпочли бы, чтобы их противники не существовали, и исполнение этого желания было недопустимым, в результате наверняка проиграли бы обе стороны.

Уже сама возможность такого проигрыша указывает на наличие игры с ненулевой суммой. Результат, отрицательный для обеих сторон, ничего не добавляет к нулю; соотношение состояния игроков сохраняется даже при худшем раскладе. И кроме того, избежание двойного проигрыша оказывается, по крайней мере в относительном выражении, сродни двойному выигрышу. Так, ядерное противостояние во времена холодной войны, продолжавшееся десятилетиями, было игрой с ненулевой суммой — не потому, что каждый год успешно предотвращенной ядерной войны приносил взаимную осязаемую выгоду, а потому, что при ином ведении той же игры результатом могла стать обоюдная осязаемая потеря. В данном случае динамика ненулевой суммы также давала своего рода толерантность; хотя Восток и Запад считали друг друга злом в той или иной степени, никто из них не пытался уничтожить противника.

Так и учение Филона о толерантности не означало, что он симпатизировал языческим богам, верил в них или ему даже нравились язычники. По крайней мере одного из них, Калигулу, он ненавидел, и если уж на то пошло, был не самого высокого мнения о египтянах. (В отрывке, который, несмотря на двусмысленность, относится к египтянам в широком смысле слова, Филон называет их «рассадником зла, чьи души породили яд и злобу местных крокодилов и аспидов».[600]) Тем не менее Филон понимал, как глупо начинать обмен «ядерными ударами», отсюда и его учение о толерантности.

УЧЕНИЕ ФИЛОНА О ТОЛЕРАНТНОСТИ НЕ ОЗНАЧАЛО, ЧТО ОН СИМПАТИЗИРОВАЛ ЯЗЫЧЕСКИМ БОГАМ, ВЕРИЛ В НИХ ИЛИ ЕМУ ДАЖЕ НРАВИЛИСЬ ЯЗЫЧНИКИ

Если бы произошло кардинальное перераспределение сил, если бы восстание евреев против какого-нибудь из антисемитски настроенных римских императоров вдруг оказалось оправданным, Филон умерил бы разглагольствования о толерантности и мире. Завуалированно ссылаясь на римское правление, он писал: «Теперь, когда представился случай, неплохо было бы выступить против наших врагов и подавить их, но ввиду отсутствия такой возможности безопаснее затаиться, так как тому, кто хочет получить от них хоть какую-либо выгоду, предпочтительнее расположить их к себе»[601].

Здесь пример Филона иллюстрирует важный момент. «Закон о религиозной терпимости», изложенный в главе 6, несовершенен. Он говорит, что люди более терпимо относятся к чужеземным богам, когда видят, что сами играют с чужеземцами в игру с ненулевой суммой — замечают, что их выигрыш положительно коррелирует с выигрышем чужеземцев. Строго говоря, основания для толерантного отношения к чужим богам не всегда зависят от логики игры с ненулевой суммой. Предположим, что еврейское восстание легко подавили бы римские власти и что подавление евреев принесло бы римлянам какие-то преимущества, тогда результатом был бы в буквальном смысле слова выигрыш одних и проигрыш других. В этом случае для Филона опять-таки имело бы смысл остерегаться заваривать кашу, так как проигравшим в результате оказался бы он. Следовательно, согласно исправленному варианту закона о религиозной терпимости, она более вероятна в том случае, когда проигрышем представляется отсутствие этой терпимости, независимо от того, нулевая или ненулевая сумма характерна для общей динамики; но когда динамика воспринимается как имеющая ненулевую сумму, когда обе стороны видят себя проигравшими, тогда взаимная толерантность имеет смысл.

Итак, вернемся с изначальному вопросу: почему Филон выступал в защиту толерантности, если двумя столетиями ранее евреи в Израиле уничтожили языческих идолов? Возможно, просто потому, что за два века до того евреи в Израиле считали, что это сойдет им с рук. И они оказались правы, они успешно восстали против своих имперских правителей. Насколько нам известно, Филон, очутившийся в подобном положении, поступил бы точно так же.

Этот вывод способен произвести гнетущее впечатление: может показаться, что в результате из «нравственного просвещения» исчезает «нравственность», а «толерантность» превращается в тактический маневр.

Но поддаваться этому впечатлению не обязательно. Во-первых, тактическая мудрость и нравственное просвещение не всегда оказываются взаимоисключающими. То, что начинается как тактический ход и неохотное сосуществование, по разным причинам может развиться в истинное, более философское понимание толерантности, даже в понимание красоты разнообразных убеждений. Прагматичная, корыстная причина сосуществования может быть (хоть и не всегда) первым шагом к некорыстному отношению к тем людям, с которыми приходится сосуществовать. А когда первые шаги по этому пути сделаны, ограничиваться ими незачем. Известно, что люди научились — причем сформулировали философскую основу — искренне и сердечно относиться к человечеству в целом[602].

ПРАГМАТИЧНАЯ, КОРЫСТНАЯ ПРИЧИНА СОСУЩЕСТВОВАНИЯ МОЖЕТ БЫТЬ ПЕРВЫМ ШАГОМ К НЕКОРЫСТНОМУ ОТНОШЕНИЮ К ТЕМ ЛЮДЯМ, С КОТОРЫМИ ПРИХОДИТСЯ СОСУЩЕСТВОВАТЬ

Теория игр и Библия

Логика ненулевой суммы, которая делает толерантность тактически оправданной, порой способна привести к толерантности, более глубокой в нравственном отношении, довольно распространенной в жизни. История человечества изобилует примерами корыстных причин для менее своекорыстного отношения, и эта логика неоднократно всплывает в Еврейской Библии. Один из способов заметить ее — поискать случаи, когда израильтяне подтверждали законную силу чужеземного бога. В Книге Судей Израиль потерпел военное поражение от рук аммонитян и предпочел бы просто избежать дальнейшего конфликта. Военачальник израильтян, Иеффай, спрашивает царя аммонитян: «Не владеешь ли ты тем, что дал тебе Хамос, бог твой? И мы владеем всем тем, что дал нам в наследие Господь, Бог наш»[603]. Когда в твоих интересах наладить мирное сосуществование, чужеземные боги достойны уважения.

По крайней мере, они достойны уважения на словах. Говоря о земле, которую «дал тебе Хамос, бог твой», Иеффай тактично воздерживается от утверждений, фигурирующих повсюду в Библии, согласно которым землю аммонитянам дал не Хамос, а Яхве. Примечательно, что эти слова, как и сам прилив межрелигиозной толерантности у Иеффая, выражены посредством оправдания политики мирного сосуществования. Яхве не советовал израильтянам враждовать с аммонитянами: «Не вступай с ними во вражду, и не начинай с ними войны; ибо Я не дам тебе ничего от земли сынов Аммоновых во владение, потому что Я отдал ее во владение сынам Лотовым». А Лот был родственником, так как приходился племянником Аврааму[604].

Таким образом, единственный образец теоретической логики игры, в данном случае логики сосуществования Израиля и Аммона, — может иметь разные теологические проявления в зависимости от риторического контекста. Если слушатели — аммонитяне, главная задача — выразить почтение богу аммонитян. Если слушатели — израильтяне, важно проявить внимание к словам Яхве и сделать еще шаг к нравственному универсализму; как сказано израильтянам, аммонитяне в некотором смысле тоже народ Яхве. Так или иначе, в какую сторону ни был бы сделан шаг — к межрелигиозной терпимости или к универсализму — это в некотором роде нравственный прогресс.

Оправданное распространение опеки Яхве на аммонитян показывает, почему, как говорилось в предыдущей главе, нравственный характер единственного истинного Бога в момент его рождения не имеет большого значения в долгосрочной перспективе. Несмотря на то что одной из движущих сил, стоящих за возникновением монотеизма, по-видимому, была враждебность, появившемуся Богу незачем оставаться враждебным по отношению к соседям Израиля. Даже если «универсализм», так часто приписываемый Богу пленения, — отчасти эвфемизм отсроченной расплаты, тогда этот Бог был способен обретать зрелость, стремиться к нравственному универсализму и всеобщему милосердию. Да, в предположительно относящихся к пленению текстах Иезекииля Бог клянется, что сыны Аммона не будут более «упоминаться среди народов»[605]. Однако Бог гораздо теплее относился к Аммону в прошлом и мог вновь испытывать те же чувства в будущем[606].

Более того, даже в случае отступлений каждый скачок нравственного роста, который демонстрирует Бог, будучи запечатленным в писании, может быть повторен позднее и даже усилен при благоприятных обстоятельствах. Еврейская Библия неоднократно требует благопристойного отношения к чужеземцам, поселившимся в Израиле, и в одном случае даже призывает «любить его [пришельца], как себя, ибо и вы были пришельцами в земле Египетской»[607]. Филон, живя в многонациональной среде и желая и пропагандировать еврейскую толерантность, и оказать радушный прием новообращенным в иудаизм, сделал этот стих основой краткой, но восторженной речи: Бог хочет, чтобы «весь народ любил пришельцев, и не только как друзей и родных, но как самого себя, телом и душой: в телесных делах — действуя так, чтобы исходить из общих интересов, в душевных — делить радости и горести, чтобы они казались неотъемлемыми частями единого живого существа, в котором они связаны и соединены их братством»[608].

Руфь и Иона

Яхве в Священном Писании неоднократно демонстрирует скачки нравственного роста. Книга Руфи, занимающая место ближе к концу Еврейской Библии, содержит примечательное откровение: оказывается, царю Давиду недоставало этнической чистоты[609]. Его прабабка Руфь была не просто чужестранкой, а чужестранкой, родина которой, Моав, веками досаждала Израилю. Одно из толкований многонационального прошлого Давида — что любовь Бога не знает этнических границ и доступна всем, кто ему поклоняется, — подчеркнуто подробностями истории Руфи. «Руфь Моавитянку», как ее называли, приняли в Израиле после того, как она заявила о своей преданности Яхве и доказала свою полезность упорным трудом и добротой. Один израильтянин, встретившись с ней и узнав ее историю, провозглашает: «Да воздаст Господь за это дело твое, и да будет тебе полная награда от Господа, Бога Израилева, к Которому ты пришла, чтоб успокоиться под Его крылами!»[610] И чтобы способствовать этому процессу, он женится на Руфи.

Как объяснить всеохватный характер Книги Руфь? Теологии различны. Некоторые исследователи полагают, что эта книга была написана после пленения и что основной фон происходящих в ней событий — межэтнический брак[611]. Вернувшись из Вавилона в Израиль, пленники увидели немало брачных союзов евреев и неевреев, вспыхнули споры о том, приемлемо ли это. В учении иудаизма в конце концов возобладали силы, противостоящие межэтническим бракам, но Книга Руфь, по утверждению специалистов, — литературное наследие сил, выступающих в поддержку подобных браков. Если сам Давид произошел от межэтнического брака, значит, согласно автору книги Руфь, такой брак не может быть греховным!

Другие исследователи приписывают книге Руфь более раннее происхождение, возможно, даже относящееся ко временам Давида и Соломона. Согласно Библии, в то время в Израиле немало чужеземных работников осуществляло замыслы царей или служило наемниками в армии. Может быть, продолжают сторонники этого довода, основной мотив книги, межэтническая толерантность, был призван научить ценить экономическую выгоду связей с чужеземцами[612].

Отметим общее у этих двух теорий: логику ненулевой суммы. Когда чужеземцы соглашаются работать на израильскую элиту, и элита, и чужеземцы в равной степени видят выгоду этих взаимоотношений. Когда чужеземцы и израильтяне вступают в брак, жених и невеста в равной мере планируют извлечь выгоду из этих отношений. При обоих сценариях истории, в которых подчеркивается межэтническая дружба — как в Книге Руфь, — могут способствовать игре с ненулевой суммой, о которой идет речь. В обоих случаях израильтяне, выигрывающие в такой игре, могли поощрять распространение подобных историй.

Суть не в том, что одна из этих двух теорий обязательно должна быть правильной, а в том, что они имеют смысл и что теориям, имеющим смысл, будет свойственно сходство с ними. Когда требуется объяснить пропаганду мотивов межэтнической дружбы и толерантности, полезно найти тех, кому выгодна эта пропаганда, и скорее всего, эти люди в том или ином смысле ведут игры с ненулевой суммой и пересечением этнических границ.

Независимо от времени появления истории Руфи, в том числе впервые — в письменном виде, решение включить ее в Еврейскую Библию возникло после пленения, после отчетливого отображения монотеистических стремлений во Второисайе, после того, как Яхве обвинил моавитян в Книге пророка Софонии («остаток народа Моего возьмет их в добычу») и Книге пророка Иезекииля («от всех пограничных городов… открою бок Моава»)[613]. Принятие «Руфи Моавитянки» в еврейский канон — дань эволюционному потенциалу нравственности.

К поощряющим относится и Книга Ионы, вероятно написанная после пленения, и, подобно Книге Руфи, в то же время включенная в еврейский канон. Если начать расспрашивать людей, какой примечательный факт ассоциируется у них с именем Ионы, скорее всего в ответ мы услышим, что он провел некоторое время в чреве кита (или, как на самом деле сказано в Библии, огромной рыбины), выжил и рассказал об этом. Но все это не так примечательно, как еще один сюжетный поворот той же книги.

История Ионы начинается с того, что Бог велит ему идти проповедовать в город Ниневию и упрекать его жителей за совершенные ими злодеяния. Иона не отвечает на призыв. Он пытается бежать на корабле, но Яхве поднимает на море шторм, и Иону поглощает сначала море, а затем — рыба. Бог спасает Иону, но снова требует, чтобы тот отправился в Ниневию исполнять свою миссию. Там Иона предупреждает народ о неминуемом наказании Божьем. Тем самым он привлекает внимание царя Ниневии, который велит своему народу спешно покаяться, поститься, носить вретище и «обратиться от злого пути своего и от насилия рук своих. Кто знает, может быть, еще Господь умилосердится и отвратит от нас пылающий гнев свой, и мы не погибнем»[614].

Бог действительно смягчается, но это вызывает недовольство Ионы. Он говорит, что именно этого и боялся, когда впервые получил наказ проповедовать — что Яхве «Бог благий и милосердый, долготерпеливый и многомилостивый»[615]. Отвращение Ионы к такому милосердию может показаться странным, но вдумаемся: Ниневия — столица Ассирии, империи, так долго мучившей Израиль[616]. Если что и выглядит странным в этом свете, так только сочувствие Яхве к жителям Ниневии. Разумеется, оно непонятно Ионе. Книга заканчивается попытками Бога объясниться с ним: «Мне ли не пожалеть Ниневии, города великого, в котором более ста двадцати тысяч человек, не умеющих отличить правой руки от левой?..»[617]

Этот стих примечателен не только тем, что Бог беспокоится о судьбе жителей Ниневии, но и утонченностью этого беспокойства. Хотя прощение они явно заслужили раскаянием, Бог, по-видимому, терпимо относится к нравственной путанице, которая изначально навлекла на них опалу. Говоря, что они «не умеют отличить правой руки от левой», он, как было принято в те времена, имеет в виду, что они не могут отличить добро от зла.

По традиции невежество такого рода — неумение отличить добро от зла, — возбуждает гнев Бога, а не его милосердие. Вот почему израильтяне столько страдали: они забыли, что поклонение другим богам, кроме Яхве, — зло, и Яхве покарал их за невежество. По той же причине Бог поклялся сурово наказывать все известные народы: потому что они не осознали, что нападать на народ Яхве или оскорблять его плохо. А теперь Яхве вдруг жалеет не просто нравственно убогих, но и тех, кто в прошлом преследовал Израиль. В Книге пророка Иезекииля Бог гордится тем, что заставляет Ассирию страдать «как надобно, за беззаконие»[618]. Здесь же, в Книге Ионы, страдания ассирийцев не доставляют Богу удовольствия, их беззаконие он воспринимает как прискорбную путаницу. Этот бог способен кардинально развиваться.

ЯХВЕ СПОСОБЕН КАРДИНАЛЬНО РАЗВИВАТЬСЯ

Добродетели империи

Потенциальная способность развиваться полезна, но миру нужен бог, который на самом деле развивается. В результате современной глобализации планета стала слишком тесной для мирного сосуществования конфликтующих друг с другом религий. Если авраамический бог, Бог иудеев, Бог христиан и Бог мусульман, не содействует толерантности, нам всем грозит беда. Нам нужен бог, симпатии которого соответствуют масштабам социальной организации, глобальным масштабам. Что говорит нам Еврейская Библия о перспективах глобального бога?

В древности ближайшим подобием глобализации было образование многонациональных империй. Люди разной этнической и религиозной принадлежности оказывались под одной крышей, на одной платформе экономического обмена. Жизнь таких народов, подобно жизни людей в глобализированном мире, представляла собой ненулевую сумму: выгода оказывалась обоюдной, когда они уживались и сотрудничали друг с другом, а если они этого не делали, то проигрывали все. После пленения Израиль оказался именно в такой ситуации: народ, когда-то бывший независимым или нехотя принимавший вассалитет, теперь прочно занял свое место в империи — империи, готовой уважать религию Израиля до тех пор, пока сам он ладит с соседями. Вопрос в следующем: действительно ли авраамический бог в первые годы монотеизма проявлял то же внимание к ненулевой сумме, какое характеризует современный мир? Развился ли Бог Израиля в нравственном отношении — в тот период, когда нравственный рост был в интересах израильтян?

Две точки отсчета, приведенные выше, — книги Руфь и Ионы, — определенно обнадеживают, при условии, что они написаны действительно после пленения. Новообретенное сочувствие Яхве к жителям Ниневии, описанное в Книге Ионы, — сочувствие к людям, составлявшим ныне часть подданных той же самой империи, в которую входили израильтяне. То же относится и к Книге Руфь, и к инклюзивному отношению к моавитянам. В текстах Библии, написанных до пленения, происхождение моавитян изложено в уничижительных выражениях; основатель этого народа, Моав, был зачат во хмелю Лотом и одной из его дочерей[619]. Но после пленения Моав получил более почетное место на генеалогическом древе, стал предком самого царя Давида. Как все изменилось с возникновением империи!

Вероятно, лучшее свидетельство нравственного развития Бога после пленения мы видим благодаря библейскому автору (или авторам), известным под названием «священнического источника» (Priestly source). «Священнический источник» (впервые упомянутый в тексте гипотезы Вельгаузена, о которой мы говорили в главе 5) назван так потому, что отражает взгляды класса священников. Большинство исследователей полагает, что «священнический источник» (коротко «источник Р») был написан либо во время пленения, либо сразу после него (или же правы и те, и другие)[620]. Так или иначе, можно с уверенностью утверждать, что появлению источника Р способствовало господство Персидской империи. Ведь персы, вернувшие израильтян в Иерусалим после пленения и предоставившие Израилю определенную степень самоуправления, хотели, чтобы правящий класс Израиля служил надежной опорой имперским целям и соответственно оказывал влияние. Поэтому если речь идет о священниках, работавших над текстами вскоре после пленения, то скорее всего, они прошли отбор персами. Как и если бы источник был написан во время пленения; если бы священники, господствовавшие в Вавилоне во время пленения, не устраивали Персию, их труды вряд ли стали бы оказывать определяющее влияние на Израиль в период после пленения. По всей вероятности, эти священники служили голосом империи, придерживаясь тех ценностей, которые Персия стремилась привить новому Израилю.

Мировоззрение источника Р свидетельствует о том, что империя действительно раздвинула нравственные горизонты. Во-первых, источник Р в большей степени, нежели ранние библейские авторы, склонен заявлять, что в замыслах Божьих фигурируют разные народы, а не только Израиль. В текстах, написанных до пленения, Бог сообщал Аврааму, что его потомкам уготовано большое будущее: они станут многочисленными и принесут на землю немало хорошего. Но единственное упоминание о политической единице, которая произойдет от Авраама, сделано в единственном числе: «Я произведу от тебя великий народ, и благословлю тебя, и возвеличу имя твое»[621]. Согласно источнику Р, обещание Бога Аврааму звучало несколько иначе: «Ты будешь отцом множества народов»[622].

Подобное смещение акцентов наблюдается в истории Иакова, внука Авраама и отца Израиля. В той части Бытия, которая считается написанной до пленения, судьба Иакова изложена в наставлениях его отца, Исаака: «Да послужат тебе народы, и да поклонятся тебе племена»[623]. В текстах источника Р, напротив, при расставании Исаак желает Иакову, чтобы Бог благословил его, и «да будет от тебя множество народов»[624]. Согласно источнику Р, сам Бог усиливает последнюю, обобщенную картину, объявляя Иакову, что «народ и множество народов» будет от него[625].

Если источник Р действительно демонстрирует интернациональную инклюзивность стремлений империи, это может объяснить еще кое-что — например, любопытный термин «Эль Шаддай». Как мы видели в главе 5, обычно его переводят словами «Господь (Бог) всемогущий» (хотя «всемогущий» — неверный перевод, а «Бог» вводит в заблуждение, так как «Эль» может относиться либо к «богу» в общем, либо к конкретному богу по имени Эль). Кроме того, мы видим, как Яхве в Книге Исхода является Моисею и объясняет, что Авраам, Исаак и Иаков знали его не как Яхве, а как «Эль Шаддай» («Бога всемогущего»). Пытаясь выявить смысл этой попытки отождествить Яхве с другим богом, мы подразумеваем, что это предание вошло в израильскую традицию в очень давние времена и, вероятно, отражает слияние племен, образовавших Израиль: как мы отметили, Израиль мог сформироваться при слиянии почитателей Эль и почитателей Яхве, а предание возникло для примирения их традиций.

Но могло быть и так, что предание сложилось гораздо позднее и отразило более поздние политические условия, а может, эти условия относились к интернациональной среде Израиля, а не к его внутренней политике. Поэтому примечательно то, что этот стих, Исх 6:3, обычно приписывают источнику Р. Может быть, отождествление Яхве и Эль Шаддай каким-то образом служило целям государственной гармонии Персии, следовательно, и мирным отношениям Израиля с соседями?

На это указывают и другие признаки. Единственный фрагмент, когда в Библии Яхве отождествляется с Эль Шаддай, приписывается источнику Р: это тот же самый фрагмент, который упомянут выше, где Бог предсказывает, что произведет от Авраама великие народы, а не один народ[626]. Далее, в тех двух отрывках, в которых подобное предсказание получает Иаков, Бог вновь назван «Эль Шаддай» (хотя и не отождествлен напрямую с Яхве)[627]. Значит, есть уже три отдельных отрывка источника Р, в которых термин «Эль Шаддай» связан с общим видением будущего потомков Авраама — с сообществом либо «народов», либо «людей». Это немало, если учесть, что слова «Эль Шаддай» встречаются во всей Еврейской Библии только семь раз![628]

Но в чем именно заключается логическая связь между этим конкретным именем Бога и интернациональным инклюзивным языком? Есть вероятность, что один или несколько народов, входивших, подобно Израилю, в состав Персидской империи, называли своего бога Эль Шаддай, и источник Р утверждал, что их бог и Бог Израиля — один и тот же[629].

Еще одна, более интересная возможность: для источника Р характерно более масштабное мышление и стремление избавиться от напряжения, возникшего в психике израильтян при размышлениях об укреплении и сплочении империи. В Книге Бытия источник Р подробно описывает генеалогическое древо патриархов Ближнего Востока и тем самым определяет степень родства народов. (Например, поскольку патриарх Едома, Исав, подобно патриарху Израиля, Иакову, сын Исаака, Израиль и Едом близкие родственники.) Этот «табель наций» отнюдь не оригинален: источник Р обобщает и иногда дополняет родословия патриархов, изложенные другими библейскими авторами. Тем не менее, как полагает швейцарский исследователь Конрад Шмид, сбор источником Р материалов по родословной одной семьи мог быть попыткой привнести гармонию в отношения с соседними народами.

Безусловно, это могло иметь смысл с персидской точки зрения; поскольку многие народы этого древа теперь входили в состав Персидской империи, в ней подчеркивались родственные узы. Насколько нам известно, такое же генеалогическое древо пропагандировалось и в других частях империи, с той же подразумеваемой моралью. Во всяком случае, в Израиле эта мораль была ясна: патриарх Израиля, Иаков, связан родством — пусть и в некоторых случаях отдаленным — с патриархами всей империи.

Но именно здесь возникает трение между имперскими замыслами и чувством собственного достоинства Израиля. Если составление генеалогического древа подчеркивало прежде туманный факт, что Иаков — внук Авраама, если традиционно бог Авраама — Эль Шаддай, значит, это генеалогическое древо свидетельствует о том, что израильский бог Яхве в том или ином смысле подчинен другому богу — конечно, если не выяснится, что Яхве и Эль Шаддай — всего-навсего два разных имени одного и того же бога[630].

При таком раскладе источник Р решает проблему, созданную самой идеей интернационального генеалогического древа: как поместить бога конкретного народа на верхнюю ступеньку, несмотря на иерархический характер генеалогических древ[631]. Но если такая проблема действительно встала перед источником Р, отождествление Яхве с богом Авраама само по себе не решило бы ее. Ибо древо простиралось дальше Авраама и подразумевало, что патриархи некоторых народов должны были стоять выше него. Если Авраам был потомком Ноя в десятом поколении, то патриархи ассирийцев и арамеев — потомками в третьем поколении! Возможно, такой статус и устраивал двух достойных субъектов Персидской империи, но каким образом израильский теолог, автор источника Р, должен был справиться с проблемой подразумеваемого статуса их национальных богов? Неужели утверждать, что и ассирийский бог Ассур — все тот же Яхве?

Возможно. Как выясняется, Эль Шаддай был не самым распространенным отступлением источника Р от имени Яхве: эта честь принадлежит слову «элохим». А само отклонение имеет гораздо более масштабное геополитическое значение.

Бог с большой буквы

Возможно, слово «элохим» пришло в древнееврейский из арамейского языка — языка народа, жившего к северу от Израиля. Оно фигурирует предположительно в писаниях периода до пленения, а также в источнике Р — что неудивительно, так как арамейский с VIII века служил в регионе языком межнационального общения. И таким же образом, поскольку слово «элохим» указывало на преодоление государственных границ, оно полностью соответствовало интернационалистским взглядам авторов источника Р. Как выразился один исследователь, «элохим» подразумевает «интернациональную и неконкретную» божественность[632].

Термин «Элохим» применяется к Богу, когда источник Р распространяет его влияние по всей планете. Это источник Р дополняет предание о Ное упоминанием радуги, которая возникла после великого потопа как знак «завета вечного между Богом и между всякою душею живою во всякой плоти, которая на земле», и в этом отрывке вместо «Бог» значится «Элохим». Кроме того, именно источник Р указывает в первой Книге Бытия, что это «Элохим» благословляет весь род человеческий и дает ему владычество над землей[633].

Конрад Шмид считает, что три разных имени Бога в источнике Р — Элохим, Эль Шаддай и Яхве — соответствуют трем «концентрическим кругам». Источник Р, по его мнению, представляет «круг мира, в котором Бог выступает как Элохим, авраамический круг, в котором Бог — это Эль Шаддай, и наконец, израильский круг, внутри которого Бога можно называть его истинным культовым именем Яхве»[634]. В этом случае термин «Элохим» приобретает новое значение для израильтян после пленения; в сущности, источник Р меняет его, ставит вместо нарицательного существительного (наш бог, их бог) имя собственное (Бог)[635]. В каком-то смысле это не удивительно и не ново; для монотеистов, таких, как автор источника Р, существительное «бог» обязано быть таким же, как собственное имя Бог. Тем не менее Шмид считает, что этот грамматический маневр содержал нечто новое — более тонкий подтекст: источник Р утверждал, что боги других народов, все элохим, — просто разные проявления одной и той же божественной сущности, стоящей за ними, Элохим с большой буквы Э.

Сравните род монотеизма, который Шмид приписывает источнику Р, с тем, который замечен во Второисайе. Там монотеизм возникает посредством исключения богов прочих народов. Суть в том, что эти народы, на тот момент враги Израиля, ошибались, веря в своих богов, и не понимали, кто настоящий Бог, пока в пылу конфликта не столкнулись с ним («И притеснителей твоих накормлю собственною плотию… и всякая плоть узнает, что Я — Господь [Яхве], Спаситель твой»)[636]. Источник Р, напротив, укрепляет позиции монотеизма, подтверждая существование богов других народов. По-видимому, в источнике Р авраамический монотеизм превращен из сугубо националистической, исключающей теологии, какой она была при его создании, в более интернациональную и инклюзивную.

Если так, тогда это еще одно свидетельство податливости Бога. Монотеизм возник как инструмент, возвышающий израильтян над их соседями, и стал способом поставить Израиль на тот же пьедестал, где находились его соседи. Авраамический бог развивался.

МОНОТЕИЗМ ВОЗНИК КАК ИНСТРУМЕНТ, ВОЗВЫШАЮЩИЙ ИЗРАИЛЬТЯН НАД ИХ СОСЕДЯМИ, И СТАЛ СПОСОБОМ ПОСТАВИТЬ ИЗРАИЛЬ НА ТОТ ЖЕ ПЬЕДЕСТАЛ, ГДЕ НАХОДИЛИСЬ ЕГО СОСЕДИ

А что касается египтян…

У этого развития имелись пределы. В конце концов, Персидская империя не охватывала весь мир. После пленения у империи остался один серьезный противник в борьбе за господство: Египет. Если источник Р действительно выражает взгляды Персидской империи ближе к концу пленения, тогда можно ожидать от него примечательно лишенного снисходительности отношения к Египту и египетской теологии. Даже если Бог периода после пленения универсалистский в своих владениях, это еще не значит, что его симпатии равномерно распределены по миру.

И конечно, в источнике Р упоминания о Египте свидетельствуют о том, что он находится по другую сторону барьера нравственности. Прежде всего, в «табели наций» нет народа более далекого от Израиля, чем египетский. Если Авраам, патриарх Израиля, вел свой род от сына Ноя Сима, названного в Библии приверженцем Яхве[637], то египетский народ — потомки другого сына Ноя, Хама, религиозная принадлежность которого не упоминается, а репутация подчеркнуто дурная[638].

Сомнительный нравственный статус Египта выделяется дополнениями источника Р к историческому повествованию Библии. Разумеется, источник Р не выдумывал антагонизм с Египтом, которым пропитана Книга Исхода; доизгнаннические варианты также свидетельствовали о враждебности, и почти наверняка некоторые племена, первоначально жившие на территории Израиля, имели свою историю конфликтов с Египтом. Тем не менее источник Р усилил демонизацию Египта в Библии.

Например, именно источник Р сообщает нам, что «египтяне с жестокостию принуждали сынов Израилевых к работам, и делали жизнь их горькою от тяжкой работы». Израильтяне «стенали и вопияли», и Бог услышал их. А услышав, отозвался о Египте так, как почти обо всех народах, когда Второисайя называл врагами Израиля почти весь мир. «Узнают Египтяне, что Я Господь, когда простру руку Мою на Египет и выведу сынов Израилевых из среды их»[639].

Затем источник Р наполняет содержанием простертую руку Бога: Яхве превращает все запасы воды в Египте в кровь, и, словно этого мало, выгоняет жаб из воды и заставляет их кишеть в домах египтян. После приходит время мелких тварей — гнид, мошек или комаров, в зависимости от перевода. По велению Яхве кожа всех людей и скота в Египте покрывается «воспалением с нарывами». Наконец однажды ночью он умерщвляет всех египетских первенцев, от человека до скота, о чем источник Р сообщает незадолго до описания праздника Пасхи, устроенного для того, чтобы израильтяне навсегда запомнили эту ночь[640]. Здесь голос Персидской империи способствует тому, чтобы враждебность к Египту, противнику Персидской империи, заняла центральное место в календаре иудейских обрядов.

В середине повествования о Пасхе источник Р, по-видимому, сталкивается с теологической проблемой. Яхве провозглашает, что «над всеми богами Египетскими произведет суд»[641]. Над богами? Но разве источнику Р не полагалось быть монотеистским? Да, но возможно, источник Р имел в виду тот день, когда на земле был не только один бог, а Яхве еще не успел завладеть всей властью. И поскольку этим «судом», который обещал «произвести» Яхве, должна быть смертная казнь, это повествование способно служить важной вехой процесса возникновения монотеизма. Во всяком случае, этот странный отрывок помогает понять: даже если Шмид прав и важный сдвиг теологии источника Р — смещение к интернациональности и инклюзивности, это не универсалистская инклюзивность. По-видимому, если боги хотят соответствовать всеохватной теологии источника Р, если хотят стать проявлениями Элохим, им следует ассоциироваться с одним из народов Персидской империи.

Словом, источник Р — голос обширных, но не универсалистских дружеских отношений. Следовательно, бог, описанный этим источником, — в большей или меньшей степени официальный Бог израильтян, вернувшихся из плена, — не развился настолько, как нам хотелось бы. Но следует ли требовать большего? Ведь во времена источника Р нити игр с ненулевой суммой еще не протянулись по всему миру, у Израиля не появилось возможности установить обоюдно выгодные отношения, скажем, с Восточной Азией, не было даже перспектив сотрудничества с Египтом — до тех пор, пока он значился в списке врагов Персии. Авраамический бог распространял свою симпатию вплоть до границ известного мира игр с ненулевой суммой, и это все, чего мы можем ждать от бога.

Бог ли это?

Точнее, от «бога» ли мы этого ждем? Бог, которого я описывал, это бог в кавычках, бог, который существует в головах людей. Например, когда в главе 5 я сказал, что Яхве был сильным, но милосердным, я просто имел в виду, что его приверженцы считали его сильным, но милосердным. Нет особых причин полагать, что «где-то там» был бог, который соответствовал этим внутренним представлениям. Подобно этому, когда я говорю, что Бог демонстрирует нравственный прогресс, на самом деле я имею в виду, что представления людей о Боге движутся в сторону нравственного прогресса.

Разумеется, традиционного верующего эта мысль вряд ли вдохновит. И действительно, в итоге мировоззрение, о котором я говорю, сводится к своего рода шутке о хороших и плохих новостях для традиционалистов — христиан, мусульман и иудеев. Плохие новости состоят в том, что бог, который, как считалось, родился совершенным, на самом деле родился далеким от идеала. Хорошие новости — в том, что этот несовершенный бог вообще не бог, а всего лишь плод человеческого воображения. Очевидно, что для традиционного верующего все эти новости плохи.

Опять же традиционные верующие вступают в диалог, движимые большими надеждами на то, что древняя теология, сформировавшаяся за тысячелетие до того, как наука начала объяснять природу мира, переживет современный критический подход и останется невредимой. Есть люди, которые называют себя склонными к религиозности, или, по крайней мере — к духовности, и готовые довольствоваться малым. Они рождаются в научном мире, который не обеспечивает поддержки духовных исканий, им достаточно подтверждения, что эти искания отнюдь не безнадежны. В них есть что-то от Федора Павловича из «Братьев Карамазовых». Услышав от сына-атеиста, что нет ни Бога, ни бессмертия, он хмуро заключает: «То есть совершеннейший нуль или нечто?» И тут же продолжает допытываться: «Может быть, нечто какое-нибудь есть? Все же ведь не ничто!»

Есть ли нечто? Есть ли ничто? Есть ли какое-нибудь свидетельство хоть чего-нибудь? Любой признак, что жизнь — это не просто совокупность субатомных частиц: хоть какая-нибудь высшая цель, более глубокий смысл, пусть даже то, что можно назвать «божественным» в каком-либо из смыслов этого слова? Если подойти к духовному поиску со столь скромными надеждами, со смиренным скептицизмом современности вместо явной уверенности Древнего мира, тогда рациональная оценка ситуации может оказаться более возвышающей. Она может служить, как выразился бы Федор Павлович, хоть каким-то доказательством чего-то.

ЕСТЬ ЛИ НЕЧТО? ЕСТЬ ЛИ НИЧТО? ЕСТЬ ЛИ КАКОЕ-НИБУДЬ СВИДЕТЕЛЬСТВО ХОТЬ ЧЕГО-НИБУДЬ? ЛЮБОЙ ПРИЗНАК, ЧТО ЖИЗНЬ — ЭТО НЕ ПРОСТО СОВОКУПНОСТЬ СУБАТОМНЫХ ЧАСТИЦ: ХОТЬ КАКАЯ-НИБУДЬ ВЫСШАЯ ЦЕЛЬ, БОЛЕЕ ГЛУБОКИЙ СМЫСЛ?

Что можно было бы расценить как свидетельство высшей цели, действующей в мире? Прежде всего нравственное направление в истории. Если история естественным образом направляет человеческое сознание к нравственному просвещению, то независимо от замедленного или скачкообразного процесса развития он будет служить свидетельством тому, что во всем этом есть некий смысл. По крайней мере, в данном случае свидетельство будет более явным, чем в альтернативном — если история не имеет заметного направления или если она направлена вниз по наклонной, то есть человечество в целом становится все менее нравственным, более мстительным и нетерпимым.

Или вернемся к контексту, который у нас перед глазами: в той степени, в которой «бог» развивается, этот процесс является свидетельством — пусть и не значительным, но хоть каким-то свидетельством высшей цели. Следовательно возникает вопрос: если «бог» действительно развивается, причем развивается с упрямой настойчивостью, значит ли это, что пора подумывать об уместности кавычек? Иначе говоря: если в представлениях человека о боге фигурирует нравственный рост и если он отражает соответствующий нравственный рост самого человечества, и если нравственный рост человечества происходит от основных движущих сил истории, и если мы делаем вывод, что этот рост, следовательно, — доказательство «высшей цели», можно ли считать все это свидетельством существования бога?

Не будем опережать самих себя. «Высшая цель» — довольно смутное понятие, в которое можно вложить совсем иной смысл, нежели в бога, так как представления о боге относятся к традиционным[642].

О теологическом подтексте нравственно направленной истории мы поговорим в следующей главе, а в дальнейшем сосредоточим внимание на самой истории. Я попробую доказать, что в конечном счете, несмотря на периодические отступления, представления человека о божественном становятся более полными в нравственном отношении, что «богу» свойственно развиваться нравственно, потому что и само человечество нравственно растет. Я намерен утверждать, что причина в том, что обстоятельства, способствующие нравственному росту — размах и интенсивность движущих сил игры с ненулевой суммой, — со временем только усиливают влияние. Техническая эволюция (колеса, дороги, клинопись, алфавит, поезда, микрочипы) ставит все больше и больше людей в отношения с ненулевой суммой, в которых участвует все больше других людей, отделенных от первых постоянно увеличивающимися расстояниями, зачастую находящихся по другую сторону этнических, государственных или религиозных границ. Все это не гарантирует нравственный прогресс, но смещает вероятность в том направлении, а в дальней перспективе эта вероятность обещает выигрыш.

Центральное место, занимаемое упорным ростом отношений с ненулевой суммой в человеческой истории, предопределено самим двигателем культурной эволюции: ограниченность объема текста не позволяет мне развить этот аргумент. (Я сделал это в моей предыдущей книге «Nonzero» — «Отличный от нуля».) Однако это усиление фактора ненулевой суммы тем не менее будет очевидным в дальнейшем тексте книги, по мере продолжения развития Бога. В процессе развития Бога этот фактор будет первопричиной. Можно даже сказать, что он служит «инициатором» развития Бога, так как сохраняется вероятность, что само по себе усиление фактора ненулевой суммы приведено в действие чем-то еще — может, богом давних времен, как могли бы надеяться традиционалисты, а может, чем-то более абстрактным и современным в философском смысле слова, но уж, во всяком случае, гораздо более глубоким.

Но прежде чем мы продолжим изучать историю развития Бога, стоит уделить внимание древнему мыслителю авраамической традиции, который стремился и к тому, и к другому: рассматривать божественное абстрактно, как нечто вроде логики, действующей в истории, но таким способом, в котором сохранилось бы эмоциональное удовлетворение, свойственное традиционной религии. Этим мыслителем был Филон Александрийский.

Глава 9. Логос: божественный алгоритм

• Бог как программист • Знакомство с программой • Анатомия мудрости • Логика библейской мудрости • Рецепт нирваны • Назад к реальности • Причины для радости • Глобальный Логос • Путешествие

Конфликт между наукой и религией иногда представляют в виде географической метафоры, трений между Афинами, древним источником светской философии, и Иерусалимом, символом явленной религиозной истины. Многие религиозные мыслители давних времен игнорировали эти трения или старались уделять им минимум внимания. «Имеют ли отношение Афины к Иерусалиму?» — спрашивал христианский богослов Тертуллиан примерно в 200 году н. э. Чем меньше, тем лучше, считал он. Получив явленную истину от Христа, «мы не хотим странных споров»[643].

Но так было тогда. Сегодня наука настолько откровенно могущественна, что теологи не в состоянии небрежно отмахиваться от светских знаний. Ради большинства образованных и мыслящих людей Афины и Иерусалим следует примирить, или Иерусалим исчезнет с карты мира.

СЕГОДНЯ НАУКА НАСТОЛЬКО ОТКРОВЕННО МОГУЩЕСТВЕННА, ЧТО ТЕОЛОГИ НЕ В СОСТОЯНИИ НЕБРЕЖНО ОТМАХИВАТЬСЯ ОТ СВЕТСКИХ ЗНАНИЙ

Два тысячелетия назад Филон Александрийский интуитивно понял эту необходимость. Александрия занимала положение между Афинами и Иерусалимом не только метафорически, но и физически, и Филон был связан с обеими культурами. Его еврейское наследие и его греческая среда, вместе взятые, побуждали его стремиться к синтезу библейской теологии и греческой философии. Он поставил перед собой цель доказать, что явленная религия способна не просто принять вызов, брошенный разумом, но и быть вскормленной разумом, и наоборот.

В каком-то смысле это еще один пример логики ненулевой суммы, способствующей интеллектуальному синтезу. Точно так же, как взаимозависимость месопотамских городов в III тысячелетии до н. э. побудила их создать всешумерский пантеон, взаимозависимость евреев и греков побудила Филона объединить еврейскую и греческую мысль. И это была не просто расчетливость, не просто осознание Филоном того, что евреи и греки смогут лучше уживаться, если поймут, что их картины мира совместимы. Филон был причастен греческой культуре — театру, скачкам, борцовским поединкам — и несомненно, среди его друзей имелись греческие интеллектуалы[644]. Чем ближе между собой друзья, тем настоятельнее их потребность в общем мировоззрении. Такова человеческая натура: наша склонность к играм с ненулевой суммой и поддержанию социальных союзов способствует интеллектуальному сближению точно так же, как наша склонность к играм с нулевой суммой способствует интеллектуальному отдалению, когда мы считаем кого-либо врагом.

Помимо фактора ненулевой суммы существовала также проблема когнитивного диссонанса. Филон считал, что иудаизм в целом и основная часть греческой философии верны, и пока они находились не в ладу, он не находил покоя[645].

Но его задача заключалась не только в демонстрации того, что они совместимы. Если изначальное явление предельной истины действительно исходило от Яхве, тогда самые глубокие озарения греческой философии должны иметь прообраз в Священном Писании. Доказательство этого предположения требовало от Филона всей его интеллектуальной изворотливости и приводило к креативному, зачастую аллегорическому, толкованию Библии. «Он читал Платона сквозь призму Моисея, Моисея — сквозь призму Платона, настолько он был убежден, что они говорили, в сущности, одно и то же», — писал историк Эрвин Гудинаф, которому несколько опубликованных в начале XX века книг о Филоне обеспечили положение одного из выдающихся знатоков античности, в том числе религии. «Он и вправду говаривал, что Платон позаимствовал свои идеи у Моисея, а его библейские толкования зачастую выглядели так, словно он считал Моисея учеником Платона»[646].

Какой бы надуманной ни была интеллектуальная акробатика Филона, некоторые из ее плодов имеют непреходящую ценность. Если приверженцам какой-либо авраамической веры — иудаизма, христианства или ислама — понадобится найти древнейшего авраамического теолога с языком, пригодным для современного восприятия, им следует остановить выбор на Филоне. Если уж на то пошло, в случае необходимости найти не только древнейший теологический язык, совместимый с наукой, но и лучший из таких языков, им все равно придется обращаться к Филону. Его порой громоздкий теологический корпус по сути дела является основой жизнеспособной современной теологии.

КАКОЙ БЫ НАДУМАННОЙ НИ БЫЛА ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ АКРОБАТИКА ФИЛОНА АЛЕКСАНДРИЙСКОГО, НЕКОТОРЫЕ ИЗ ЕЕ ПЛОДОВ ИМЕЮТ НЕПРЕХОДЯЩУЮ ЦЕННОСТЬ

Мост между Афинами и Иерусалимом — единственный межкультурный проект, в осуществлении которого Филон преуспел. Если Иисус проповедовал в Галилее, то Филон в Александрии излагал картину мира с ключевыми ингредиентами и специфической терминологией, которые появлялись в христианстве по мере его формирования в последующие два столетия. Между тем среди его трудов встречались и такие, которые напоминали о буддизме, а также о мистических традициях иудаизма, христианства и ислама. В этом Филон тоже предвосхищает современность — предвосхищает духовную практику, для которой наличие управляющего божества не является обязательным (хотя оно допустимо). Однако все эти достижения — плоды миссии, наиболее близкой сердцу Филона, той самой, с которой нам следует начать: примирения и согласования еврейской религии и греческой философии.

Бог как программист

Филонову синтезу веры и разума присущ огромный охват, так как Филон отстаивает полную рациональность не только теологии, но и ритуала. (По-видимому, он первым выступил в защиту еврейского обряда обрезания по соображениям личной гигиены)[647]. Но если судить с современных позиций, его величайшим вкладом может считаться выступление против самого очевидного препятствия сближению традиционной религии с научным восприятием: идеи антропоморфного бога, склонного к частым интервенциям.

В Библии Бог иногда изображается как физически антропоморфный (например, сидящим на престоле) и часто — как психологически антропоморфный (подверженным ревности, ярости и т. п.). Подобное представление о богах попало в немилость среди греческих философов с тех пор, как Ксенофан за пять веков до Филона заметил его произвольный характер. Если бы у лошадей и коров была теология, заявлял он, «лошади изображали бы богов в виде лошадей, а коровы — в виде коров»[648]. При этом бог, склонный к частым интервенциям — то есть бог, который не дает человечеству свернуть с пути истинного, воздействуя на него эпидемиями, бурями и вспышками молний, — с трудом соседствовал с научным мировоззрением. Этому мировоззрению потребовалось почти два тысячелетия после Филона, чтобы достичь зрелости, но его вдохновляющий дух наряду с попытками дать объяснение всему окружающему миру возник гораздо раньше, во времена Аристотеля.

Филон ловко обходится с библейским описанием антропоморфного Бога, называя его аллегорией[649]. Но если Бог не такой, как человек, тогда какой же он? Представления Филона о Боге в некотором смысле личные[650], но в них особую важность представляет то, что «никакое имя, высказывание, понятие не является достоверным»[651].

Однако с отказом от антропоморфного и склонного к частым интервенциям бога возникла одна проблема. Довольно просто заявить, что Бог не поддается человеческому пониманию и находится в ином мире, за пределами материального, назвать его непостижимым и трансцендентным. Но если так, каким же образом он поддерживает связь с этим миром? Почему повседневные события этого мира приписывают богу? И главное, каким образом обеспечивается его связь с нами? Как бог, отделенный от мира, утешает нас, дает духовную поддержку и нравственное руководство? Как сформулировал Гудинаф задачу, вставшую перед Филоном, «эта сущность должна, оставаясь независимой, каким-то образом поддерживать связь»[652].

Филон дает ответ на брошенный вызов единственным словом — «логос». Оно входило и в повседневный лексикон греков, и в список терминов греческой философии. Это существительное происходило от глагола, означавшего «говорить» и «считать», и, естественно, имело такие значения, как «речь», «высказывание», «расчет». Попав в лексикон античных философов, оно приобрело множество других значений, в том числе «смысл» и «порядок»[653]. В своем стремлении примирить трансцендентного Бога с активным и целеустремленным Богом Филон опирался на все эти и многие другие значения.

С одной стороны, Логос Филона был, по утверждению Гудинафа, «мыслительной основой вселенной» и «законом природы для всех людей и вещей»[654]. В этом отношении он был подобен тому, что современные исследователи назвали бы основными законами физики, химии и биологии, правилами, благодаря которым мир продолжает жить и осуществлять свою деятельность. Как писал Филон, Логос — это «такие Узы Вселенной, которые ничто не в силах разорвать»[655].

Однако Филонову Логосу была свойственна божественная глубина, которой недоставало законам науки. Во-первых, приводя в движение материю и людей, он двигал историю. Конечно, то же самое можно сказать и о законах науки, но если эти законы не дарованы богом, нет причин ожидать, что история, которую они двигают, приведет к конкретной цели. Логос же, напротив, согласно представлениям Филона, придавал истории направление, причем нравственное: история двигалась к добру. Движимой Логосом истории предстояло в конце концов объединить человечество, пользующееся политической свободой; Логос стремится «к тому, чтобы весь наш мир стал единым государством, процветающим благодаря лучшему устройству — демократии»[656].

В то же время Филон считал, что Логос существовал еще до человека, до земли и, если уж на то пошло, до появления материи[657]. Прежде чем создать вселенную, Бог сформулировал Логос так, как архитектор разрабатывает проект или программист — алгоритм. Задолго до начала конфликтов между современной наукой и сценарием сотворения мира за шесть дней по Книге Бытия Филон упредил эти конфликты, назвав пресловутые шесть дней аллегорическими: на самом деле они относились не к сотворению Богом земли, животных и людей, а к созданию Логоса, божественного алгоритма, который должен был привести к появлению земли, животных, людей, как только будет запущен в действие в материальном мире, то есть как только материальный мир будет создан и сможет служить ему средой[658]. Только после этого план Бога достигнет стадии осязаемого осуществления. Логос, пишет Дэвид Руниа, — это «инструмент Бога и во время сотворения, и во время управления космосом свыше»[659]. Как утверждал сам Филон, «Логос зародился в разуме Бога прежде всего сущего и проявился в связи с этим сущим»[660].

Греческие мыслители до Филона говорили о логосе, действие которого в человеке проявляется двояко: в разуме (при формировании мысли) и в речи (когда мысль направляется в материальный мир)[661]. В теологии Филона эта дихотомия рассматривалась применительно к Богу. Сначала Бог мысленно зачинал Логос. Затем, при сотворении мира, тем или иным образом являл Логос, привнося его в материю. Он обращался к вселенной при ее рождении, а теперь, посредством непрекращающегося руководства Логоса, обращается к нам. Можно выбрать другие метафоры, как сделали исследователи — Логос есть «дыхание Бога» или «поток», исходящий от Бога, или же «лицо Бога, обращенное к творению»[662], — но в любом случае Логос остается точкой контакта человечества с божественным.

Так Логос согласует трансцендентность Бога с божественным присутствием в мире. Сам Бог находится за пределами материальной вселенной, примерно как разработчик видеоигры — вне самой игры. Однако эта видеоигра, алгоритм в коробке, есть продолжение разработчика, плод его разума. Подобно этому, если Бог наполнил Логос своим духом и своими ценностями, тогда знать Логос — чувствовать божественные намерения и даже отчасти знать Бога[663]. Несмотря на пребывание Бога за пределами физической вселенной, есть, как пишет Гудинаф, «имманентное присутствие и совместное действие божественного в сотворенном мире»[664]. Можно сказать, что работа человека, в свою очередь, заключается в совместном действии с божественным, эту задачу он лучше всего выполняет, когда ощущает высшее присутствие и приданную ему цель.

Знакомство с программой

В какой-то момент путешествия по сложной Филоновой картине мира нам придется либо отказаться от аналогии с видеоигрой, либо радикально изменить ее (если вдуматься, такое сравнение Филон вряд ли одобрил бы). Каким бы трансцендентным ни был Бог, мы способны подойти к контакту с ним ближе, чем Пакман когда-либо сможет сблизиться с Тору Иватани, его создателем. Интерпретаторы Филона по-разному расценивали эту возможность сближения. Некоторые утверждали, будто бы Филон считал непосредственный контакт с Богом каким-то образом возможным, другие говорили о союзе с «божественным», который не соответствует общению с самим Богом[665].

Но о какой бы прямой связи ни шла речь, первый шаг к ее установлению — попытка понять Бога и его волю. Таким образом, расшифровка Логоса могла бы принести не только интеллектуальное, но и духовное просветление. «Логос предназначен быть проводником человеческой души в сфере божественного», — пишет Томас Тобин. И хотя совершенное знание о трансцендентном и неизъяснимом Боге невозможно, такое стремление достойно усилий, потому что чем дальше мы уходим, тем более богоподобными становимся[666]. Гудинаф говорит об этом так: «Можно действовать как сверхчеловек или быть им, так как сверхчеловек становится в какой-то мере частью себя»[667]. Главное — найти гармонию с Логосом.

Так как же узнать, о чем речь? Как расшифровать Логос? У евреев есть стартовое преимущество. Филон считал, что Бог обеспечил евреям привилегию изначального откровения. Логос, утверждал он, отражен в Торе — еврейском законе, данном Моисею. В сущности, Тора не просто отражает Логос, не просто объясняет, как следует действовать, чтобы достичь гармонии с началами, управляющими вселенной и всем сущим в ней: изложенные в Торе правила жизни и есть часть Логоса. В этом отношении Логос немного напоминает буддийское понятие дхармы: это истина, отвечающая на вопросы, как устроен мир и как нам следует жить при существующем положении вещей. Это — закон природы и закон жизни в условиях природы.

Некоторым трудно уловить этот двойной смысл, так как сегодня мы зачастую отделяем описание (научные законы) от предписания (нравственные законы). Но для многих мыслителей древности между ними существовала неразрывная связь: если основные законы природы заложены совершенным Богом, значит, мы должны вести себя в соответствии с ними, способствовать их выполнению, мы должны помогать Логосу двигать человечество в том направлении, двигаться в котором предначертано ему Богом.

В каком же направлении мы должны двигаться согласно воле Бога? К большей гармонии с другими людьми и другими народами, утверждал Филон. Тора, переданная через Моисея, была довольно подробной, но Филон считал, что ее главную идею можно выразить просто: «Вот чего хочет добиться всеми своими правилами наш самый почитаемый пророк — единодушия, добрососедских отношений, братства, взаимности чувств, чтобы дома, города, народы, страны и весь род человеческий достигли высшего счастья»[668].

В КАКОМ ЖЕ НАПРАВЛЕНИИ МЫ ДОЛЖНЫ ДВИГАТЬСЯ СОГЛАСНО ВОЛЕ БОГА? К БОЛЬШЕЙ ГАРМОНИИ С ДРУГИМИ ЛЮДЬМИ И ДРУГИМИ НАРОДАМИ, УТВЕРЖДАЛ ФИЛОН

Итак, ясно, с чего начинать: относиться к людям по-доброму, даже к тем людям, которые не принадлежат к твоему племени. Но должно же быть что-то большее в Филоновом рецепте благословенного союза с божественным. И потом, каким образом язычники должны пользоваться этим рецептом? С какой стати они должны следовать «Торе в кратком изложении» Филона, если Бог изначально явил Тору вовсе не им? Может быть, им полагалось брать евреев за образец для подражания?

Филон, конечно, одобрял подобный подход, однако он был не обязательным. Красота Логоса в том, что незачем признавать ее, веря кому-либо на слово. Посмотрите, как хорошо справлялись с этой задачей греческие философы, хотя и не имели такого преимущества, как принадлежность к еврейскому народу по рождению. «То, что знатоки самой выдающейся философии черпают в ее учениях, то евреи черпают из своих обычаев и законов, то есть познают высшую и древнейшую Первопричину всего сущего…»[669] Любой человек в мире, как во времена Филона, так и теперь, может в принципе понять, что требуется для достижения подобного согласия с Богом. Это эмпирический вопрос.

В вопросе же о том, с чего следует начинать подобные стремления тем, кто не удостоен особого откровения, Филон не настолько лаконичен и прямолинеен, как хотелось бы современному искателю связи с божественным, ограниченному во времени. Мало того, зачастую Филон весьма уклончив. Специалисты долго спорили о смысле его трудов, пытаясь разрешить их парадоксы и очертить контуры, в случае необходимости прибегая к интерполяции, чтобы заполнить пробелы. (Одни труды Филона уцелели только фрагментами, другие не сохранились вообще.)

В этом случае, в попытке разобраться со способами постижения Логоса путем наблюдений и размышлений, интерполяцию можно начать с единственного решающего факта: Филон отождествляет Логос с мудростью, зачастую пользуясь обоими терминами как взаимозаменяемыми[670]. Только что душам помогал достичь связи с божественным Логос, и тут же эту работу выполняет мудрость, унося их за пределы материального мира («мудрость, лишь с помощью которой души умоляющих способны удалиться к Предвечному»)[671].

Это отождествление Логоса с мудростью может оказаться неожиданностью для духовного искателя в момент его напряженных стараний понять Филона. Во-первых, вовлеченная в эту картину мудрость окончательно затрудняет наше понимание и без того многогранного Логоса. Во-вторых, видимый подтекст — что путь к Богу представляет собой мудрые действия — разочаровывает здравомыслием и прозаичностью. Тем не менее отождествление Логоса и мудрости — ключ к взлому Филонова шифра, к возможности увидеть, каким образом Логос может служить путем к божественному. В качестве бонуса в этом отождествлении обнаруживается нечто вроде духовной поэтичности.

Анатомия мудрости

Эта поэтичность особенно заметна, если рассматривать ее, по примеру многих читателей Филона, на фоне Священных Писаний. Отождествляя Логос с мудростью, Филон обращался к еврейским «текстам мудрости» — таким библейским книгам, как Притчи, и древним книгам, не вошедшим в Библию, но считавшимся священными в его время, например Книге Премудрости Соломона, и Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова. В них речь идет не просто о житейской мудрости. В Притчах она описана как женщина. «Блажен человек, который снискал мудрость», ибо «приобретение ее лучше приобретения серебра, и прибыли от нее больше, нежели от золота». В сущности, «ничто из желаемого тобою не сравнится с нею… пути ее — пути приятные, и все стези ее — мирные. Она — древо жизни для тех, которые приобретают ее, — и блаженны, которые сохраняют ее!»[672] Словом, эту женщину стоит преследовать.

Некоторые читатели воспринимают эти строки как поэтическое олицетворение, но на самом деле Мудрость некогда считалась богиней, возможно, дочерью Яхве[673]. Разумеется, в Притчах она изображена как в некотором роде его детище. Она говорит: «Господь имел меня началом пути Своего, прежде созданий Своих, искони». Родившись, она начинает функционировать практически так же, как рожденный Логос, описанный Филоном, — как главный посредник при сотворении вселенной. Она утверждает, что когда Бог «проводил круговую черту по лицу бездны… когда полагал основания земли, тогда я была при Нем художницею, и была радостию всякий день»[674].

МУДРОСТЬ НЕКОГДА СЧИТАЛАСЬ БОГИНЕЙ, ВОЗМОЖНО, ДОЧЕРЬЮ ЯХВЕ

Здесь возникает вопрос. Когда Филон утверждает, что мудрость — то, что уносит нас за пределы материального мира, он, по-видимому, имеет в виду что-то вроде озарения, осознания, доступного людям. Но когда в Притчах говорится о Мудрости как созданной Богом, сотворившим мир, она выглядит, скорее, как мудрость, которую Бог призвал на помощь, чтобы воздействовать на физическую реальность. А мудрость, которой обладают люди, совсем не та, которой обладает Бог, верно?

Не будем спешить. Красота мировоззрения Филона заключается в возможной неразрывности обеих — в том, что обычные люди могут при старании приобщиться к мудрости Бога. Метафорически эта возможность представлена в двух ролях, которые поручены Мудрости в Притчах: она и помогает Богу творить мир, и манит простых смертных принять ее. Но оставим в покое метафоры. При всей вдохновляющей силе, которой Мудрость (а значит, и Логос) обладала для древних, когда ее персонифицировали и даже обожествляли, отношение к мудрости в современных абстрактных терминах — способ объяснить мировоззрение Филона людям нынешней эпохи. В этом случае мы можем в точности понять, как Бог мог бы устроить мир, чтобы обычные люди только лишь усилием разума могли достичь определенной связи с божественным. Иными словами: как Бог смог сотворить Логос таким образом, чтобы ревностные искатели духовной истины сумели проделать с этой помощью обратный путь к нему — или, как принято выражаться сегодня, к нему или к ней.

Логика библейской мудрости

Притчи и другие еврейские книги мудрости — часть более обширной традиции мудрости, существовавшей в древности на Ближнем Востоке, от Египта до Месопотамии. Изначально эта литература предназначалась для мальчиков из высших классов, приближающихся к этапу возмужания. В некотором роде — это нравственное поучение. Книга Притчей в самом начале объявляет, что ее цель — дать представление о «цельности, справедливости и честности». Но уже в следующем стихе акцент смещается в сторону прагматичного самосовершенствования, и книга обещает «простым дать смышленность, благоразумие юным»[675].

По логике литературы мудрости значительного пробела здесь нет. Добродетели учатся, усваивая мудрость добродетели, узнавая, что быть добродетельным — в собственных интересах. В Притчах Премудрость говорит: «Я, Премудрость, соседствую с разумом, мне доступны знания благоразумия»[676]. Вот почему можно двинуться по пути к познанию Логоса, даже не будучи евреем по рождению и не имея доступа к Торе. Можно просто смотреть, как устроен мир, замечать, какие поступки приносят плоды, а какие — беды. Плодотворные поступки с большей вероятностью отражают добродетель, олицетворяют мудрость, приближают к Логосу.

Конечно, Филон посоветовал бы прислушиваться к старшим и усваивать уроки литературы мудрости. Даже если не касаться того факта, что речь идет о Священных Писаниях, содержащих волю Божью, данные тексты веками накапливали самые проницательные наблюдатели за условиями существования человека. Таким образом, принимая их на веру, можно значительно сэкономить время. И тем не менее мудрость ученых людей в принципе доступна каждому, ее можно обрести эмпирически, просто обращая внимание на последствия поступков. Когда Притчи сообщают, что «погибели предшествует гордость, и падению надменность»[677], это действительно сообщение, утверждение того факта, что гордые и надменные обычно получают по заслугам. Так устроен мир.

Так же Книга Иисуса, сына Сирахова, мимоходом сомневаясь в ценности богатства, отмечает: «Иной удерживается от греха скудостью, и в этом воздержании он не будет сокрушаться». Между тем, «бдительность над богатством изнуряет тело, и забота о нем отгоняет сон». Это неоспоримо, как и наблюдение Сираха, что «ревность и гнев сокращают дни, а забота — прежде времени приводит старость». Современные исследования эмоций и физического здоровья подтверждают это, как и еще одну мысль из Сираха: «Веселое сердце благотворно для тела»[678].

Даже в сфере нравственности литература мудрости указывает на причинно-следственную связь. Притчи предостерегают юношей, не советуют им якшаться с убийцами и ворами, ибо люди, живущие мечом, от него же и погибают. «А делают засаду для их крови и подстерегают их души. Таковы пути всякого, кто алчет чужого добра: оно отнимает жизнь у завладевшего им». Мужчине не следует спать с чужой женой, так как он потеряет не только честь: «Потому что ревность — ярость мужа, и не пощадит он в день мщения»[679].

Эти обобщения не абсолютны. Рассматриваемая в целом, литература мудрости не утверждает, что социальные последствия всегда становятся наказанием за зло или что злодеи никогда не добиваются успеха. Напротив, эта литература изобилует сожалениями о земной несправедливости. Тем не менее ее основная идея в том, что существуют статистически значимые обобщения, касающиеся поступков и их последствий: добродетель обычно вознаграждается, злодеяния обычно влекут за собой кары. Литература мудрости предназначена для того, чтобы опираться в основном на науку о человеческом поведении, и в этом отчасти состоит ее современность; она рассматривает общественный мир как продолжение природного, а оба мира — как поддающиеся эмпирическим исследованиям. («Северный ветер производит дождь, а тайный язык — недовольные лица», — утверждает Книга Притчей.[680]) В попытке разглядеть статистические закономерности за явным хаосом и жизненными сложностями литература мудрости ощущает «порядок в действии за каждым жизненным опытом», как писал Герхард фон Рад в своем классическом труде «Мудрость в Израиле» (Wisdom in Israel)[681].

Откуда берется этот порядок? Вот она, точка пересечения научного и теологического. Этот порядок в действии — Логос, поначалу исходивший от Бога. Он устроил мир так, что одного эгоистичного познания — изучения причинно-следственной связи, предпочтительно в тех случаях, которые заканчиваются благополучно, — достаточно, чтобы направить людей к добродетели. Поэтому, когда Книга Притчей сообщает — «кто роет яму, тот упадет в нее; и кто покатит вверх камень, к тому он воротится», можно воспринимать Бога не как того, кто сталкивает людей в ямы и катит на них камни, а того, кто создал социальную «гравитацию», вызывающую эти эффекты[682]. Может, потому ему и не приходится тратить все свое время на потрясание молниями — потому что здесь, на земле, все под контролем Логоса, как и было задумано с самого начала.

КОГДА МЫ ЧИТАЕМ — «КТО РОЕТ ЯМУ, ТОТ УПАДЕТ В НЕЕ; И КТО ПОКАТИТ ВВЕРХ КАМЕНЬ, К ТОМУ ОН ВОРОТИТСЯ», МОЖНО ВОСПРИНИМАТЬ БОГА НЕ КАК ТОГО, КТО СТАЛКИВАЕТ ЛЮДЕЙ В ЯМЫ И КАТИТ НА НИХ КАМНИ, А ТОГО, КТО СОЗДАЛ СОЦИАЛЬНУЮ «ГРАВИТАЦИЮ», ВЫЗЫВАЮЩУЮ ЭТИ ЭФФЕКТЫ

В этой картине мира вера ученого — вера в незыблемость законов, управляющих миром, — почти ничем не отличается от религиозной веры. Как указывал фон Рад, «в мудрости притчей присутствует вера в стабильность элементарных отношений между людьми, вера в сходство людей и их реакций, вера в надежность порядка, поддерживающего человеческую жизнь, и, таким образом, прямо или косвенно, — вера в Бога, который привел этот порядок в действие»[683].

По той же причине принять этот социальный порядок (уяснить, насколько болезненны последствия плохого поведения) — значит достичь соглашения с Богом. В Книге Притчей подчеркивается, что грешников карают приземленные социальные силы — как в предостережении прелюбодеям, дабы они опасались ревнивых мужей, — но вместе с тем проводится мысль, что «начало мудрости — страх Господень»[684]. Премудрость в Притчах говорит: «Сын мой! если ты примешь слова мои и сохранишь при себе заповеди мои… если будешь призывать знание и взывать к разуму… то уразумеешь страх Господень и найдешь познание о Боге».

Между двумя мудростями, заурядной человеческой и мудростью Божьей, есть связь: Бог оказался настолько мудрым, что сотворил мир, в котором разумные действия в корыстных целях ведут людей к мудрости. Поэтому Премудрость в Притчах способна играть две роли. Она мудрость Бога — та самая, которая постигала замысел мира, была при Боге «художницею», когда он «полагал основания земли», и вместе с тем она — дарительница мудрости людям. Для Премудрости изначальный замысел мира — то, что ведет людей к мудрости.

И следовательно, в том или ином смысле — к Премудрости, к разуму самого Бога. «Ибо мудрость — прямая торная дорога, — писал Филон. — Когда разум направлен по ней, он достигает цели, то есть признания и познания Бога»[685]. Когда мы мудро выбираем путь в условиях социальной реальности, мы следуем за Логосом к его источнику.

Не случайно это мудрое подчинение Логосу означает приверженность добродетели, с которой Филон отождествляет женщину: «Ибо Логос Божий, очутившись в наших земных условиях, помогает и содействует тем, кто сродни добродетели и обращен к ней; так у них появляется убежище и надежная защита, а противникам наносится невосполнимый ущерб»[686].

Вот в каком смысле возможен контакт с божественным. Достижение мудрости влечет за собой соответствие с Логосом, а Логос, мудрость Божья, — это продолжение Бога, аспект божественности, доступ к которому возможен из материального мира. В теории это звучит ободряюще. Если бы не одно «но»: теоретический оттенок этих рассуждений! Думая о союзе с божественным, люди обычно представляют, что он будет ощущаться как нечто особенное, возвышенное… словом, божественное. Пока что все, что мы слышали — что надо быть внимательным и вести себя добродетельно, и в каком-то строгом смысле сольешься с Логосом, эманацией божественного.

Разумеется, в древности персонификация или обожествление Логоса как Премудрости оказывало огромное эмоциональное влияние. В Притчах призыв к ней звучит на грани соблазна: «Не оставляй ее, и она будет охранять тебя; люби ее, и она будет оберегать тебя»[687]. (Неудивительно, что в одном месте Филон обращается к Премудрости — точнее, называет ее по-гречески Софией, — как к своей жене.[688]) Но если ключ к Филоновой версии религиозного упоения — серьезное отношение к подобным образам, нам, современным людям, это не сулит ничего хорошего. Даже называя мудрость Софией, я все равно не могу представить ее себе женщиной, а тем более богиней.

К счастью, свойственное Филону тонкое чутье на контакт с божественным не зависело от этой архаичной персонификации всецело. Его метафизика допускала и другой, более современный, путь в нирвану, который Филон обрисовал довольно подробно.

Рецепт нирваны

По мнению Филона, разум каждого человека состоит в двояких отношениях с Логосом[689]. Во-первых, как микрокосм: разум для тела — то же, что космический Логос для материального мира; это логический принцип, который управляет нами точно так же, как космический Логос является управляющим принципом для вселенной. Во-вторых, разум каждого человека — частица божественного Логоса, его микроскопическое продолжение; разум, как писал Филон, «неотделимая часть божественного и благословленной души»[690]. То есть к союзу с божественным незачем стремиться — он получен от рождения.

Но союз Союзу рознь. Часть разума как непосредственное продолжение Логоса, — рациональный ум. С точки зрения Филона, рациональный ум часто находится в состоянии войны с основными, животными, импульсами, которые, если дать им волю, искажают наши представления и мотивацию. Чем больше наш рациональный ум преобладает над нашими основными импульсами, тем полнее наше «подключение» к божественному.

А если нам нужен Союз, если мы хотим познать Бога так глубоко, как это возможно, следует позаботиться о максимальной чистоте своей связи с Логосом: подчиняться только своему рациональному уму, противостоять страстям и соблазнам. О пути мудрости Филон говорит: «Всякий, кто дружен с плотью, ненавидит и отвергает этот путь, стремится извратить его. Ибо нет двух более явных противоположностей, чем знания и плотские наслаждения». Серьезным препятствием для блага являются «страсти, подстрекающие и уязвляющие душу»[691].

Здесь Филон выглядит мыслителем древности, воспринимающим страсть как врага просвещения. К ранним высказываниям, приписываемым Будде, относятся следующие: «Лучшая из добродетелей — бесстрастность, лучший из людей — имеющий глаза, чтобы видеть». Параллель между мыслями Филона и Будды можно проследить и на более высоком уровне. В буддийской философии ощущается глубоко укоренившееся подозрение по отношению не только к бурным страстям, но и к менее заметным нарушениям, встроенным в сам механизм чувственного восприятия. Будда выражает серьезные сомнения в том, что он называет «свидетельствами чувств» со свойственной им склонностью поощрять, помимо всего прочего, незаслуженно низкое мнение о наших собратьях-людях[692]. А вот как о чувствах — называя их в единственном числе, «чувство», — говорит Филон: «Его оценки сомнительны, искажены, пропитаны ошибочным мнением», а также «предназначены для того, чтобы заманивать в ловушку, обманывать и похищать истину из сердца природы, где ей место»[693]. Подобно Будде, Филон понимает, что отчасти это искажение чистого познания исходит от эгоистических предубеждений; с особой силой он обрушивается на пагубную роль «зависти».

С мистиками Востока Филона роднило подозрительное отношение к языку, убежденность, что грубая речь бессильна отразить истинную текстуру реальности, следовательно, является препятствием на пути к постижению божественного. Он обвиняет речь в «тщеславии и гордыни», дивится ее «дерзостным попыткам осуществить невыполнимое — с помощью теней указать мне на предметы»[694].

Как и Будда, Филон считал, что эта ситуация требует радикальных мер. Тому, кто желает приблизиться к божественному, надлежит, как писал Филон, следовать по пути «не того мышления, которое по своей воле обитает в телесной темнице, а того, которое сбросило путы, вырвалось из стен темницы на свободу, и если так можно сказать, оставило позади собственное „я“»[695]. Непросто добиться этого в условиях, отличающихся от монастырского затворничества. Ибо следует прежде всего отдалиться от «тела и его непрекращающихся влечений», душа должна «избавиться, как уже было сказано, от соседа нашего рационального элемента, иррационального, которое подобно пяти отдельным потокам вливается по руслам всех чувств и возбуждает буйство страстей». «Рассудительность» должна «отсекать и гнать от себя то, что выглядит наиболее близко к ней — произнесенное слово». Цель этой игры — «чтобы логос или мысль внутри разума могли остаться наедине с собой, без тела, без чувственного восприятия, без произнесенной вслух речи; ибо только оставленные таким образом, они смогут жить в гармонии со своим одиночеством». Только тогда логос, скрытый во всех нас, «с радостью воздаст должное Единому Сущему»[696] — то есть Богу (о котором здесь Филон говорит, пользуясь языком абстракций сродни таким современным теологическим терминам, как «высшая реальность» и «основа бытия»).

Короче говоря, союз с Богом заключается в решительном избавлении разума от всех богопротивных склонностей, в результате которого остается чистый разум и чистая мудрость. Тогда наш малый логос, не запятнанный ничем, сможет радоваться беспрепятственной связи с космическим Логосом. Наш разум станет, по сути дела, продолжением разума Бога. Филон писал: «Так что если вы хотите видеть Бога частью своего разума, сначала сами станьте частицей, достойной его»[697]. Только тогда появится возможность порадоваться парадоксу: оказывается, победа разума над чувством может привести к самому глубокому из приятных чувств — «трезвому опьянению», как назвал его Филон[698].

Имелся ли у него личный опыт? Один отрывок из его труда указывает, что был, что некогда Филон достигал подобия возвышенного союза с божественным:

Было некогда время, когда, посвятив себя философии и созерцанию мира и его составляющих, я испытал радость достижения этого Разума, который воистину прекрасный, желанный и благословенный; ибо я жил в постоянном союзе со священными изречениями и учениями, к которым с неутолимой жадностью радостно приобщался. Низменные и мирские мысли не посещали меня, я не искал славы, богатства или телесной неги, но, как мне казалось, навечно вознесен на вершины душевного экстаза и соседствую с солнцем, луной, всеми небесами и вселенной в их круговращении. Потом же… — ах, потом, когда я направлял око своего разума с неземных высот, словно со сторожевой башни, мне открылось неописуемое зрелище всего земного, и я счел, что мне выпало счастье по принуждению бежать от скорбей земной жизни[699].

Назад к реальности

Филон сообщает, что дни его возвышенного созерцания и размышления, увы, завершились, когда «эта ненавистница блага, зависть», внезапно «накинулась» на него, и череда событий, о которых он упоминает туманно, каким-то образом увлекла его обратно, в мир людских событий[700]. С тех пор все изменилось навсегда. «В обширном море политических забот, — писал он, — мною по-прежнему играют волны, а я не в силах даже всплыть на поверхность». (Но иногда, «при временном затишье и периодах спокойствия в политических волнениях, я обретал крылья и скользил по волнам, чуть не взлетая, подхваченный ветрами понимания». Тогда ему удавалось открыть глаза, и его «заполнял свет мудрости».[701])

В каком-то смысле Филон переоценивает значение конфликта между действенной и созерцательной жизнью, между политикой и просвещением. Как мы видели, он пользовался «светом мудрости», играя роль главы еврейской общины Александрии. Он очутился в ситуации, где отношения евреев с греками и римлянами были игрой с ненулевой суммой, и отреагировал на нее, проявив библейскую мудрость: разумно преследуя свои цели (действуя в интересах евреев), он оказывается на стороне добродетели (выступает за межрелигиозную терпимость и взаимное уважение). Таким образом, в своей политической карьере он подчинялся Логосу.

В жизни Филона мы вновь видим связь между Премудростью и мудростью, между космическим Логосом, божественным замыслом, осуществляющимся на земле, и логосом в уме Филона. Логос Филона, отражая космический Логос, избегая искажений, вызванных страстями, и открывая чистый разум, являет космический Логос, способствуя божественному замыслу.

Мы также видим здесь связь между Логосом как управляющим принципом и основной движущей силой истории и Логосом как нравственным началом. Реагируя на побуждения первого, Филон способствует развитию второго — помогает осуществлять идеалы Торы так, как он их понимает.

Но одного фрагмента головоломки все-таки недостает. Каким образом Логосу удается «побуждать» Филона? Как было сделано так, чтобы Филон с самого начала оказался в ситуации с ненулевой суммой? Вспомним, что вся суть Логоса в том, чтобы избавиться от потребности в практичном, склонном к вмешательству Боге, Боге того рода, который может посмотреть вниз, выбрать Филона и поставить его в некую ситуацию с ненулевой суммой, чтобы он путем мудрых действий способствовал осуществлению замысла Божьего. Логос был задуман в меньшей степени как личностный бог и в большей — как законы природы или компьютерная программа, нечто, запускающееся автоматически и неумолимо. Но как могло нечто столь общее и механистическое дать Филону возможность действовать мудро?

Увы, спросить об этом Филона уже невозможно. Зато нетрудно воссоздать сценарий, отвечающий на этот вопрос и согласующийся с его трудами. Вот один такой сценарий, один из видов космического алгоритма, способный объяснить, как Филон очутился в ситуации с ненулевой суммой.

Предположим, что часть Логоса, пропущенная через людей, — это пытливая, изобретательная часть рационального ума, та часть, благодаря которой растет наш список технических достижений, от колеса до космического шаттла, от клинописи до Всемирной паутины. (Logos spermatikos, выражение, которым пользуются Филон и ранние греческие философы, имеет в числе прочих значение «осеменяющий разум», который дает человеку новые озарения)[702]. Предположим, что следствие возникшей технической эволюции — ситуации с ненулевой суммой, в которых оказывается все больше и больше разных людей, в том числе различной этнической принадлежности и разделенных огромными расстояниями. В результате приходится неоднократно обращаться к другой части рационального ума — к той, которая способна мудро реагировать на подобные ситуации, тем самым содействуя толерантности.

Считается, что нетрудно предугадать остальное. Конечно, многие из подобных столкновений приведут к насилию и разрушению. Но в тех случаях, когда люди отреагируют на усиливающий фактор ненулевой суммы так, как это сделал Филон — мудро, владея информацией о своих интересах, — толерантность будет выигрывать чаще, чем нетолерантность, уважение к правам других людей будут способствовать прогрессу, человечество станет продвигаться, пусть и скачкообразно, к нравственному просвещению. Порой ключевым фактором становится беспристрастный разум, к которому обратился Филон, когда искал точки соприкосновения с такими противниками, как Калигула, несмотря на неприязнь к ним.

Я не хочу сказать, что Филон в ответ на просьбу подытожить сущность взаимодействия Логоса и логоса в 250 словах, высказался бы фразами предыдущего абзаца. Тем не менее я утверждаю, что именно такие представления об этом взаимодействии имеют смысл и в целом совместимы и с мировоззрением Филона, и с наблюдаемым сдвигом истории. Более того, Филон скорее всего подписался бы под формулировкой, подобной приведенной выше. Для того чтобы «вселенная могла создавать гармонию подобно литературному шедевру», писал он, Логос «выступает в роли посредника между противниками в разгар угроз и примиряет их, прокладывая путь к миру и согласию»[703]. Или, выражаясь иначе, мудрость отдельных представителей человеческого рода, таких, как Филон, ведет к миру и согласию, тем самым подтверждая Премудрость, божественную мудрость, и осуществляя ее цели.

Филон понимал, что мудрость выступает за мир и согласие не просто потому, что мир предпочтительнее войны, но и потому, что мир дает шанс на взаимную выгоду посредством плодотворного взаимодействия. Первичный источник этой выгоды — факт, что народы владеют разными ресурсами и навыками; их взаимодополняемостью можно воспользоваться, если они не враждуют. Направление истории (непосредственный результат Логоса, с его точки зрения) Филон в одном месте описывает так, что ставит эту взаимодополняемость, эту форму фактора ненулевой суммы, во главу угла. Говоря о «всем творении», под которым он подразумевает различные виды животных и растений, а также разные народы и людей, Филон пишет, что Бог «не сотворил ни одного из них самодостаточным, не испытывающим потребности во всех остальных. Ввиду желания получить то, что ему необходимо, каждый вынужден обращаться к тому, кто может удовлетворить эту потребность, и такое обращение должно быть взаимным и обоюдным. Так, благодаря взаимности и сочетанию, подобно лире, издающей разные звуки, Бог предначертал им прийти к согласию и товариществу, образовать единую гармонию, и это всеобщее стремление отдавать и брать должно управлять ими, вести к осуществлению всего мира»[704].

ФИЛОН ПОНИМАЛ, ЧТО МУДРОСТЬ ВЫСТУПАЕТ ЗА МИР И СОГЛАСИЕ НЕ ПРОСТО ПОТОМУ, ЧТО МИР ПРЕДПОЧТИТЕЛЬНЕЕ ВОЙНЫ, НО И ПОТОМУ, ЧТО МИР ДАЕТ ШАНС НА ВЗАИМНУЮ ВЫГОДУ

С тех пор как Филон написал эти строки, прошло два тысячелетия, а мы так и не приблизились к всеобщему братству. Однако, как он и предвидел, история породила нравственный прогресс и основания для надежды. Тем, кто не ощущает этой надежды, следует почитать Еврейскую Библию. Этот совет может показаться странным, если учесть, каким отрезвляющим, если не циничным, было мое прочтение библейских писаний. И конечно, многие реагируют на столь отрезвляющее и циничное толкование, утрачивая надежду. Некоторые люди испытывают разочарование, обнаружив, например, что известный стих из Книги Левит, «люби ближнего твоего, как самого себя», относился только к соплеменникам-израильтянам, а не к народам, жившим по соседству. Разочарование очевидно даже в голосе Гарри Орлински, одним из первых развенчавшего этот якобы обнадеживающий библейский стих. «Увы, — пишет он о Лев 19:18, — его автор имел в виду лишь своих собратьев, израильтян»[705]. Однако такая реакция, как разочарование, неоправданна по двум причинам.

Причины для радости

Во-первых, предписание любить всех израильтян свидетельствовало о подлинном нравственном прогрессе того времени. Прежде чем племена Израиля стали единым наднациональным образованием — сначала конфедерацией, затем государством, — можно с уверенностью утверждать, что любовь и сочувствие редко пересекали границы отдельных племен. Переход общественной организации с племенного на национальный уровень открыл новые возможности для фактора ненулевой суммы, а именно — межплеменное сотрудничество в борьбе с общими врагами; учение о национальном братстве, в противоположность просто племенному, развилось в помощь реализации этих возможностей. В этом смысле Моисей, посредник в передаче изреченной Богом Торы с ее эффектом национальной сплоченности, состоял на службе у Логоса. Возможно, глобальная любовь к «ближнему твоему, как самому себе» и не предполагалась, следовательно, этот стих нельзя считать свидетельством нравственного зенита человечества, тем не менее он символизирует нравственный водораздел, говорит о расширении сферы братства.

Вторая причина, по которой не следует разочаровываться, узнав, что «любовь к ближнему» первоначально носила националистический характер, заключается в том, что люди и вправду испытывают разочарование, узнав об этом изначальном национализме. Столь масштабное разочарование, отражающее нравственный универсализм современного мира, само по себе служит доказательством прогресса, достигнутого за период, прошедший с библейских времен. «Увы» Орлински — на самом деле повод для радости.

И прогресс этот начался отнюдь не в наши времена. Как пишет сам Орлински, «почти нет сомнений в том, что в начале постбиблейского периода, сначала среди евреев, а потом и среди христиан Лев 19:18 стал библейским краеугольным камнем интернационализма, концепции мирового братства и основополагающего равенства всего человечества»[706].

Разумеется, если этот процесс происходил под действием того Логоса, который я описал — мудрой реакции на неизбежный технический прогресс — тогда он не ограничивался евреями и христианами, поскольку ни мудрость, ни технические новшества не являются исключительно их достоянием. По мере того как щупальцы техники и технологии объединяли все более многочисленные группы людей во взаимозависимую многонациональную сеть, следовало ожидать, что сравнимый прогресс распространится далеко за пределы Ближнего Востока. И эти ожидания были не напрасными.

Глобальный Логос

В I тысячелетии до н. э., когда еврейские писания убеждали любить ближнего, по-доброму относиться к чужеземцам или же выражали надежду, что когда-нибудь мечи будут перекованы на орала, другие культуры двигались в том же направлении.

В Китае Конфуций объявил высшей добродетелью «жэнь» — способность сопереживать окружающим, человеколюбие, и сформулировал этот закон примерно так же, как Гиллель при толковании Торы, сказав: «Не делай людям того, чего не желаешь себе»[707]. Конфуций также наставлял любить людей, своих собратьев[708]. Как и параллельное библейское предписание в книге Левит, эта любовь вполне может быть ограничена одним народом. Но уже в следующем поколении китайский философ Мо-цзы пошел дальше, недвусмысленно пропагандируя любовь ко всему человечеству[709]. Согласно Мо-цзы, верховный китайский бог Тянь «желает, чтобы люди любили друг друга и приносили один другому пользу, и не желает, чтобы они питали ненависть или вредили друг другу»[710]. И еще: «В мире нет великих государств и нет незначительных государств. Все они — города-государства Тянь»[711].

Тем временем в Индии эта мысль была изложена в буддийских писаниях следующим образом:

Пусть никто не обманывает других, пусть никто и никогда не обижает других, пусть никто ни гневом, ни злобою не вредит другим.

Как неусыпно мать охраняет свое единственное дитя, как дорожит она его жизнью, так пусть каждый объемлет своим благоволением все существа.

Пусть он простирает свое благоволение сквозь все миры, пусть обнимает он их своим благосклонным духом и вдаль, и вглубь, и ввысь, без вражды, без тревоги, без ненависти[712] [пер. Н. И. Герасимов].

Повторим, что эти нравственные идеи, подобно идеям библейской литературы мудрости, имеют прагматическую основу; подчеркивается польза добродетели для добродетельных[713]. Будда утверждает, что «добродетельный человек счастлив в этом мире». Например: отказ от ненависти приносит «душевное равновесие»[714]. Конфуций говорит: «Мудрого человека влечет к человеколюбию („жень“), так как оно приносит ему пользу». Ведь «если благородный муж утратит человеколюбие, то можно ли считать его благородным мужем?»[715]

В общем, первое тысячелетие до н. э. сопровождалось поразительно масштабным явлением: повсюду на евразийском массиве суши, от Тихого океана до Средиземного моря, мудрецы ратовали за расширение круга нравственной заботы, за проявление симпатии и противодействие антипатии. Они действительно были «мудрецами», поскольку проповедовали в духе литературы мудрости, пользуясь терминами просвещенной личной заинтересованности: хочешь мира, хочешь душевного покоя — постарайся обуздать свою темную сторону и раздвинуть рамки человеколюбия.

ПЕРВОЕ ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ ДО Н. Э. СОПРОВОЖДАЛОСЬ ПОРАЗИТЕЛЬНО МАСШТАБНЫМ ЯВЛЕНИЕМ: ПОВСЮДУ НА ЕВРАЗИЙСКОМ МАССИВЕ СУШИ, ОТ ТИХОГО ОКЕАНА ДО СРЕДИЗЕМНОГО МОРЯ, МУДРЕЦЫ РАТОВАЛИ ЗА РАСШИРЕНИЕ КРУГА НРАВСТВЕННОЙ ЗАБОТЫ

Это еще не значит, что история сопровождается простым линейным прогрессом, что с каждым столетием люди становятся менее этноцентрическими и менее злопамятными, зато более толерантными и миролюбивыми. Многие великие нравственные озарения I тысячелетия до н. э. чтили вплоть до нынешних времен только на словах. Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить о зверствах минувшего века. Более того, неясно, улучшится ли наш нравственный облик, сумеет ли человечество мудро отреагировать на обширную сеть взаимозависимости, возникающую при глобализации общества. Все, что делает Логос, — создает ситуации, в которых все более широкие круги нравственной инклюзии приобретают рациональный смысл; в остальном дело за нами, и мы часто терпим в нем фиаско. Тем не менее не может быть сомнений в том, что с момента возникновения цивилизации был достигнут явный прогресс в нравственных учениях. Один из всплесков этого прогресса произошел в I тысячелетии до н. э.

Почему? Почему именно в I тысячелетии до н. э. эти озарения внезапно повсюду нашли плодородную почву? Какие воплощения Логоса способствовали продвижению человечества вперед?

Несомненно, это тысячелетие великих материальных перемен[716]. В Китае, Индии и на Ближнем Востоке появились монеты[717]. Разрасталась сеть торговых путей, пересекая политические границы. Как отмечал историк Уильям Макнил, в этом тысячелетии рынки вытеснили экономику, контролируемую государством[718]. Соответственно и города стали большими, полными жизни, и во многих случаях этнически более разнообразными.

Все это привело по меньшей мере к трем следствиям.

Во-первых, расширение экономических связей означало больше отношений с ненулевой суммой между людьми разной этнической и даже государственной принадлежности. Значит, больше людей видело личный интерес в сохранении благосостояния тех, кто в том или ином отношении не был похож на них. Может, эгоизм и не предписывал любить их, но подкреплял логикой старание не проявлять к ним ненависти.

Во-вторых, все больше людей оказывалось в окружении, радикально отличающемся от «предназначенного» для людей естественным отбором. Эмоции, которые успешно функционировали в окружении, унаследованном от предков, теперь приобрели сомнительную ценность. В поселении охотников-собирателей мстительный гнев способен помочь людям защитить свои интересы, но когда он закипает в том, кого подрезал другой автомобиль, этот гнев может лишь повысить риск ишемической болезни сердца. Конечно, в Древней Индии, Китае или Египте не было автомобилей, но поскольку закон и политика пришли на смену мщению как гаранты общественного порядка, гнев и ненависть отчасти утратили свою практичность, постепенно становились все более бесполезными, если не вредными с точки зрения и отдельно взятого человека, и общества. Уже во II тысячелетии до н. э. в одном египетском нравственном наставлении читателя предостерегали: поскольку «волнение распространяется, как огонь в сене», следует «держать себя в руках рядом с вспыльчивыми людьми» и ни в коем случае не «подстрекать их словами… Если оставить их в покое, им ответят боги»[719]. Ненависть была уже не столь яростной, как прежде.

В-третьих, поскольку в контакт с другими людьми вступало все больше народу, происходил активный взаимный обмен идеями — в том числе, как справляться с описанными выше переменами первого и второго рода. Если подавление ненависти, распространение симпатии и проявление человеколюбия оказывались выгодными средствами самосовершенствования, они быстро распространялись по густой интеллектуальной сети. Именно в толпе, согласно Книге Притчей, Премудрость действует успешнее всего. «Премудрость возглашает на улице, на площадях возвышает голос свой, в главных местах собраний проповедует, при входах в городские ворота говорит речь свою». Сводя и сталкивая людей, техника и технология создают новые проблемы и распространяют решения, зачастую в итоге самосовершенствование отождествляется с добродетелью. «Она становится на возвышенных местах, при дороге, на распутиях… Научитесь, неразумные, благоразумию… Все слова уст моих справедливы»[720].

Путешествие

Если можно так выразиться, мы описали полный круг. Несколькими главами ранее мы начали с Яхве, изначально вписанного в политеистический контекст и окруженного мифологическими фигурами (например, Язвой и Чумой). Все это указывает на «примитивные» истоки израильской религии. Но под конец одна из туманных мифологических фигур Библии, Премудрость, оказывается важным звеном, связующим с довольно современной и даже убедительной теологией, общие очертания которой наметил Филон, а внутреннюю динамику продемонстрировал при создании учения о межрелигиозной толерантности.

Через несколько десятилетий после смерти Филона Логос появился в одной греческой книге, которая приобрела мировую известность. Однако роль Логоса оказалась туманной, поскольку, когда книгу переводили на другие европейские языки, в том числе на английский, «Логос» стал фигурировать в ней как «Слово». Например, «в начале было Слово». Этой книгой было Евангелие от Иоанна, последнее и наиболее мистическое из четырех евангелий Нового Завета.

В альтернативном переводе книга Иоанна начинается словами «в начале был Логос, и Логос был с Богом, и Логос был Богом». Книга продолжается, и вскоре становится ясно, что этот Логос принял облик Иисуса Христа: «И Логос стал плотию и обитал с нами, полный благодати и истины; и мы видели славу Его, славу как единородного от Отца»[721].

Филон, тексты которого написаны при жизни Иисуса, сам называл Логос сыном Божьим. Но оказали ли его труды влияние на Евангелие от Иоанна, а если оказали, то какое, — неизвестно[722]. Во всяком случае, почти наверняка автор Евангелия от Иоанна, пользуясь словом «Логос», подразумевал не просто «слово». Любой интеллектуал в греко-иудейском мире конца I века н. э. встречал слово «Логос» в философских или теологических трудах. Тексты Филона были не единственными в своем роде: в Книге Премудрости Соломона Логос отождествляется с мудростью там, где говорится о силе божественного истока и просвещающем влиянии[723]. Поэтому неудивительно, что в Евангелии от Иоанна Иисус назван «Светом истинным, Который просвещает всякого»[724].

Был ли Иисус действительно воплощением Логоса? Он выглядит подходящей кандидатурой. Согласно Библии, Иисус проповедовал великодушие, терпимость, даже всеобщую любовь, и этим, по-видимому, выполнял работу Логоса — расширение круга нравственных соображений.

А если то, что говорится в Библии об Иисусе, — неправда? Что, если Иисус на самом деле не говорил слов милосердия, которые ему приписывают? Если выяснится, что с уверенностью мы можем сказать об Иисусе лишь одно — что он разительно отличался от Иисуса, описанного в Библии? Умалит ли это его роль как воплощения Логоса? Подточит ли нашу веру в Логос? Все эти вопросы будут поставлены перед нами в следующей главе.



290.

3 Цар 19:11–12.

291.

Armstrong (1994), р. 27. Она обращается к переводу, найденному в Иерусалимской Библии, в которой эта фраза выглядит не как «а sound of sheer silence» — «звук полной тишины» (новое исправленное издание Библии, NRSV) или «а still smal voice» — «тихий голос» (исправленное издание Библии, RSV), а как «the sound of a gentle breeze» — «звук легкого ветра».

292.

Ваал был не просто богом плодородия; см. Albertz (1994), р. 172.

293.

О «сокрытости» Яхве см. Friedman (1997), особенно р. 77–80.

294.

Kaufmann (1972), р. 70.

295.

Ibid., р. 2. Строго говоря, взгляды Кауфмана не были антиэволюционными. Он считал, что движение от языческой религии к монотеизму было эволюционным (с. 7), но полагал, что монотеистический этап наступил внезапно, а не развился постепенно из более ранней религии. Он пришел к иудеям «как озарение, новое наитие» (с. 60).

296.

3 Цар 19:15–18; 20:29–30.

297.

См. Gnuse (1997), p. 66, о том, насколько распространенной и влиятельной, особенно в 40–70 годах XX века, была идея раннего (то есть Моисеева) и внезапного возникновения монотеизма.

298.

См., например, Friedman (2003).

299.

Некоторые ученые выказывают недовольство, когда угаритскую литературу называют «ханаанской», но, например, Pitard (2002), pp. 251–252, высказывается в пользу именно такого обозначения, ссылаясь на целостность культуры Угарита и Ханаана к югу от него. Разумеется, угаритская литература не является в строгом смысле слова образцом культуры «хананеев» из Библии, но стремление рассматривать ее как отражающую в широком смысле их окружение представляется правомерным.

300.

Быт 2:8; 3:21; 3:8; 3:9.

301.

Niehr (1995), р. 52, утверждает, что изначально Яхве был богом погоды, как Ваал. Подобно ему, Day (2000), р. 14, подчеркивает связь Яхве с бурями в явно ранних фрагментах Библии, таких, как Суд 5:4–5. Гипотезу о боге погоды нельзя исключить, однако примечательно то, что даже в отрывке, на который ссылается Дэй, акцент делается на способности Яхве вызывать сильные бури (в противоположность, допустим, простому ассоциированию его с дождем и, следовательно, с плодородием): «Когда выходил Ты, Господи… тогда земля тряслась, и небо капало, и облака проливали воду. Горы таяли от лица Господа…» Примеры мотива бога-воина в древнеиудейских писаниях см. Cross (1973), chapter 5. Кросс пишет (с. 157), что к гимнам, описывающим «шествие в бой божественного воина, от гнева которого содрогается все живое… относятся все древнейшие песнопения Израиля». Friedman (1987), р. 319, перечисляет пять фрагментов, которые скорее всего относятся к древнейшим — Быт 49, Исх 15, Числ 23–24, Втор 33, Суд 5 — и добавляет, что их можно разделить на две категории: воспевание военных побед и «благополучие народа».

302.

Исх 15:1–3.

303.

Исх 15:11.

304.

Числ 21:29. См. Kaufmann (1972), р. 9. В другом стихе речь о монолатрии, а не о монотеизме — Втор 4:19; см. Nikiprowetzky (1975), р. 77.

305.

Ис Нав 23:16. См. в Суд 3:7-12 сравнимый язык.

306.

Исх 20:3.

307.

См., например, фрагмент Суд 11:24, обсуждаемый в главе 8.

308.

Быт 1:26–27. Такое использование множественного числа в первом лице Богом обычно приписывают жреческому источнику (или Р — priestly), в отличие от Быт 3:22 и 11:7, которые принято приписывать Яхвисту. (См. главу 7 об жреческом источнике и данную главу далее — о Яхвисте.) Поскольку в жреческом источнике Р тексты, как правило, монотеистические, это обстоятельство озадачило ученых (см. Garr (2003), pp. 17–21). Есть мнение, что это неумышленное сохранение материалов более раннего жреческого источника, но есть и другое — что эта особенность текста сохранена намеренно, с какой-то теологической целью. [См. Garr (2003), например, с. 202.] Но в любом случае тот факт, что этот язык был частью наследия источника Р, указывает, что некоторое время политеизм входил в израильские традиции, даже если использование этого языка источником Р не указывает на политеизм самого источника.

309.

Быт 3:22; 11:7.

310.

На самом деле «небесное воинство» — термин, значение которого развилось в библейские времена — в некоторых случаях выглядит упоминанием о небесных божествах. См. Niehr (Нир, 1999).

311.

Пс 81:1, 6. Некоторые толкуют этот отрывок как мифическое повествование о далеком прошлом, когда Богу был подвластен мир богов. (В одном из стихов этого псалма он говорит: «Вы — боги… но вы умрете, как человеки, и падете, как всякий из князей», что можно истолковать как вынесение им смертного приговора или, по крайней мере, утверждение их смертности, предположительно в контрасте с бессмертием самого говорящего.) В таком случае этот отрывок, отнюдь не являясь свидетельством признания израильтянами существования множества богов, мог быть написан монотеистами, объясняющими, как давным-давно единственный Бог стал правителем небес и земли. Не в пользу этого толкования говорит настоящее время, используемое в отрывке. О ханаанских и израильских источниках божественного совета см. Smith (Смит, 2002а), с. 143–144.

312.

Smith (2001), р. 157.

313.

Ис Нав 10:40.

314.

Albright (1957), р. 278. Замечания критика, симпатизирующего Олбрайту, но тем не менее указывающего на ошибку в его заявлениях, см. Schloen (2002).

315.

Albright (1957), p. 281.

316.

См., например, Nikiprowetzky (1975), р.75.

317.

Albright (1957), p. 285.

318.

Dever (2003), pp. 153, 167. Недавние доказательства, что важные аспекты повествования книги Иисуса Навина согласуются с археологическими свидетельствами, см. Rainey (2001). Ранним и авторитетным вариантом теории ханаанских истоков Израиля была выдвинутая Г. Э. Менденхоллом в середине XX века гипотеза, согласно которой израильтяне изначально были ханаанскими селянами, взбунтовавшимися против их городских властителей. См. Halpern (1983), chapter 3, как подведение итогов.

319.

Finkelstein and Silberman (2002), pp. 105-22.

320.

Ibid., p. 118.

321.

Обзор по этому вопросу см. у Callaway (1999), и Dever (2003).

322.

Еще один фрагмент Библии, первая глава Книги Судей, может оказаться ближе к истине; в отличие от утверждений в Книге Иисуса Навина, в этой главе говорится о том, что после прибытия израильтян многочисленные ханаанские города сохранились. См. Callaway (1990), р. 56.

323.

Finkelstein and Silberman (2002), p. 109–10.

324.

Ibid., p. 109. См. Day (2000), pp. 34–39, свидетельство тому, что золотые тельцы, согласно Библии, воздвигнутые царем Иеровоамом I, «отражают древнюю символику Яхве, берущую начало от бога Эль».

325.

О Кауфмане, Олбрайте и других ученых, проследивших монотеизм вплоть до Синайских скитаний, см. Smith (2001), р. 149. См. Halpern (1987), р. 77–83, обсуждение взглядов Кауфмана симпатизирующим ему специалистом.

326.

См. Smith (2001), pp. 47–53, и Smith (2002а), pp. 37–38, примеры божественных советов в Библии.

327.

О сходстве между Яхве и Эль см., например, Cross (1973), р. 72; Smith (2002а), pp. 39–42; Day (2000а), pp. 13–42; Pitard (2002), pp. 258–259.

328.

Smith (2002a), p. 39.

329.

Исх 15:13.

330.

Smith (2002a), p. 39; пророки: Oden, лекция 4.

331.

Smith (2001), p. 137; Pitard (2002), p. 256.

332.

Smith (2001), p. 160.

333.

См. Cross (1973), pp. 44–45: «не может быть сомнений в том, что истоки определения ’адат ’Эль находятся в ханаанской мифологии».

334.

Быт 33:20. См. Albertz (1994), vol. I, p. 76. Редакторы перевода NRSV в сноске передают переведенную фразу как «Бог, Бог Израилев», но поставленная ими во втором слове «бог» — которое выглядит нарицательным существительным — большая буква выглядит сомнительно. Дискуссию о некоторых библейских отрывках, в которых Эль, видимо, относится к одноименному ханаанскому богу, см. у Day (2000), pp. 24–26.

335.

Friedman (2003), p. 87, дает именно такой перевод.

336.

См., например, Day (2000), р. 16; Theissen (1984), р. 52.

337.

О значении «Шаддай» см., например, Cross (1973), pp. 52–60.

338.

См. Day (2000), p. 33, попытка доказать, что Шаддай «происходит от эпитета Эль». Согласно de Moor (1990), p. 228, Исход содержит и другие примеры отождествления Яхве и Эль. Например, Исх 34:14, переведенный в NRSV как «кроме Господа [то есть Яхве]; потому что имя Его — „ревнитель“; Он — Бог ревнитель», что де Моор толкует как «Яхве-ревнитель его имя — он Эль-ревнитель».

339.

См., например, McCarter Jr. (1999), pp. 20–22.

340.

Есть предположение, что Яхве и Эль поначалу были одинаковы, в противоположность обособленным богам, которые в дальнейшем слились. См. Day (2000), chapter 1.

341.

Theissen (1985), pp. 54–55, пишет, что во время разделенного правления северные владения были «более подвержены влиянию великих прибрежных государств Ханаана, чем Иуда». Однако он утверждает, что и Иуда сталкивался с культурой хананеев, а именно в Иерусалиме (где, как он утверждает, поклонялись Эль Элиону), и нашел элегантное решение этой проблемы: «Эль и Яхве отождествляли друг с другом, как символ мирного движения к социальной интеграции израильтян и хананеев в Южном Царстве».

342.

Обзор по этому вопросу см. Collins (2009), chapter 2.

343.

Theissen (1985), p. 53–54, высказывается за этот сценарий.

344.

Суд 5:14–18, см. McCarter Jr. (1999), p. 13–17.

345.

О Ноте см., например, McCarter Jr. (1999), pp. 12–15, и Finkelstein and Silberman (2002), pp. 43–45.

346.

Упомянут Иаков, а не Авраам: подразумевается распространенное толкование фразы «странствующий Арамеянин» в Втор 26:6 как ссылка на Иакова, а также предполагается (опять-таки довольно распространенное явление) раннее датирование этого стиха как родственного стихам, в которых говорится об Аврааме. См., например, Oden (1996), лекция I.

347.

См. текст на Стеле Мернептаха в Pritchard (1958).

348.

См. Redford (1992), р. 275. (Во время израильского «разделенного правления» начала I тысячелетия до н. э. северное царство называли и Ефрем, и Израиль.)

349.

Cross (1973), pp. 61–62, утверждает, что южные палестинские списки с этим именем датированы XIV и XIII веками до н. э. См. также Redford (1992), р. 273; Dever (2003), pp. 150–151; Rainey (2001), pp. 68–75. И Редфорд, и Рейни, по-видимому, полагали, что шасу не слились с ранее существовавшим народом Израиля, а стали предшественниками израильтян. Иными словами, в промежуток между упоминанием о «землях шасу» где-то вблизи Едома и последующим (конца XIII века) упоминанием об Израиле шасу мигрировали на север и стали известны как израильтяне. Однако Рейни также отмечает, что во времена Мернептаха, когда появляется первое упоминание о народе израильском, на одном рельефе мы видим, как люди, названные шасу, пленены Египтом (образ, который явно перекликается с библейским преданием о египетском плене). Возникает вопрос: если предположение Рейни и Редфорда о том, что шасу стали израильтянами, верно, почему же тогда из двух египетских надписей приблизительно одного периода в одной этот народ назван шасу, а в другой — Израилем?

350.

См. Redford (1992), р. 273, сноска 71.

351.

Ibid., р. 272

352.

Rainey (2001), pp. 73–74.

353.

См. Rainey (2001) в защиту стандартного перевода и против предположения, что речь идет о культурах («зерно»).

354.

К числу свидетельств, не вполне укладывающихся в теорию южного Яхве, которому поклонялись шасу, освобожденные из-под египетского владычества, и слившегося с северным Эль, относится отрывок из книги Чисел: «Эль, освободивший их от Египта, имел рога, подобно дикому быку» [в Синодальном переводе русской Библии — «Бог вывел его из Египта, быстрота единорога у него». — Прим. пер.] — описание Эль напоминает угаритское описание «быка Эль». См. Smith (2002b), p. 21. Еще одна группа людей, фигурирующих в египетских надписях и в некоторых случаях называемых одной из ранних составляющих Израиля, — это апиру (хабиру). Некоторое время считалось, что из слова «апиру» постепенно появилось Hebrew, но это предположение представляется сомнительным. Более того, представления об апиру как этнической группе сменилось гипотезой, согласно которой апиру — социально-экономическое определение, вероятно относящееся к бродягам, маргиналам, склонным к преступлениям. См. Finkelstein and Silberman (2002), с. 102–103; Dever (2003), p. 74.

355.

См. Finkelstein (1999) и Finkelstein and Silberman (2002). Финкельштейн, с. 40, оценивает археологические свидетельства и делает вывод, что северное царство пришло «к полноценному состоянию не позднее первой половины IX века до н. э.», в то время как в X и IX веках Иерусалим, предполагаемая столица могущественного царства Давида на юге, представлял собой «маленькую, бедную, непритязательную горную крепость, мало чем отличающуюся от других поселений в горах». Недавнее свидетельство, бросившее вызов представлениям Финкельштейна — см. Ethan Bronner, «Find of Ancient City Could Alter Notions of Biblical David», New York Times, Oct. 29, 2008.

356.

Втор 32:8–9.

357.

Smith (2001), p. 143; Halpern (1987), p. 107, сноска I. Некоторые исследователи — например Lowell K. Handy, считают (высказано в личной беседе) эту реконструкцию излишне креативной. Хэнди не отрицает, что фраза «сыны Израилевы» в Масоретском тексте и текстах короля Якова ошибочны, просто находит реконструкцию изначальной фразы проблематичной.

358.

В NRSV отчасти восстановлено первоначальное значение этого стиха:

«Когда Всевышний давал уделы народам и расселял сынов человеческих, тогда поставил пределы народов по числу богов. Частью Господа был его народ, Иаков получил свою долю».

Но даже здесь, несмотря на явный признак политеизма, слово «боги», нет никаких намеков на то, что «Всевышний» и «Господь» — разные боги. Переводчик, необоснованно прибавивший слово own (свой, собственный) к «Господу», подчеркивает скорее всего ошибочное впечатление, что это один и тот же бог. См. Coogan. ed. (2001), p. 301, сноска.

359.

Finkelstein and Silberman (2002), например, на с. 43–47 подчеркивают роль сильного Иуды в конце VIII и в VII веках в формировании очертаний библейского повествования. Подробное рассмотрение вопроса о времени написания отдельных книг Библии см. Schniedewind (2004).

360.

Разумеется, в теориях, касающихся ранних взаимоотношений между Яхве и Эль, нет недостатка. К наиболее интересным относится предположение в Cross (1973), pp. 71–72, согласно которому имя «Яхве» происходит от эпитета Эль, означающего «тот, кто создает небесное воинство», где слову «создает» соответствует «яхви». Кросс полагает, что со временем это конкретное описание Эль породило особый культ, отличный от других культов Эль, с очагом на юге; в конце концов имя бога этого культа сократили до части эпитета, поначалу имеющей значение «создает»; к тому времени процесс обособления этого бога от Эль завершился. В дальнейшем этот бог стал соперником Эль, «пока наконец не вытеснил Эль с его места в сонме богов». Даже если Кросс прав насчет происхождения слова «Яхве», применимыми остаются немало фрагментов сценария, предложенного мной: то есть смещение силы с севера на юг как объяснение для возвышения южного бога. Существенное расхождение наметится по вопросу получения южным богом имени Яхве и истоков его соперничества с северным Эль. То же самое относится к сценарию, предложенному de Moor (1990), p. 244, в котором Яхве «был не чужеземным Богом, слившимся с Эль в Ханаане, как принято считать, а воплощением Эль с самого начала. Только когда возникла необходимость отделить сильного Эль, исключительное положение которого стало выделяться еще рельефнее, опровергая доводы „ваалистов“, от слабого Эль, чуть не поддавшегося Ваалу, YHWH-EI откололся от прежнего главы пантеона. Даже самое его имя „да будет Эль“ оказалось уместным при таких обстоятельствах». Сценарий, в котором есть слияние Яхве и Эль, но нет смещения силы между севером и югом, см. Albertz (1994), рр.76–79.

361.

Еще один пример явно умышленного запутывания: Day (2000), р. 145, отмечает, что в Масоретском тексте упоминания о «царице небесной» систематически менялись с помощью малозаметных, но семантически значимых фонетических правок, «и широко признавалось, что это было апологетическое изменение, призванное избежать предположений, будто бы народ Иуды поклонялся царице небесной».

362.

Kaufmann (1972), pp. 60–61.

363.

Smith (2001), pp. 84, 175.

364.

Day (2000), p. 47.

365.

См. Ackerman (2003), pp. 455–459; Smith (2002a), chapter 3; Day (2000), chapter 2; Gnuse (1997), pp. 69–71; Blenkinsopp (1996), p. 58; Horn (1999), p. 158. Известны споры о том, к чему относятся библейские и археологические примеры слова «ашера» — к богине Ашере или просто к объекту культа — возможно, деревянному шесту или стилизованному дереву. Но, несомненно, любой подобный объект культа символизировал бы Ашеру, так что (допустим, что он не утратил со временем это символическое значение, как утверждают некоторые исследователи) его применение означало бы поклонение Ашере (и действительно, его можно было бы отождествить с Ашерой, как отмечает Аккерман). В любом случае Smith (2001), pp. 73–74, утверждает, что библеисты «в целом приняли» точку зрения, согласно которой археологические отсылки к Яхве и «его Ашере» доказывают веру в богиню, а не просто в предмет культа, хотя по этому вопросу и нет полного единодушия. Day (2000) считает, что большинство проявлений ашеры относятся к объекту культа, но некоторые — к богине и, во всяком случае, верит, что поклонение израильтян богине Ашере существовало.

366.

4 Цар 23:6.

367.

Kaufmann (1972), р. 60. Кауфман признавал, что Библия содержит «отдельные мифологические фрагменты», такие, как сражение Яхве с чудовищем, но утверждал, что это просто «поэтическая аллюзия». И о таких образах, как ветер — дыхание Бога: Библия «никогда не переступает порог язычества. Ибо все это не более чем поэтические образы». В любом случае ханаанские мифологические мотивы были «заимствованы, по всей вероятности, до возвышения израильской религии» — религии, которая быстро демонизировала их. См. Kaufman (1972), pp. 60–70.

368.

Cross (1973), p. 119.

369.

Пс 73:13–14.

370.

Пс 73:13. В одном варианте английской Библии Бог «divided» («разделил») море, в другом — «smashed» («рассек»). См. Smith (2001), р. 36.

371.

На древнееврейском это слово «ям». Еще один соперник, общий для Ваала и для библейского Бога — Таннин («дракон»). Пс 73:12–17, где Яхве побеждает Ям, Таннина и Левиафана, по-видимому, имеет непосредственное отношение к угаритским традициям. См. Pitard (2002), pp. 261–262.

372.

Ис 25:8. На древнееврейском слово, которое может означать либо смерть, либо Мота — «мавет». См. Smith (2001), р. 36. Согласно Ос 13:4, Яхве еще предстоит некоторое время платить выкуп Моту, чтобы спасти людей от смерти. Сноска к этому стиху в Coogan, ed. (2001), указывает, что здесь слово «смерть» скорее всего означает Мот.

373.

Day (2000), pp. 185–186.

374.

Abb 3:8. См. Cross (1973), p. 140.

375.

См. Cross (1973), p. 140.

376.

Abb 3:9-11, 15.

377.

См. примечание к этому стиху в Coogan, ed. (2001).

378.

Пс 28:3–7.

379.

См. Fitzgerald (1974); Cross (1973), pp. 151–155; Day (2000), pp. 97–98. Дэй утверждает, что Пс 28 происходит от традиций, связанных с Ваалом в более широком смысле слова, чем подразумевает довод Гинзберга.

380.

Cross (1973), chapter 6.

381.

Исх 15:8. Вероятно, более поздний рассказ о переходе, Исх 14:20–27, представляет собой компиляцию отрывков, написанных в разное время разными авторами. См. Friedman (2003), pp. 143–144.

382.

Cross (1973), p. 163.

383.

Smith (2001), p. 174.

384.

В числе прочих факторов Смит ссылается (см. его Memoirs of God) на динамику устной передачи и ее влияние на культурную память, а также культурную «амнезию».

385.

Например, Втор 4:12; см. Smith (2001), р. 176.

386.

Smith (2001), р. 177. См. также Keel and Uehlinger (1998), p. 317.

387.

Korpel (1990), p. 625.

388.

Как отметил Марк С. Смит, в этом стихе, как и во Втор 32:8, выше, выражение «Всевышний» (или «Элион», традиционное имя Эль) делает смысл менее очевидным, чем предполагают стандартные интерпретации. Иными словами, здесь Яхве может и не быть главой сонма богов, божественного совета. Предположение, что он глава, явно призвано подкрепить распространенное толкование, согласно которому он приговаривает богов к смерти, а не просто предрекает им смерть.

389.

Ис 25:8; см. Smith (2001), р. 36.

390.

Авв 3:5; см. Smith (2001), р. 149. Coogan (198), рр.119–120, и другие утверждали, что библейские упоминания о женской «мудрости» не просто персонификации, а обращения к некой богине, возможно, одной из супруг Бога. Подробнее о мудрости см. главу 9 данной книги. См. также Lang (1999).

391.

См. Smith (2001), р. 149.

392.

См. Xella (1999) и del Olmo Lete (1999). Дебер в угаритских текстах — «бог разрушения», Решеф — бог сражений и болезней. Ольмо Лете утверждает, что этот стих в Книге пророка Аввакума «соответствует древней месопотамской традиции, в которой „язва“ и „чума“ присутствовали в свите верховного бога Мардука»; в Пс 90:6 «это Яхве освобождает преданных ему от страха перед ночным демоном Дебером». К библейским упоминаниям о Решефе как боге или демоне относится Иов 5:7 и, возможно, другие стихи; см. Day (2000), pp. 197–208.

393.

Day (2000), pp. 232–233, предлагает несколько иной сценарий: «Семьдесят сыновей Бога, изначально названных богами пантеона во главе с Эль, с которым стали отождествлять Яхве, теперь были понижены в статусе и стали ангелами, семьюдесятью ангелами-хранителями народов, упомянутыми в 1 Енох».

394.

Gnuse (1997), pp. 12, 14, 62–63. См. Gnuse, pp. 66–67, о популярности в 1940–1970 годах тезиса о ранней монотеистической революции.

395.

Иногда высказывается мнение, что к началу I тысячелетия до н. э. Ваал вытеснил Эль с места во главе ханаанского пантеона, но Handy (1994), pp. 70–72, сомневается в его правомерности.

396.

См., например, Parker, ed. (1997), p. 86. Соответствующий отрывок — Пс 47:1–3, в тексте которого исследователи усматривают отождествление дома Яхве, горы Сион, и горы Сапан. См. подробный анализ у Day, pp. 107–116.

397.

Handy (1996), p. 34.

398.

О привлекательности умения Ваала вызывать дождь см., к примеру, Day (2000), р. 70. Как отмечает Дэй (с. 1–2), к доказательствам привлекательности Ваала для Древнего Израиля относится то, что некоторых израильтян, упоминающихся в Библии, называли в честь Ваала — например, Иевосфей, или Ишбаал, сын первого царя Израиля, Саула.

399.

Но см. у Halpern (1987), р. 88, точку зрения, развенчивающую эволюционную значимость применения к Яхве типичного для Ваала языка призывов и молений о дожде — на том основании, что это «сращение языка» соответствует уже установившемуся характеру Яхве, особенно как бога войны.

400.

«Летящий на облаках» в NRSV — Пс 67:5. Альтернативный перевод (см. библейскую сноску к этому стиху) — «шествующий через пустыни». См. Day (1992), р. 548, и Cross (1973), р. 157.

401.

3 Цар 18:38. Многие исследователи трактуют «огонь» как молнию.

402.

См. Day (2000), р. 76–77.

403.

Friedman (1997), р. 21–22.

404.

Cross (1973), р. 194.

405.

Friedman (1997), р. 87–95, убедительно полагает, что библейские авторы были более склонны воспринимать Бога явно участвующим в человеческих делах, когда писали о далеком прошлом, чем в тех случаях, когда описывали недавние события. (Есфирь — не последняя книга в составе Ветхого Завета, так как христиане расположили книги Еврейской Библии в другом порядке.)

406.

Korpel (1990), pp. 621–614, отмечает, что многие библейские отрывки, считающиеся архаичными, содержат «наиболее необычные описания образа» Бога, которых нет в менее древних фрагментах Библии; эти необычные описания содержат антропоморфный и мифический язык, характерный для угаритских текстов о божественном. Словом, «по меньшей мере половина метафор божественного являются общими для Ветхого Завета и угаритской литературы». См. список библейских метафор для Бога, с. 622–624.

407.

Быт 8:21. Об отступлениях от антропоморфизма со временем см. Smith (2001), р. 176.

408.

Втор 4:12–15. Campbell и O’Brien (2000) считают, что этот фрагмент был написан уже после периода царя Иосии.

409.

См. Smith (2002а), р. 145, и Smith (2001), pp. 87–90, 175–177.

410.

Дан 7:9.

411.

Kaufmann (1972), p. 60.

412.

Albright (1957), с. 14.

413.

Словарь Random House Dictionary, второе полное издание.

414.

О недостоверности библейской истории о Иезавели и Илии см., например, Lang (1983), р. 26; Horn (1999), р. 141; Halpern (1987), р. 92. Albertz (2003), р. 279, считает «многие части» повествования об Илии «написанными после Второзакония», следовательно, спустя более двух веков после описанных событий. Schniedewind (1993) утверждает, что недвусмысленно приписываемое Ахаву поклонение Ваалу было вставлено в повествование не раньше периода пленения, опять-таки более чем через два века после того, как жил Ахав. О более ранней датировке см. Campbell and O’Brien (2000).

415.

Согласно 3 Цар 16:32, Ахав «поставил Ваалу жертвенник в капище Ваала, который построил в Самарии». Niehr (1995), р. 56, считает, что этот отрывок вносит путаницу в предыдущие, и что, с его точки зрения, более убедителен текст, где Ахав строит жертвенник Ваалу в храме Яхве.

416.

Tigay (1986), р. 39, помимо многих других, расценивает терпимость Ахава к политеизму как оправданную теми же политическими соображениями, которыми был оправдан его брак с Иезавелью.

417.

3 Цар 11:4–8.

418.

Lang (1983), р. 27. Ланг полагает, что жрецы Ваала привлекали верующих, которым в противном случае покровительствовали бы жрецы Яхве, и эта «финансовая потеря для жрецов Яхве» вызвала у них «неприязнь к Ваалу». См. 2 Макк 3:1-12, написанную спустя века после периода Ахава, как пример выполнения функций банка храмом Яхве.

419.

4 Цар 10:18–27. См. Lang (1983), р. 28.

420.

Smith (1987).

421.

Это преобладающая точка зрения. См., к примеру, Blenkinsopp (1996), р. 88, который предполагает, что эти высказывания «могли быть в некоторых случаях записаны вскоре после того, как прозвучали». Morton Smith (1987), p. 30, явно не согласен и полагает, что «собрание их [Амоса и Осии] пророчеств скорее всего появилось через одно поколение» — хотя это не означает, что отдельные пророчества не могли быть записаны ранее.

422.

Датировка отдельных фрагментов Книги пророка Осии, подобно большинству вопросов библеистики, не является предметом, по которому уже достигнут консенсус. Многие специалисты усматривают в этом тексте поправки, внесенные в период Иосии или позднее, некоторые приписывают этим поправкам большое теологическое значение. Оценку, с которой я в целом согласен, см., например, у Sweeney (2001), pp. 270–271, и Sweeney (2000), vol. 1, pp. 4–6. Оценка, иллюстрирующая сложность датировки этого текста, приводится у Albertz (2003), pp. 230–237.

423.

См. Smith (2001), p. 163.

424.

См. примечание у Coogan, ed. (2001), для Ос 5:4. Seow (1992), р. 296, считает, что этот глагол указывает на «близкое познание, как у партнеров по договору или в браке».

425.

Ос 13:4.

426.

Исх 20:3 и Втор 5:7. Friedman (2003) приписывает содержащуюся во Второзаконии версию десяти заповедей историку Второзакония (а именно — первому из таких историков), и менее уверенно (см. р. 153) отождествляет версию Исхода с «независимым документом», который был «вставлен здесь редактором». Collins (1992), р. 384, отмечает, что, по утверждению некоторых исследователей, «первая заповедь была немыслима до Осии». Коллинз также указывает (р. 385), что первая заповедь «формально предписывает монолатрию…»

427.

Ос 14:3, 7:6, 7:11; примечание к 7:16 у Coogan, ed. (2001), указывает, что «посмеяние» относится к переговорам в Египте. См. также Ос 5:13 (и в связи с этим текстом — Blenkinsopp (1996), р. 84).

428.

Ос 12:1. Ср. и отдать должное: см. сноску к этому стиху у Coogan, ed. (2001). Кое-кто, в том числе Albertz (2003), pp. 231–234, сочли бы, что этот стих был вставлен спустя долгое время после Осии. Все прочие стихи из Осии, процитированные в этой главе, взяты из аналитического труда Альбертца вместе с традиционной ранней датировкой.

429.

Видимо, Осия недоволен недавним соглашением с Сирией. См. Blenkinsopp (1996), р. 87; Albertz (1994), vol. 1, p. 169; и Meeks, ed. (1993), примечания к Ос 5:11 и 8:9.

430.

Sweeney (2000), vol. 1, p. 62. См. также Albertz (1994), p. 169–160, о различных непродуктивных связях с чужеземцами, на которые ссылается Осия.

431.

Ос 7:8–9; 8:8.

432.

Ос 8:7. Albertz (1994), vol. 1, p. 169, рассматривает этот стих как упоминание о том, что Израиль истощили выплаты, требуемые при вассальной зависимости.

433.

Ос 9:1, 2:5, 8:9-10. Примечания к 8:9-10 у Coogan, ed. (2001) указывают, что «бремя царя князей» относится к порабощению чужеземцами.

434.

Lang (1983), р. 15, приписывает, например, Nikiprowetzky (1975) мнение, что «пророческий национализм… это колыбель монотеизма».

435.

Ос 1:2; 9.

436.

Ис 8:3. Пророчество касалось завоевания Ассирией Израиля; см. Blenkinsopp (1996), р. 101.

437.

Coogan, ed. (2001), с. 1278.

438.

Horn (1999), pp. 165–166; Blenkinsopp (1996), p. 67.

439.

Finkelstein and Silberman (2002), pp. 214–215; Horn (1999), pp. 168–169.

440.

Finkelstein and Silberman (2002), pp. 217-2120; Horn (1999), pp. 171–172; Blenkinsopp (1996), p. 68.

441.

Есть мнение, что Осия сам мог бежать в Иуду.

442.

Horn (1999), pp. 180–184; Blenkinsopp (1996), pp. 68–70.

443.

Разумеется, вассальная зависимость, которая для одного унизительна, для другого сравнительно выгодна. И действительно, принятие этой зависимости означало, что царь Израиля предпочитал ее восстанию, а если экономические отношения, связанные с вассальной зависимостью, оказывались достаточно плодотворными, можно было даже утверждать, что она была выгодна и для Израиля, и для гегемона в данном случае. Так или иначе, эта зависимость сопровождалась, по крайней мере для некоторых израильтян, признанием чужеземных богов, в то время как восстание зачастую заканчивалось их официальным неприятием. [См. Cogan (1974), р. 95: «Несмотря на то что Ассирия официально не добивалась культурного единообразия своих подданных… царство Иуда столкнулось с проблемой ассимиляции чужеземных норм в масштабе всей страны впервые за всю свою историю… Иудеи поддались чарам новых богов».] Как Blenkinsopp (1996), р. 69 пишет об Иуде после падения Ефрема: «Вассальная зависимость укрепила бы синкретические тенденции. Вместе с тем, частые попытки добиться политического освобождения были неизменно связаны с движением за восстановление и реформы религии». Как сказано далее, в Библии теология царей Иуды VIII века описана как в целом соответствующая этой модели: мятежные Езекия и Иосия — сторонники монолатрии, в то время как Манассия, ставший вассалом Ассирии, осужден за политеизм.

444.

Считается, что Амос родился в южном царстве Иуда, но проповедовал для слушателей в северном царстве. Теологии Амос посвящал меньше времени, чем Осия, и многие исследователи считают, что его недвусмысленные теологические высказывания не соответствуют представлениям о монолатрии. Но Morton Smith (1987), p. 31, утверждает, что сама сохранность текстов Амоса свидетельствует о том, что их одобрили сторонники движения «только Яхве», и как он отмечает, более поздние пророки-монолатристы (как Софония, о котором речь пойдет далее) заимствовали идеи Амоса. Во всяком случае, Амос (5:26) критикует поклонение Саккуту и Кайвану, вероятно, божествам ассирийского происхождения [в Синодальном переводе — «Вы носили скинию Молохову и звезду бога вашего Ремфана…». — Прим. пер.] (см. Coogan, ed. 2001, примечание на с. 1311; van der Toorn ed al., eds., 1999, pp. 478, 722; Cogan, 1974, p. 104). И он нигде не признает поклонения никаким богам, кроме Яхве. Кстати, сказать, что, например, Амос или Исайя применяли антиэлитарную риторику, не значит сказать, что сами они не принадлежали к элите — скорее, среди их слушателей были те, кто к элите не относился.

445.

Ам 2:7, 4:1.

446.

Ис 10:2. Некоторые исследователи полагают, что эта глава Книги пророка Исайи хотя и помещена среди глав, обычно приписываемых самому пророку, была добавлена спустя долгое время после его жизни.

447.

Об экономическом неравенстве и расширении торговли: Blenkinsopp (1996), pp. 71, 81.

448.

Schniedewind (1999), pp. 55–58, обсуждает роль урбанизации и социальной стратификации в нарастании недовольства космополитичной элитой и на севере, что отражено в книгах Амоса и Осии, и на юге.

449.

Ам 6:4; Horn (1999), р. 161; Finkelstein and Silberman (2002), pp. 212–213.

450.

Ис 2:6–7. См. примечание в Coogan, ed. (2001).

451.

Соф 1:8. См. Sweeney (2001), р. 197, альтернативная интерпретация.

452.

Соф. 1:11. См. Blenkinsopp (1996), р. 114.

453.

Соф 1:4–5. О значении «воинства небесного» см. примечание к 1:5 у Meeks, ed. (1993); van der Toorn et al (1999), pp. 428–429. О возможном ассирийском наследии звездных богов см. Blenkinsopp (1996), р. 114. См. Keel and Uehlinger (1998), pp. 288, 294, об археологических свидетельствах того, что ассирийские правители в Палестине поклонялись таким небесным божествам, как звезды и луна в VIII–VII веках до н. э. Киль и Уэлингер отмечают рост поклонения небесным телам в Израиле примерно в конце VIII века и приписывают эту тенденцию (р. 294) ассирийскому и арамейскому влиянию.

454.

Соф 1:4. Толкование этих отрывков из Софонии представляется проблематичным. Во-первых, встает вопрос, относятся ли слова «остатки Ваала» и ко всему небесному воинству, как утверждает Halpern (1987), р. 94, или это обособленное выражение. В своем толковании я следовал Blenkinsopp (1996), р. 114, который подводит итог словам Софонии следующим образом: «Политическая элита обвиняется в поклонении Ваалу, причастности к ассирийским культам солнца, луны и звезд, а также божеству аммонитян Милкому…» Бленкинсопп также отмечает (р. 114), что высокопоставленные отступники «заимствовали чужеземные обычаи и одежду и относились к традиционной религии с позиций просвещенного скептицизма». С вопросом о том, были ли эти боги чужеземными или воспринимались как таковые, связан вопрос о времени написания этих отрывков из Книги пророка Софонии. Некоторые ученые считают, что большая часть книги относится к периоду пленения или даже к более позднему. См. Albertz (2003), pp. 217–221, подробную дискуссию. Сам Альбертц полагает, что ядро книги, написанное до пленения — 1:7–2:4 (в том числе обличение дружественной чужеземцам элиты, но не отрицание поклонения конкретным богам). Тем не менее даже если обличение, например божественных небесных тел было добавлено в VI веке, Альбертц (с. 217) все же убежден, что они относятся «прежде всего к чуждым культам, распространившимся в Иуде в VII веке, во время длительного периода ассирийской оккупации». Следует отметить, что столь точная датировка отдельных стихов не в почете у тех ученых, которые считают ее безнадежной задачей или верят, что точная правка библейских текстов осуществлялась в меньшей степени, чем предполагает эта методика.

455.

Соф 2:9-13.

456.

Соф 2:8. Этот отрывок — пример тому, как трудно увязать конкретные обличения с конкретными историческими трудностями. Sweeney (2001), р. 195, отмечает, что в IX веке до н. э. Моав и Аммон захватили земли, которые израильтяне считали своими — земли, которые Ассирия захватила в VIII веке и таким образом сделала уязвимыми для Моава и Аммона после отступления ассирийцев примерно во времена Софонии. Другие исследователи, указывает Суини, расценивают этот отрывок как добавленный во времена пленения и связанный с вавилонским вторжением Моава. Между тем Albertz (2003), р. 185, приписывает сравнимую и, вероятно, появившуюся в период пленения критику в адрес Моава, Аммона и Едома в Книге пророка Иеремии участию этих народов в антивавилонском заговоре (Иеремия был сторонником вассальной зависимости от Вавилона). Другие — см. Provan (2003), р. 284 — отмечают, что Едом, еще один обвиняемый Иеремии, пользуется пленением, чтобы захватить территорию Иуды.

457.

Соф 2:15.

458.

Ис 13:11. См. также Ис 2:11–17.

459.

Такие эмоции, как недовольство, нарастали в душе человека по мере эволюции, а контекстом стала небольшая социальная вселенная с динамикой нулевой и ненулевой суммы. В некоторых случаях эмоции выглядят «задуманными» естественным отбором как приспособительная реакция на эту динамику. Например, недовольство чьим-либо высокомерием может быть подсознательным способом разума заявить, что этот человек будет слишком требовательным партнером в альянсе, следовательно, такой альянс не стоит того, чтобы в него ввязываться. (Согласно эволюционной психологии, разуму по его природе свойственно учитывать несоответствия в положении или власти, решая, насколько «щедрым» стоит быть в дружеских или в партнерских отношениях.)

Это не значит, что человеческие эмоции всегда остаются надежным проводником в мире возможностей с ненулевой суммой. Если взять эмоции, развившиеся в поселении охотников-собирателей, и применить их в совершенно другом окружении, они могут и не сработать. Вместе с тем, сбой может произойти, если осознанно и разумно попытаться оценить перспективы взаимодействия с ненулевой суммой: можно прийти к ошибочному выводу, что конфликт лучше альянса, отринуть чужих богов и создать катастрофические последствия. В обоих случаях, и с эмоциональным, и с рациональным решением, значение имеет наше восприятие. Если мы воспринимаем ситуацию как приводящую к нулевому результату, скорее всего мы будем менее терпимыми к чужеземной теологии (если только не обнаружим, что безнадежно проиграли: см. главу 8). В целом об этих проблемах см. главу 19.

460.

4 Цар 21:2–3.

461.

Пс 2:7, по-видимому, часть обряда коронации: «Ты Сын Мой; Я ныне родил Тебя». См. также, например, 2 Цар 7:14.

462.

Smith (2002а), р. 72; Day (2000), р. 71.

463.

Tigay (1986), р. 10.

464.

Это по самым скромным подсчетам. Из 669 имен с божественной составляющей 557 были производными от Яхве. А из 112 оставшихся 77 содержали божественный элемент «эль», который может относиться как к ханаанскому богу Эль, так и к общему названию бога, то есть, в сущности, к Яхве. См. Tigay (1986), pp. 11–12.

465.

См. Day (2000), pp. 227–228, который отмечает, что фигурки богини, которую он считает Ашерой, были представлены в «огромных количествах» в Иуде VIII–VII веков до н. э., не говоря уже об упоминаниях о Яхве «и его Ашере», которые обсуждались в предыдущей главе.

466.

Edelman, ed. (1996), p. 19.

467.

См. Miller (2000), pp. 178–184, о разнообразии ролей, которые пророки могли играть в Древнем Израиле.

468.

3 Цар 22:19.

469.

Только что процитированный пример с Ахавом из 3 Цар 22 — наглядный пример царского благоразумия. Услышав от четырехсот пророков Яхве совет вступить в войну, царь Ахав обращается (с одобрения царя Иуды, его союзника) за мнением к другому эксперту, пророку Яхве, известному своим пессимизмом.

470.

3 Цар 18:19, и см. Miller (2000), р. 184. Продуманный анализ расстановки сил между пророками, жрецами и царями см. у Миллера, глава 5.

471.

Патрик Д. Миллер в личной беседе. Не то чтобы пророки Яхве никогда не критиковали царя и не противоречили ему (так, пророк Давида Нафан осуждал Давида за незаконный роман с Вирсавией). Просто цари, вероятно, оказывали более значительное влияние на высказывания пророков Яхве, чем на высказывания, например, пророков Ашеры или Ваала.

472.

1 Цар 28:13–15. Здесь в NRSV «элохим» переведено «как бы бога». См. также Ис 8:19 и обсуждение у Day (2000), р. 218.

473.

Miller (2000), р. 54. Он упоминает именно об «осуждении яхвизмом традиционных способов предсказания». Однако в личной беседе он согласился с тем, что царь, вероятно, имел больше влияния на пророков Яхве, чем на пророков других богов. О религиозной централизации как способе централизации политической см. также, например, Finkelstein and Silberman (2002), p. 249.

474.

Мортон Смит считал монолатрию характерным для времен до пленения проявлением национализма того сорта, который можно увидеть в периоды национального кризиса. См. Gnuse (1997) о Смите. Halpern (1987), р. 101, отмечает корреляцию между военным кризисом, ксенофобией и призывами чтить Яхве.

475.

Кое-кто считает, что «временная монолатрия» такого рода — подчеркнутое поклонение богу, опыт которого особенно необходим в то или иное время (богу, который при других обстоятельствах мог быть, допустим, богом дождя) — неоднократно наблюдалось в древности на Ближнем Востоке. См. van Selms (1973).

476.

Theissen (1984), pp. 56–57.

477.

Начав читать 4 Цар с главы 13, вы не раз встретите эту фразу и убедитесь, что к появлению Езекии «плохие цари» имели численное превосходство над «хорошими царями» в соотношении примерно 3:1.

478.

4 Цар 22:2.

479.

Halpern (1987), р. 97.

480.

Несмотря на то что Езекия и Манассия были отцом и сыном, они следовали разным теологиям. По утверждению Библии, Езекия делал «угодное в очах Господа» — окружал почтением Яхве и не поощрял поклонение другим богам (4 Цар 18:3). Манассия же, напротив, «поставил жертвенники Ваалу» и поклонялся разным другим богам, тем самым совершая «неугодное в очах Господних» (4 Цар 21:2–3).

Насчет идеологии обоих: Езекия, по мнению ученого Джозефа Бленкинсоппа, нападал на «идумеев на юге и филистимлян на западе» (Blenkinsopp, 1996, р. 107). Кроме того, он отказался (как и подчеркнутый монолатрист Осия), от подчиненного союза с Ассирией, предпочитая ему обреченное восстание, в результате которого Иуда был осажден и отрезан от мира. [В Библии Езекия показан героически сопротивляющимся полному завоеванию ассирийцами, но некоторые специалисты — например Halpern (1987), р. 97, — считали, что это попытка оказать давление на общественное мнение, представить в лучшем свете плохой, в сущности, исход.] И наоборот, политеист Манассия, по утверждению одного археолога, «питал намерение встроить Иуду в экономику ассирийского мира» и потому смирился с вассалитетом, подчинился Ассирии (Finkelstein and Silberman, 1999, p. 267). Horn (1994), p. 184) считает, что религиозная политика Манассии не была приспособлена для сближения с Ассирией, так как последняя не требовала поклонения ассирийским богам как одного из условий вассалитета. Вместе с тем, как отмечает Blenkinsopp (1996), р. 68, вассалитет означал подписание договора, предусматривающего принятие «ярма Ассура», государственного бога Ассирии. Но даже если Ассирия не требовала поклонения израильтян Ашшуру, запрет такого поклонения мог обострить отношения с ней.

Недавние археологические находки указывают на то, что стремление Манассии к выгодным отношениям окупилось: обнаружены признаки развития торговли, так как политика Манассии способствовала оживлению экономики в Иуде, опустошенной при правлении Езекии (см. Finkelstein and Silberman, 2002, p. 267–268). Словом, внешняя политика Израиля в этот решающий период свидетельствует, по-видимому, о том, что люди стали более восприимчивыми к иностранным религиозным практикам, если понимали, что выиграют в результате сотрудничества с иностранцами.

Это соответствие теории и свидетельств не следует переоценивать. Езекия не был изоляционистом как таковым — мало того, он объединился с Египтом в восстании против Ассирии. Но в конечном счете Манассия выглядит более выраженным интернационалистом по духу и политике, нежели Езекия.

481.

Кое-кто сомневается в том, что религиозные реформы, приписываемые Иосии, действительно происходили во время его правления. Ссылки и доводы в защиту мнения о том, что эти реформы все-таки имели место, см. Day (2000), р. 227–232.

482.

Сравнительная достоверность 4 Цар о Иосии и Илии: две главные причины для этих взглядов заключаются в том, что: (1) происходившие события ближе по времени к кристаллизации текста в случае Иосии, чем в случае Илии и Ахава, (2) с теологических позиций второзаконника реформы Иосии неудобны нарративно в свете смерти Иосии и его окончательного политического краха; участь этого теологически благоразумного царя выглядит скорее как упрямый факт, с которым второзаконнику приходится считаться, чем как удобный вымысел.

483.

4 Цар 23:4, 11, 13–14, 24.

484.

4 Цар 23:8. Вопрос о существовании археологических свидетельств подобного разрушения остается предметом разногласий. См. Finkelstein and Silberman (2002), pp. 250, 288.

485.

4 Цар 23:5, 20.

486.

McCarter (1987), p. 139.

487.

Втор 6:4 и Мк 12:29.

488.

Подобен альтернативному переводу в NRSV вариант, который, вероятно, является самым цитируемым в американском иудаизме — «Слушай, Израиль: Господь Бог наш, Господь один есть». При замене «Господа» на «Яхве» он семантически эквивалентен одному правдоподобному переводу на английский Масоретского текста, древнейшего из дошедших до нас текста Библии на древнееврейском: «Слушай, Израиль, Яхве — наш бог, Яхве [есть] единый бог» (Кевин Остерло, в личной беседе). McCarter (1987), р. 142, отвергает такое толкование Втор 6:4, утверждая, что с ним не согласуется Втор 6:5 (по причинам мне неясным). Маккартер также считает, будто бы нет свидетельств того, что задуманная Иосией централизация культа должна была положить конец поклонению местным Яхве, несмотря на всю их значительность. Тем не менее Маккартер отмечает, что местные виды Яхве «наверняка воспринимали по-своему и поклонялись им иначе» (с. 141), и напоминает, что в аналогичном древнеассирийском случае — с Иштар из Ниневии и Иштар из Арбел — включение обеих в единый список богов указывает, что они «считались наполовину независимыми». Albertz (1994), vol. I, p. 206, считает, что этот стих имеет двойной смысл: тот, на который указываю я как на монолатрический, то есть (а) Яхве — единственный бог, (б) Яхве — единственный бог для Израиля.

489.

Втор 13:6–9, 18:19–20, 13:15. Втор 18:19–20 также выносит смертный приговор пророку, который «будет говорить Моим именем, чего Я не повелел ему говорить». Это не значит, что царь вправе решать, какой из пророков Яхве лишь делает вид, что говорит от его имени. Скорее, речь идет о том, что пророки, передающие слова Яхве неточно, должны быть казнены. Однако царский двор, отвечающий за вопросы правосудия, мог применять довольно широкий подход к толкованию.

490.

Finkelstein and Silberman (2002), p. 288, и см. Ackerman (2003), p. 463.

491.

Социальное обеспечение: Blenkinsopp (1996), p. 161. См. pp. 159–162 о реформах в целом. К числу реформ относилось настоятельное требование (Втор 17:17), чтобы царь «не умножал себе жен», хотя и с теологическим обоснованием: жены могут «отвратить» сердце царя от Яхве; следствием любого систематического противодействия полигамии становилось равноправие — в том смысле, что при полигамии бедным и низкостатусным мужчинам оставалось меньше потенциальных жен.

492.

Halpern (1987), р. 94. В отличие от моей, в интерпретации Холперна это применение ксенофобии для поношения местных богов начинается по меньшей мере еще при Осии (р. 96), однако этот аргумент определяется значением, приданным расторжению Осией союзов с другими государствами, а также обличением богов (зачастую не названных по именам, отмечает Холперн) как тонким риторическим приемом, предназначенным, чтобы заклеймить местных богов как чужеземных, не говоря этого напрямую. Согласно моему толкованию, предложенному ранее в этой главе, такая параллель указывает на ксенофобию как мотивацию отказа Осии от чужеземных богов в пользу монолатрии (этой мотивации Осия, возможно, не сознавал или же знал о ней). По-моему, если бы Осия хотел поставить себе на службу ксенофобию, он более открыто клеймил бы богов как чужеземных. Во всяком случае, наглядные примеры недвусмысленного применения ксенофобской риторики для порицания богов, явно входящих в местный пантеон, началось, по-видимому, спустя долгое время после Осии (при условии принятой датировки текстов). И даже Холперн соглашается (с. 97) с тем, что спустя долгое время после Осии этот процесс приобрел особую выраженность: «Как обычно отмечают, в реформах Иосии имеет место чистейшая стигматизация традиционных практик как чужеземных». Толкование Осии, в некоторых отношениях сходное с толкованиями Холперна, см. у Albertz (1994), vol. I, pp. 172–174.

493.

Halpern (1987), pp. 94, 96. Холперн также отмечает (с. 93), что боги, подчиненные Яхве, могли быть в некотором смысле и местными, и в то же время чужеземными. Пользуясь термином «ваал» в его исходном значении («господин»), он пишет, что поклонение «ваалу», вассалитет и даже альянсы вполне могли быть равноценными, а второстепенное божество быть в то же время богом чужеземцев.

494.

4 Цар 21:2–3.

495.

4 Цар 23:4. «Все вещи, сделанные для Ваала и для Астарты и для всего воинства небесного» были вынесены из храма. В 4 Цар 23:11 упоминаются кони, которых для поклонения солнцу ставили у входа в храм [хотя среди тех, кто подчеркивает иноземное влияние на израильскую религию — например, Keel and Uehlinger (1998), — поклонение солнцу часто приписывается не столько ассирийскому, сколько более раннему египетскому господству].

496.

4 Цар 23:5. Lohfink (1987), р. 468, утверждает, что хотя божествам, осуждаемым в этой части Библии (4 Цар 23:4-14), часто даются «ханаанские имена», тем не менее «ясно, что реформа культа, проведенная Иосией, заключалась преимущественно в уничтожении ассирийских культов» и могла отражать «стремление к национальной независимости и отход от Ассирии». Кроме того, высказывается мнение, что во многих случаях религиозные обряды, на которые ополчался Иосия, были ассирийскими — следами влияния Ассирии, власть которой ослабевала — Albertz (1994), vol. I, например, pp. 198, 207, 210–211.

497.

См. Schmidt (1999). Это печать из Гезера. Подкрепленные данными археологов утверждения, согласно которым астральная религия Израиля сложилась под влиянием Ассирии, см. в Keel and Uehlinger (1998), например, pp. 294–295, 367–369.

498.

Campbell and O’Brien (Кэмпбелл и О’Брайен, 2000), придерживающиеся общепринятых взглядов в датировке текстов, считают этот отрывок написанным во времена до Иосии, а согласно самому отрывку, он взят из древнего текста «Книги Джашара» (Праведника), — внебиблейского источника, упоминающегося и в других фрагментах Библии.

499.

Ис Нав 10:12. См. Handy (1996), pp. 39–40, и Schmidt (1999). В этом отрывке говорится о том, как Иисус Навин велит луне и солнцу остановиться, но делает это в присутствии Яхве, так что становится ясно: в каком-то смысле Яхве передает приказ луне, усиливает этот приказ высшим авторитетом.

500.

Smith (2001), p. 61. См. также с. 63, ср. роль астральных богов в поклонении Эль и в поклонении Яхве.

501.

Day (2000), р. 164, отмечает, что случай с местным божеством луны подкреплен еще одним фактом: когда в Библии осуждается поклонение божеству луны, его называют не именем собственным (например, Син или Сахар) богов луны ближайших народов, а словом «луна» на древнееврейском. См. Day (2000), chapter 6, в целом рассуждения о том, что небесные божества, поклонение которым в Иуде часто приписывали ассирийскому, арамейскому и другому чужеземному влиянию, вполне могли быть более местными, «ханаанскими», по происхождению.

502.

4 Цар 23:13. Ср. сидонская Астарта, см. Day (2000), р. 129. Убеждение, что Астарта, Ашторет и богиня неба — одно и то же божество, распространено среди исследователей, однако единодушного мнения по этому вопросу нет. См. Ackerman (1992), chapter 1; Ackerman, 2003, p. 461, Wyatt (1999).

503.

Несмотря на то что Библия винит Соломона в том, что вместе с женой из Сидона он ввез в страну поклонение Астарте, в других местах упоминается о том, что Астарте в ней поклонялись задолго до Соломона. См. Суд 2:11–13.0 роли Астарты в угаритской религии см. Day (2000), р. 131, и Smith (2001), pp. 47, 74–75. Согласно Stern (2003), p. 309, Астарта была верховной богиней многих ханаанских народов.

504.

Day (2000), р. 131.

505.

Smith (Смит, 2001), р. 190. И см. с. 65–79, в том числе рассуждения Смита на с. 75: «Совокупность свидетельств говорит о том, что в целом Ваал был признанным израильским богом… Нет доказательств тому, что до IX века Ваал считался серьезной угрозой для культа Яхве». См. Day (2000), pp. 73–77, который, выступая против общепринятых взглядов, говорит, что Ваал Иезавели был Ваал-Шамем («небесный Ваал») — «тот самый Ваал, которому поклонялось хананейское население Израиля и синкретические израильтяне» (с. 76), а не Мелькарт, или «Ваал из Тира», хотя Ваал-Шамем, с точки зрения Дэя, был «самым влиятельным богом Тира в тот период» (с. 75).

506.

Schniedewind (1993).

507.

О том, подвергались ли Амос, Осия и Первоисайя существенной правке для приведения в соответствие с взглядами Иосии, примерно через столетие после предполагаемого периода жизни Амоса, Иосии и Исайи, см. Sweeney (2001), р. 17 и далее. Что касается Книги пророка Софонии, некоторые исследователи — см. Sweeney (2001), р. 16 — считают ее написанной через несколько десятилетий после завершения жизни Софонии: Sweeney (2001), chapter 11, выступает в защиту традиционных взглядов, согласно которым корни текстов в Книге пророка Софонии уходят в эпоху Иосии.

508.

О непрекращающейся полемике по вопросу степени влияния, которое господство Ассирии оказало на израильскую религию, см. Day (2000), pp. 231–232, и Holloway (2002).

509.

3 Цар 18:19.

510.

О ханаанских народах, которые не полностью истребил Иисус Навин, см. Ис Нав 13.

511.

По мере развития второзаконнической истории сохраняется ее политическое и теологическое удобство. Хотя библейские авторы описывают царство Давида в X веке как могущественное и обширное — полноценную «цивилизацию», в археологическом смысле слова — некоторые археологи в настоящее время сомневаются в достоверности этой картины. Прежде всего, в период «объединенной монархии» южные и северные территории Израиля могли быть на самом деле не объединены; Давид и его преемник Соломон могли править только Иудой. И хотя израильское «царство» к северу от Иуды вполне могло заслуживать это название, найдено мало археологических доказательств того, что сама Иуда достигла такого уровня государственной организации. Как предполагает один антрополог, возможно, великие «цари» Давид и Соломон были «не чем иным как вождями племен нагорья» (Finkelstein and Silberman, 2002, p. 190). Niehr (1996), p. 53, соглашается с тем, что до VIII века существовало «небольшое иудейское вождество», и предполагает, что оно было «политически и экономически зависимым от Тира». И действительно, Иуда могла стать полноценным государством лишь в VII веке до н. э., в эпоху Езекии и Иосии, для которой характерны свидетельства распространяющейся грамотности.

Если эти ревизионистские взгляды обоснованны, тогда триумф движения «только Яхве» мог симбиотически совпасть с зрелостью государства Иуда: сторонники «только Яхве» раздули израильский национализм, который поддерживали геополитические проблемы, и воспользовались им, чтобы создать прогрессивное государство с централизованной властью.

Но если правы ревизионисты, откуда же взялся доревизионистский взгляд, то есть версия Библии? Что библейские авторы, прочесывающие устные традиции Израиля в поисках притягательных мотивов, нашли такого соблазнительного в идее золотого века, если Израиль и без того был обширным царством, простирающимся на север и на юг? Прежде всего (см. Finkelstein and Silberman, 2002), она подкрепляла планы Иосии передвинуть границы Иуды. Возможно, в условиях угасания ассирийской силы время казалось подходящим для того, чтобы силой захватить северное царство Израиля, и если бы это политическое объединение удалось представить как воссоединение, возвращение к изначальному замыслу Бога, это помогло бы усмирить северян, которым, возможно, поначалу не пришелся по душе такой захват. Сопротивлением северян может объясняться и разница в отношении Иосии к инославным служителям культа: на юге их рано отправляли в отставку, на севере убивали. (Планы экспансии еще сильнее размывают границу между чисткой местных богов и изгнанием чужеземных. Северное царство, находившееся под контролем ассирийцев с конца VIII века, было предположительно богаче ассирийскими богами, чем северное.)

512.

4 Цар 21:2–3.

513.

Втор 18:9-13.

514.

«Этническая маркировка» обычно отмечается в эволюции языка, так как в этнической группе развивается диалект, отличающийся от диалектов соседних групп.

515.

См. Sweeney (2001), р. 19.

516.

Втор 20:16–18. Есть мнение, что этому геноциду близлежащие города подвергались лишь в том случае, если их жители отказывались мирно подчиниться. В тексте не говорится об этом напрямую, однако такое условие недвусмысленно отнесено лишь к случаю далеких городов. Однако выбор слов и выражений дает основания предполагать, что и к соседним городам применялось то же условие. Но против такого толкования свидетельствует библейское оправдание геноцида: эти люди должны быть истреблены по той причине, что они, находясь по соседству и оставшись в живых, могли научить своей религии израильтян. Предположительно эта перспектива была настолько же ненавистна, насколько и запретна, поэтому соседним городам предлагалось сдаться мирным путем. В итоге двусмысленность этого отрывка выглядит неразрешимой.

517.

Втор 20:13–14.

518.

Строго говоря, второзаконнический кодекс не подразумевал нетерпимости к чужеземным религиям как таковым. Истребление целых чужеземных городов оправдывалось не тем, что их боги были плохи сами по себе, а тем, что поклонением этим богам могла заразиться израильская религия. Но с практической точки зрения это различие мало что значит.

519.

Sweeney (2001), р. 317.

520.

4 Цар 23:29 сообщает об этой смерти с лаконичностью полицейских протоколов: «Пошел фараон Нехао… и умертвил его в Мегиддоне». 2 Пар 35 предлагает больше подробностей, рассказывая, как Иосия опрометчиво вышел сражаться с египетским войском, которое выступало не против него (и даже нехарактерным для него образом игнорировал пророчество, исходящее непосредственно «от лица Божия»). Но поскольку книга Паралипоменон была написана позднее Четвертой книги Царств, многие исследователи сомневаются в достоверности первой.

521.

См. библейскую версию этих событий, которая, кажется, выдерживает историческую проверку, в 4 Цар 25.

522.

Klein (1979), р. 7.

523.

Иер 44:25–27.

524.

Иер 44:17–18. См. Albertz (1994), vol. II, р. 377.

525.

См., например, Albertz (2003), р. 135. 4 Цар 24 отождествляет всех царей, предшествовавших Иосии, со «злом», предположительно имея в виду, что они допускали политеизм, но Альбертц утверждает, что движение «только Яхве» не пострадало.

526.

Боги домашнего очага (в Библии терафимы): 4 Цар 23:24.

527.

4 Цар 23:25–26.

528.

То, что прежде израильтяне объясняли геополитические беды гневом Яхве, подразумевает, что по меньшей мере некоторые тексты, объясняющие таким образом неудачи, случившиеся до пленения (например, Ис 9:11–12, Ис 10:5, Ам 5:26, Суд 3:8, Суд 3:12), сами написаны до пленения. А если таковыми они не являются, вполне вероятно, что в них применен стандартный объяснительный прием. См. Blenkinsopp (1996), р. 105.

529.

Pritchard, ed. (1958), p. 209.

530.

Суд 3:8, 12.

531.

Ис 10:5.

532.

Авв 1:5–6, 10.

533.

Smith (2001), p. 165.

534.

Ис 48:10. О Второисайе как древнейшем однозначном образце монотеизма см., например, Nikiprowetzky (1975), р. 82.

535.

Ис 45:5, 43:11, 44:6, 43:10, 44:24, 45:7.

536.

Ис 54:5, 42:1, 49:6.

537.

Ис 45:14.

538.

Ис 49:22–23, 49:26.

539.

Albertz (2003), р. 188.

540.

Ibid., р. 187. (Альбертц считает некоторые фрагменты Книги пророка Иезекииля написанными после пленения).

541.

Иез 25:6–7.

542.

Иез 25:11, 25:8, 25:17.

543.

Иез 28:22–23.

544.

Otto (1977).

545.

Иез 36:23.

546.

Niehr (1995), р. 57. Это с Нимрудской призмы Саргона II.

547.

Gerardi (1986), р. 32.

548.

Ibid., р. 35. И см. Albertz (2003), р. 51. Царь Набопаласар не упоминается по имени, но почти нет сомнений, что это говорит он.

549.

Видимо, роль Израиля понималась по-разному: то ли он сам должен справиться с необходимым завоеванием мира, то ли, как подразумевает Второисайя, завоевание будет осуществлено от его имени могущественной Персидской империей, сменившей Вавилонскую на пьедестале гегемона за время пленения. См. Ис 44:28, 45:1.

550.

Albertz (2003), р. 196.

551.

См. Wright (1994).

552.

В период после пленения иудеи возражали, что Яхве никогда и не жил на самом деле в разрушенном храме, только поместил там свое «имя». В подтверждение они могли сослаться на явно написанные до пленения библейские стихи, где именно это и сказано. Но Schniedewind (2003) считал, что на языке Древнего Израиля сказать, что твое «имя» помещено где-либо, значило дать понять, что это место принадлежит тебе; этот оборот позволил изобретательным мыслителям периода после пленения претендовать на древность «теологии имени», бывшей в действительности ловким способом подстроиться к разрушению храма.

553.

Orlinsky (1974), р. 88.

554.

См. ibid., р. 105.

555.

Ис 2:4.

556.

Ис 51:4–5.

557.

Ис 45:16–17, 51:11.

558.

Ис 45:1, 45:1–4.

559.

Pritchard, ed. (1958), pp. 206–208.

560.

Марвин Суини в личной беседе.

561.

Ис 46:1–2. Разумеется, это может быть и язвительным преуменьшением.

562.

Мал 1:4–5.

563.

См. у Frede (1999) довод, согласно которому Платон и Аристотель, в числе прочих, были монотеистами в том же смысле, как и христиане последующих времен.

564.

Это предположение зависит от толкования фразы (полный контекст которой не сохранился) «единый бог, величайший между богами и людьми». Kirk at al (1983), p. 169, сомневается в том, что Ксенофан признал бы «других, менее могущественных богов, имеющих хоть какое-то отношение к „единому богу“, разве что в смутных человеческих представлениях о нем». Во всяком случае, Аристотель называл Ксенофана (см. с. 171) «первым… кто выдвинул постулат единства».

565.

Kirk et al. (1983), pp. 169-1670.

566.

Halpern (2003), pp. 324–325. Холперн полагает, что соответствие между греческой религиозной философией и религиозной мыслью в Израиле после пленения могло объясняться не только влиянием первой на последнюю, то есть эллинизацией, но и параллелью реакций греков и израильтян, возникших за несколько веков до того в ответ на представления о научной закономерности, сложившиеся благодаря вавилонской астрономии и дошедшие до греков и израильтян независимо друг от друга. Холперн излагает захватывающие, хотя и спекулятивные, предположения о том, как такое научное понимание могло проникнуть в Библию в загадочной метафорической форме.

567.

Иер 10:2.

568.

Ис 40:26.

569.

Однако точно неизвестно, действительно ли зороастрийский дуализм развился из раннего персидского политеизма к тому времени, как Израиль оказался под владычеством Персии.

570.

Ис 45:1. Кир назван «помазанником» — это слово на древнееврейском подразумевает мессию.

571.

Почти все указанные параллельные места содержатся в Ис 44:24–45:15. См. Smith (1963), р. 420.

572.

Как отмечал Smith (1963), повествование во Второисайе о том, как Яхве призвал Кира, соответствует персидскому, найденному на упомянутом выше глиняном цилиндре и рассказывающему о том, как Кира призвал вавилонский бог Мардук. Согласно Ис 45:1, Яхве сделал Кира помазанником, чтобы «покорить тебе народы и снять поясы с чресл царей». Мардук, согласно надписям на цилиндре, объявляет, что Кир стал «властелином всего мира» и что «князья и наместники склонились перед ним» (Pritchard, ed., 1958, pp. 206–207). Смит предположил, что оба известия были придуманы Киром: одно для вавилонян, другое для израильтян. В обоих случаях, считал Смит, весть разносили персидские посланцы, которые проникали в Вавилонскую империю и готовили почву для вторжения Кира, превращая в его сторонников многочисленных недовольных подданных империи. В этом смысле Второисайя, в текстах которого верно предчувствовалось, что Кир вернет изгнанников к Сиону, стал добровольным пропагандистом.

573.

Смит сам допускает такую возможность, отмечая, что открытость Второисайи для персидских сведений объясняется «потребностями в апологии, имеющимися у сообщества сторонников Яхве в Вавилонии, а также развитием религиозной риторики в рамках израильской традиции» (р. 421).

574.

Halpern, в личной беседе.

575.

Однако еще один кандидат, который мог оказать влияние на эволюцию израильского монотеизма, — ассирийская религия, которая была, как утверждает Parpola (2000), р. 165, «преимущественно монотеистической».

576.

Мф 5:43–44.

577.

Откр 17:5, 19:1–2, 11–15.

578.

Исх 22:28. (В Синодальном переводе: «Судей не злословь, и начальника в народе твоем не поноси». — Прим. пер.)

579.

Philo (1929), supp. II, pp. 40–41.

580.

Runia (1990), p. 12.

581.

Philo (1929), supp. II, pp. 40–41.

582.

Ibid., p. 41.

583.

В итоге контекст этого стиха, по-видимому, говорит в пользу перевода «элохим» единственным числом. Тем не менее выбор, сделанный переводчиком, не был строго определенным.

584.

Philo (1929), vol. 5, p. 555; Freedman, ed. (1992), vol. 3, p. 751.

585.

Втор 20:16–18.

586.

Втор 20:13–14.

587.

Philo (1929), vol. 8, p. 145, сноска.

588.

Goodenough (1986), p. 151.

589.

Goodenough (1935), p. 207.

590.

Goodenough (1986), p. 47. Филон посвятил аллегории целую книгу. Он отвергал буквальный смысл некоторых писаний, но иногда выступал в защиту буквализма (см. с. 48).

591.

Goldenberg (1998), р. 69.

592.

Schenck (2005), р. 11.

593.

Как отмечает также Goodenough (1986), р. 53, монотеизм угрожал римскому правлению еще и потому, что синкретизм — слияние или иное примирение элементов различных религиозных традиций, представленных на территории Рима, — был частью стратегии сплоченности империи.

594.

Goodenough (1986), р. 3.

595.

Philo (1929), vol. 10, p. 181. Филон пишет, что некоторые присутствующие, услышав это замечание, рассмеялись, а другие расценили ее как шутку, проникнутое скрытой иронией замечание о лицемерии нетолерантности. Возможно, тем самым Калигуле было приписано слишком много чести.

596.

Philo (1929), vol. 10, p. 183. См. Goodenough (1938), p. 1.

597.

Philo (1929), supp. II, p. 40. Cm. Goldenberg (1998), p. 68.

598.

Philo (1929), supp. II, p. 41.

599.

Предположительно, чтобы упредить распространение этой заразы, позднее римляне формально нашли узкое место для отстранения евреев от официальных религиозных ритуалов: у евреев имелись древние традиции монотеизма, которые не разделяли другие группы.

600.

Philo (1929), vol. 10, p. 85. Вся структура фразы дает техническую возможность предположить, что он имеет в виду только антисемитов из числа египтян, но сущность обвинения — что эти люди унаследовали черты представителей египетской фауны — предполагает направленность этого обвинения против египтян в целом.

601.

Процитировано в Goodenough (1986), pp. 56–57. Гудинаф убедительно толкует этот отрывок: «Если бы Филону представилась возможность уничтожить власть римлян, он охотно сделал бы это». Анализ, в котором отношение Филона к Риму признано не столь полным ненависти, как у Гудинафа, см. Collins (2000), pp. 133–134.

602.

См. Singer (1981) — отчет о нравственном прогрессе человечества, подчеркивающий роль философских размышлений.

603.

Суд 11:24 (новое исправленное издание Библии, NRSV, содержит вариант «Господь, Бог наш», но в оригинале на древнееврейском значится не «Господь», а «Яхве»). По-видимому, в какой-то момент истории писания этот стих был испорчен; Хамос повсюду в Библии, и если уж на то пошло, в других древних источниках, называется богом моавитян, а не аммонитян. И поскольку он явно был богом народа моавитян, вряд ли он выступал в роли бога другого народа. См. примечание к этому стиху в Coogan, ed. (2001).

604.

Втор 2:19. Примечательно, что компрометирующая деталь родословия аммонитян не упоминается в этом стихе: хотя они были потомками племянника Авраама, Лота, но появились на свет в результате кровосмесительной связи Лота с одной из его дочерей. То же самое справедливо для моавитян, и в случае обоих народов незаконное наследование предположительно служит объяснением зачастую спорных отношений с Израилем, то есть как проявление динамики, сумма которой часто оказывалась нулевой. Но Яхве не имело смысла подчеркивать продукт этой динамики с нулевой суммой, незаконность наследия Аммона, если целью игры было подтолкнуть израильтян к поведению, обеспечивающему ненулевую сумму и мирное сосуществование.

605.

Иез 25:10. Смысл не в том, что все аммонитяне будут уничтожены, а скорее в том, что другой народ завоюет Аммон, и тот уже никогда не восстановит свою государственность.

606.

Подразумевается, что по меньшей мере одно из двух упоминаний об Аммоне, на которые я ссылаюсь, относится ко временам до пленения, что считает причиной большинство ученых.

607.

Лев 19:34.

608.

Philo (1929), vol. 8, pp. 225–226.

609.

Книга Руфь относится к ранним, «историческим», книгам христианского Ветхого Завета, но занимает место ближе к концу Еврейской Библии.

610.

Руф 2:12.

611.

См. Hubbard (1988), pp. 35–36. Эти взгляды некогда преобладали, но со временем утратили господство. См. Nielsen (1997), pp. 28–29.

612.

См. Hubbard (1988), pp. 45–46.

613.

Соф 2:9, Иез 25:9.

614.

Ион 3:8–9.

615.

Ион 4:2.

616.

Эти антагонистические отношения с Израилем были частью контекста исторической атмосферы предания, относящегося к пророку Ионе, который, согласно 4 Цар, жил в середине VIII века; см. Bickerman (1967), р. 15. Они вошли в исторические воспоминания израильтян, когда бы ни была написана Книга Ионы.

617.

Ион 4:11. О Книге Ионы как иллюстрации к теме вселенского милосердия Бога см., например, Limburg (1993), pp. 34–35. О сомнениях, связанных с традиционным толкованием Книги Ионы, и анализе этого толкования см. Sasson (1990), pp. 24–26, 324–325; Bickerman (1967), pp. 25–28.

618.

Иез 31:11.

619.

Быт 19:30–38, традиционно приписывается Яхвисту (источнику J).

620.

Беспристрастные выводы о подтверждениях датировки источника Р см. у Collins (2004), pp. 173–178.

621.

Быт 12:2. Бог действительно обещает в предположительно доизгнаннических текстах, что другие народы мира будут благословлены через Авраама, но не говорит о том, что народ Авраама станет многочисленным или произведет многие народы — кроме как в завете по источнику Р.

622.

Быт 17:4.

623.

Быт 27:29.

624.

Быт 28:3. Friedman (2003), перевод. В новом исправленном издании Библии, NRSV, говорится о «компании народов», но в современном мире корпоративные коннотации слова «компания» выглядят неуместно.

625.

Быт 35:11. Friedman (2003), перевод. В NRSV говорится о «компании народов». (Бог повторяет эту фразу в наставлении Иакову в Быт 48:4, источник Р.)

626.

Быт 17:1.

627.

Быт 35:11; 48:3.

628.

Из семи упоминаний «Эль Шаддай» в Еврейской Библии (Быт 17:1, 28:3, 35:11, 43:14, 48:3, Исх 6:3, Иез 10:5) только два не выявлены в Friedman (2003), как относящиеся к источнику Р. (В целом я пользуюсь в этой главе системой Фридмана, чтобы выявлять стихи за авторством источника Р.) Один стих из Иезекииля, обычно датируемый примерно периодом пленения, еще один из источника Е, Элохиста, который некогда уверенно датировали периодом задолго до пленения, однако его достоверность как связного источника, наряду с источником J, подверглась нападкам. Следует отметить, что сомнение в последнее время коснулось всех источников по Вельгаузену. Однако источник Р выстоял увереннее, чем J и Е, и был признан самобытным и связным. В то время наметилась тенденция датировать источники все более поздним временем. Но даже если авторство источника Р в последние десятилетия стало считаться неопределенным, аргументы меньшинства сторонников доизгнаннической даты источника Р, как подкрепления их взглядов, утратили прежнюю убедительность. Первая из этих тенденций отрицательно сказалась на моем анализе источника Р в этой главе, вторая способствовала ему.

629.

Возможно также, что источник Р содержит не слияние двух разных современных имен Бога, а скорее, два разных исторических воспоминания: может быть, кто-то из соседей по Персидской империи (такой, как Едом), также считавший себя потомком Авраама, издавна верил, что Авраам называл своего бога Эль Шаддай, и в этом случае отождествление Эль Шаддай и Яхве источником Р предназначено для того, чтобы Израилю и соседу было легче признать себя родственниками.

630.

Это трение не только правдоподобно объясняет известный своей загадочностью текст Исх 6:3, но и проливает неяркий свет на другой отрывок, над которым мы ломали голову в главе 5: неисправленную версию главы 32 Второзакония, где Яхве назван сыном бога Элиона и сказано, что сыновья Элиона — боги разных народов мира.

Как мы уже видели, «Элион» — «высочайший» — может относиться к «Эль Элион» и к самому Эль, известному главе пантеона окрестностей Ханаана. Возможно, имя Эль Шаддай изначально относилось к тому же богу, то есть у Эль было два разных имени, с эпитетами «Элион» и «Шаддай» (как мы называем Бога «Бог всемогущий» и «Бог милосердный»). Если так, тогда пантеон, изображенный в неисправленной версии Втор 32, — своего рода теологическое представление родословия патриархов, утвержденного источником Р и другими авторами Библии. Если Яхве — Бог Иакова, а Иаков — потомок Авраама, тогда из Втор 32, следует: Яхве — потомок бога Авраама, Эль, следовательно, он занимает в пантеоне более низкую ступень, чем Эль.

При таком сценарии тот, кто правил Втор 32, сделал то же самое, что позднее автор источника Р сделал с Исх 6:3: положил конец подчинению бога Израиля другому богу, утвердив тождественность богов. Единственная разница — способ действия. Редактор Второзакония работал спустя столетия после автора источника Р, к тому времени тождество Яхве и всех Эль — Шаддай, Элион и так далее — принималось как должное. Поэтому оставалось лишь изменить строчку, в которой Яхве назван потомком Элиона, и при такой правке тождественность Элиона и Яхве подразумевалась сама собой.

631.

И действительно, источник Р подчеркивает особое положение Израиля, говоря, что завет Бога с Авраамом не относится ко всем потомкам Авраама (к которым принадлежит, например, патриарх Едома Исав), а передается только между потомками Иакова. Быт 17:21, обычно приписываемый источнику Р, указывает, что завет передается от Авраама Исааку, но не брату Исаака Измаилу. А в Быт 28:1–6, также приписываемом источнику Р, подчеркивается, что благословение Бога, данное Аврааму, переходит от Исаака к Иакову, но не в сыну Исаака Исаву.

632.

Rose (1992), vol. 4, p. 1006.

633.

Быт 9:16, 1:26–28.

634.

Schmid (2009).

635.

Шмид приписывает эту идею Альберу де Пюри.

636.

Ис 49:26.

637.

Быт 9:26. В Быт 10:9 Хуш, внук Ноя, отождествляется с Яхве, но ничего не говорится о Яхве и брате Хуша, Египте (Мицраиме).

638.

См. Быт 9:20–26. В родословии Хама вы также найдете злокозненных хананеев, которых Израиль намеренно покорил. Между тем в родословие Сима, наряду с Израилем, входит множество народов Персидской империи. А именно: если принять классификацию библейских источников в Быт 10 по Фридману (Friedman, 2003), то мы убедимся, что источник Р насильственным образом вставляет в родословие Сима ассирийцев («Ассур») и арамеев («Арам»).

639.

Исх 1:13–14; 2:23; 7:5.

640.

Исх 7:19; 8:1–2; 8:16–17; 9:9; 12:12–20.

641.

Исх 12:12.

642.

Если сказать, что некая система имеет цель, зародившуюся на «высшем» уровне, это не означает, что мы подразумеваем существование бога или нематериальных сил. Например, некоторые биологи и философы преспокойно говорят, что животные — целенаправленные системы, ведь у них есть такие цели, как питание и в итоге — воспроизводство, а сообщает цель в данном случае естественный отбор, сугубо материальная система. В целом — как в этой книге, так и повсюду, — когда я утверждаю, что развитие жизни на этой планете от первых бактерий до Всемирной паутины имеет отличительные признаки более значительной или «высшей» цели, я по-прежнему остаюсь агностиком по отношению к источнику данной цели. Этот источник может быть чем-то богоподобным, например в высшей степени разумным существом, но может быть и чем-то совсем иным — например процессом естественного отбора, действующим в гигантских масштабах. (Насколько нам известно, вселенные развиваются в ходе подобия космического естественного отбора; вселенные, порождающие жизнь, которая развивается и достигает веры в нравственную истину, а также стремления к ней, лучше справляются с задачей самовоспроизведения, чем вселенные, которым недостает подобного нравственного порядка и телеологического сдвига.) Сходные сценарии см. у Gardner (2003).

643.

См. Runia (1990), который начинает познавательный разговор о социально-экономическом контексте Филона с упоминания о положении Филона в Александрии и знаменитом вопросе Тертуллиана.

644.

Borgen (1992).

645.

Эта теологическая миссия также вырастала из великой нравственной миссии Филона: убедить мир, что Яхве — бог толерантности и мира. Филон увлекся возникшей во время пленения идеей, согласно которой когда-нибудь все народы «познают» Яхве, а евреи сыграют решающую роль в этом просвещении. Однако он не задумывался о том, что это просвещение, как полагали некоторые пророки времен пленения и некоторые евреи во времена самого Филона, может быть навязано военным путем. [См. Borgen (1992), р. 336.] Скорее, Филон сосредоточил внимание на более воодушевляющем пророческом видении: работе, направленной на то, чтобы сделать Израиль «светом народов» — помочь евреям провести язычников к истине Яхве, служить примером и вразумлением, а не действовать силой. См. Winston (1985), pp. 54–57, о попытках Филона «деполитизировать» еврейское мессианство и, соответственно, об отсутствии акцента на воинской мощи Мессии, несмотря на «явно националистические наклонности». В какой-то момент Филону представляется прообраз мессии, который когда-нибудь подчинит себе «великие и многочисленные народы», но как утверждает Коллинз (Collins, 2000, pp. 134–136), в этом видении говорится не о покорении всех язычников, тем более что его описание не носит выраженного этнического характера: «Филон заинтересован в духовном триумфе добродетели, а не в физической победе царя-мессии», — пишет Коллинз (с. 135), и вопрос о том, ждет ли он «зримого триумфа иудаизма» (с. 136), остается открытым.

646.

Goodenough (1986), р. 10.

647.

Ibid., р. 41.

648.

Kirk et al (1983), р.169.

649.

См., например, Philo (1894), р. 61.

650.

См. Runia (1990), р. 11, и Tobin (1992), р. 351.

651.

Philo (1929), vol. 5, p. 331.

652.

Goodenough (1986), p. 101. Отход от распространенных представлений о том, что учение Филона о Логосе служит прежде всего мостом между трансцендентным непознаваемым богом и материальным миром, см. Winston (1985), р. 49, хотя это отход с нюансами, скорее оговорки, нежели категорическое отрицание.

653.

См. Runia (Руниа, 1999), Tobin (Тобин, 1992), Goodenough (Гудинаф, 1986).

654.

Goodenough (Гудинаф, 1986), с. 108.

655.

Philo (1929), vol. 3, p. 217, и см. Winston (1985), p. 17.

656.

Philo (1929), vol. 3, p. 97.

657.

См. Runia (1999), и Goodenough (1986), p. 36.

658.

Строго говоря, согласно Winston (1985), p. 24, Филон считал, что формирование Логоса в целом произошло в день первый.

659.

Runia (1990), р. 9.

660.

См. Goodenough (1986), p. 100.

661.

См. Winston (1985), p. 17, и Goodenough (1986), p. 103.

662.

Goodenough (1986), pp. 37, 100; Winston (1985), p. 50.

663.

См., например, Philo (1929), vol. 2, p. 427.

664.

Goodenough (1986), p. 37.

665.

См., например, Winston (1985), и Runia (1990), p.11.

666.

См. Tobin (1992), p. 351, и Runia (1990), p. 11.

667.

Goodenough (1986), pp. 25–26.

668.

Philo (1929), vol. 8, p. 235.

669.

Ibid., p. 65.

670.

Еще до времен Филона существовала еврейская традиция ассоциировать логос Бога с мудростью. См. Runia (1999). такое отождествление присутствует и в Книге Премудрости Соломона, и в Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова. Первая была почти наверняка написана до Филона, хотя и незадолго до начала его деятельности, неким евреем из Александрии, а вторая — скорее всего в Иерусалиме более чем за столетие до Филона. О взаимозаменяемом использовании мудрости и Логоса у Филона см. Winston (1985), р. 20.

671.

Philo (1929), vol. 3, p. 91.

672.

Притч 3:13–18.

673.

См. Lang (1999).

674.

Притч 8-22; 8:27–31.

675.

Притч 1:3 в переводе фон Рада (von Rad, 1972), p. 13; Притч 1:4.

676.

Притч 8:12 в переводе фон Рада (von Rad, 1972), p. 12.

677.

Притч 16:18.

678.

См. von Rad (1972), pp. 125–127.

679.

Притч 1:18–19; 6:34.

680.

Притч 25:23.

681.

von Rad (1972), p. 124. И см. Murphy (1992), pp. 922–923.

682.

Притч 26:27. См. Koch (Кох, 1955), с. 64. Кох одним из первых отметил механический характер системы наград и наказаний в Притчах; он утверждает, что даже когда Яхве показан участвующим в наказании, в большинстве случаев он только наблюдает за действием этой механической системы.

683.

von Rad (1972), pp. 62–63.

684.

Притч 1:7.

685.

Philo (1929), vol. 3, pp. 82–83.

686.

Philo (1929), vol. 5, p. 343.

687.

Притч 4:6.

688.

Winston (1985), p. 16.

689.

См. Tobin (1992); Runia (1990), pp. 65–67.

690.

См. Winston (1985), p. 29.

691.

Philo (1929), vol. 3, pp. 82–83, vol. 5, p. 343. И см. Philo (1929), vol. 8, p. 417: «Его собственное Слово [Логос], по которому, как по образу, был создан человеческий разум».

692.

Burtt, ed. (1982), p. 37.

693.

Philo (1929), vol. 4, pp. 317–319.

694.

Ibid.

695.

Ibid.

696.

Philo (1929), vol. 5, pp. 59–60.

697.

См. Runia (1988), p. 57. Руниа утверждает, что последнее «его» относится к Моисею, но согласно преобладающему мнению, речь идет о Боге. F. H. Colson в Philo (1929), vol. 5, p. 157, переводит «разум» как «сердце».

698.

Philo (1929), vol. 1, p. 57. См. Winston (1985).

699.

См. Goodenough (1986), p. 5.

700.

Philo (1929), vol. 7, p. 477.

701.

См. Goodenough (1986), p. 6.

702.

Sandmel (1979), p. 97.

703.

Philo (1929), vol. 3, p. 217.

704.

Philo (1929), vol. 2, pp. 73–75.

705.

Orlinsky (1974), p. 83.

706.

Ibid.

707.

Elvin (1986), p. 333. И см. вступление D. C. Lau к Конфуцию (1979), pp. 14–16. Обратите внимание: ren и jen — одно и то же слово в разных системах транслитерации.

708.

Конфуций, «Лунь Юй», 12:22.

709.

Elvin (1986), pp. 334–335.

710.

Ibid., p. 334.

711.

Ibid., p. 335.

712.

Burtt, ed. (1982), p. 47 (из Сутта-нипаты).

713.

Этот прагматизм распространяется на социальный уровень, поскольку вклад добродетели в освященную временем религиозную цель, порядок в обществе, указан недвусмысленно. В число проблем с ненавистью, как отмечено в буддийском отрывке вверху, входит «возбуждение вражды», дестабилизирующий эффект, упоминающийся в другом фрагменте, приписываемом Будде: «Если я лишу тебя жизни, тогда приверженцы твои лишат жизни меня, а мои приверженцы — тех, кто это сделал. Ненавистью не смягчить ненавидящих» (Burtt, ed., 1982, p. 42, из Маха-вагги). Мо Ди, отстаивая императив всеобщей любви, косвенным образом указывал на характерную для ненулевой суммы пользу мирного существования, утверждая, что никакая война не может быть явно выгодной человечеству (Elvin, 1986, pp. 334–335). См. Armstrong (2006), p. 270–272, подробно о прагматичном характере нравственной системы Мо. Вся система ценностей Конфуция, в том числе его акцент на человеколюбие, основана как раз на императиве поддержания общественного порядка.

714.

Burtt, ed. (1982), pp. 53–54 (из Дхаммапады, глава 1).

715.

Конфуций, «Лунь Юй», 4:2, 4:5. Однако Конфуций пренебрежительно относился (см. 12:20) к показному человеколюбию, демонстрируемому ради репутации.

716.

Armstrong (2006) отмечает роль перемен в обществе, в том числе урбанизации, в развитии нравственно прогрессивной мысли в этот период. См. также Eisenstadt, ed. (1986).

717.

См. Hodgson (1977), vol. 1, p. 111.

718.

См. McNeill (1990), p. 13, и McNeill (1980), p. 34.

719.

Наставление Аменемопа: см. http://pages.stern.nyu.edu/~wstarbuc/distrust.html

720.

Притч 1:20–21; 8:2, 5, 8.

721.

Ин 1:1; 1:14.

722.

«Сын Божий»: см., например, Goodenough (1986), р. 102; Tobin (1992), pp. 350–351. О разных именах Логоса у Филона (от «тени бога» до «главы ангелов») см. Winston (1985), р. 16.

723.

Подробное сравнение Евангелия от Иоанна и еврейской литературы мудрости см. Tobin (1992).

724.

Ин 1:9; 1:4–5.

<<< |1|2|3|4|5|6|7|8|…|13| >>>
Комментарии: 1