Scisne?

Часть III. Изобретение христианства / Эволюция Бога: Бог глазами Библии, Корана и науки

Роберт Райт

Комментарии: 1
<<< |1|2|3|4|5|6|7|8|9|…|13| >>>

Часть III. Изобретение христианства

«Отчего вы печальны? Один из них, именем Клеопа, сказал Ему в ответ: неужели Ты один из пришедших в Иерусалим не знаешь о происшедшем в нем в эти дни? И сказал им: о чем? Они сказали Ему: что было с Иисусом Назарянином, Который был пророк, сильный в деле и слове пред Богом и всем народом; как предали Его первосвященники и начальники наши для осуждения на смерть и распяли Его; а мы надеялись было, что Он есть Тот, Который должен избавить Израиля».
(Лк 24:17-21)
«Братия, радуйтесь, усовершайтесь, утешайтесь, будьте единомысленны, мирны, — и Бог любви и мира будет с вами. Приветствуйте друг друга лобзанием святым».
(2 Кор 13:11-12)

Глава 10. Что совершил Иисус?

• «Исторический Иисус» • Да приидет Царствие Твое • Где любовь? • Евангелие согласно источнику Q • В чем же новизна?

У историков религии есть парадоксальное правило оценки исторических притязаний Библии: чем меньше смысла имеет притязание, тем больше вероятность его достоверности. Точнее, достоверность притязания тем больше, чем меньше в ней теологического смысла. Ведь если авторы Библии занимались фальсификацией, то, скорее всего, сфальсифицированные ими моменты должны были полностью соответствовать их религиозным убеждениям. Когда мы видим их старания привести какой-либо выбивающийся из общего ряда факт в соответствие с их теологией, есть вероятность, что это действительно факт — истина, настолько хорошо известная в кругах авторов, что отрицать или игнорировать ее было бы невозможно.

По этой причине библейское повествование о ревностном поклонении царя Иосии Яхве, о котором мы говорили в главе 6, заслуживает доверия. Поскольку смерть Иосии была позорна, а после нее Израиль попал в катастрофу, с теологической точки зрения библейским редакторам-монотеистам было бы проще описать Иосию воинствующим политеистом, который навлек на себя стойкий гнев Бога. Его противостояние политеизму выглядит настолько странным в теологическом отношении, что проще всего объяснить его наличие в Библии описанием реальных событий.

Этот критерий достоверности — назовем его «правилом теологического неудобства» — одна из причин, по которой библейские историки так верят в распятие Иисуса. Первые письменные упоминания о том, что Иисуса распяли, появились лишь через два десятилетия после его смерти, но мы можем почти не сомневаться в том, что распятие действительно было, отчасти потому, что оно имело так мало смысла с теологической точки зрения[725].

СМЕРТЬ ИИСУСА НА КРЕСТЕ НЕ ИМЕЛА БОЛЬШОГО ЗНАЧЕНИЯ ДЛЯ ПЕРВЫХ ХРИСТИАН

Возможно, это покажется странным. Что может иметь больше смысла для христианина, чем смерть Иисуса на кресте? Распятие — олицетворение одной из центральных тем христианства, любви Бога к человечеству. Как сказано в известном стихе Ин 3:16, «ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего единородного…» Обратив внимание на то, какое сильное впечатление производят эти слова сейчас, представьте себе их влияние в Древнем мире. На протяжении всей истории жертвы приносили богам. А теперь бог не только не требовал никаких ритуальных жертвоприношений, но и сам принес нам жертву — мало того, последнюю жертву![726] Все грехи человечества, в том числе ваши, стерты из книги учета самоотверженным искуплением Бога.

И это «жертвоприношение наоборот» стало первым деянием теологии распятия. Второе деяние, воскресение Иисуса после казни и погребения, — не менее действенный символ. Он демонстрирует и возможность вечной жизни, и тот факт, что претендовать на нее может каждый, независимо от этнической и классовой принадлежности; достаточно только признать воскресение самого Иисуса и понять его смысл. Полностью Ин 3:16 звучит так: «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную». Послание к Галатам сообщает об этой «политике открытых дверей»: «Нет уже Иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе»[727]. Исполненный сострадания, милосердный Бог предлагает спасение всем, и трудно вообразить символ, который громче заявил бы об этом факте, чем распятие его сына.

Если распятие так логично и значительно укладывается в христианскую теологию, почему же тогда исследователи говорят, что оно выдерживает проверку на теологическое неудобство (или, как еще это называют, «удовлетворяет критерию несходства»)? Потому что каким бы теологически удобным ни казалось распятие сейчас, в те времена, когда оно произошло, таковым оно не было. Для последователей Иисуса распятие было не только мучительным в эмоциональном отношении, но и представляло серьезную риторическую проблему.

Ведь Иисусу полагалось быть Мессией[728]. («Мессия» — значение греческого слова, которое стало именем Иисуса — «Христос».) Сегодня христиане подразумевают под Мессией того, кто прислан свыше и приносит последнюю жертву — свою жизнь — ради человечества, обеспечив миру духовное спасение. Но во времена Иисуса задача Мессии не предполагала расставание с жизнью.

Слово «мессия» происходит от глагола, означающего на древнееврейском «нанести масло», «помазать». В Еврейской Библии царей Израиля иногда называли «мессиями» Яхве — «помазанниками Божиими»[729]. К концу I тысячелетия до н. э., с приближением рождения Иисуса, некие иудейские религиозные группы воспринимали «помазанника», мессию, как занимающего центральное место в их апокалиптических видениях пришествия и последней битвы с врагами Бога[730]. Самыми распространенными были ожидания, что этот мессия, подобно большинству «помазанников» Еврейской Библии, окажется царем[731]. Отсюда и слова, которые, согласно Евангелию от Марка, начертали на кресте гонители Иисуса: «Царь Иудейский». Отсюда их сарказм при виде его смерти: «Христос, Царь Израилев, пусть сойдет теперь с креста, чтобы мы видели, и уверуем»[732].

Для того чтобы считаться мессией, не обязательно быть царем. В Еврейской Библии божьими помазанниками порой называли первосвященников и даже пророков[733]. Эти различия нашли отражение в апокалиптической мысли времен Иисуса. Согласно Кумранским рукописям (Свиткам Мертвого моря), оставленным религиозной общиной, поселившейся близ Мертвого моря более чем за век до рождения Иисуса, кульминационную битву добра со злом возглавят две фигуры, подобных мессии, священник и князь[734]. И даже если в роли мессии выступал сам царь, триумф ему доставался не обязательно в результате применения одной только военной силы. В Соломоновой Псалтири, написанной за десятки лет до рождения Иисуса, говорится о царе-мессии, который «погубит беззаконных словами уст своих»[735].

Тем не менее у всех ожидаемых мессий эпохи Иисуса было нечто общее: им предстояло содействовать кульминационному триумфу над злом, осуществляя руководство здесь, на земле, а это означало в первую очередь то, что они не умирали, не дождавшись этого триумфа[736]. Таким образом, согласно господствующей логике, смерть Иисуса должна была стать сокрушительным ударом для всех его приверженцев, утверждающих, что Иисус и есть Мессия.

Опять-таки, согласно господствующей логике, смерть царя Иосии в конце VII века, наряду с последовавшей катастрофой для Иуды, должна была стать доводом в пользу политеистов и пророчеством конца для монолатрии, не говоря уже о монотеизме. Однако движение «только Яхве» показало себя с творческой стороны, как и движение приверженцев Иисуса в дальнейшем[737]. «Яхвисты» Иуды нашли способ превратить беду в символ вселенского могущества Бога, а последователи Иисуса — превратить гибель в символ вселенской любви Божьей.

Как они этого добились? Зачем сделали это? Отвечая на эти вопросы, полезно принять во внимание то, что этот теологический маневр «есть лимоны — делай лимонад» — не единственная черта, объединяющая зачаточное христианство с зачаточным монотеизмом Иуды. Кроме того, в обоих случаях последующим писаниям было свойственно заметать следы теологов — напоминать о прошлом так, чтобы завуалировать действительную эволюцию учения. Более поздние монотеистические авторы и редакторы Еврейской Библии, излагая историю Израиля, создавали иллюзию исконного израильского монотеизма, называя всех богов, кроме Яхве, чужеземными, независимо от того, были ли они таковыми на самом деле. Авторы Нового Завета, излагая историю жизни Иисуса, создавали иллюзию, что убеждения, возникшие после казни на кресте, на самом деле были точно такими же, как существовавшие до этой казни. Христианству, которое развивалось десятилетиями и веками после смерти Иисуса, — тому самому христианству, естественным ядром которого было распятие, — придали вид непосредственного продолжения слов и деяний самого Иисуса. В некоторых случаях его слова и поступки для этой цели пришлось исказить.

АВТОРЫ НОВОГО ЗАВЕТА, ИЗЛАГАЯ ИСТОРИЮ ЖИЗНИ ИИСУСА, СОЗДАВАЛИ ИЛЛЮЗИЮ, ЧТО УБЕЖДЕНИЯ, ВОЗНИКШИЕ ПОСЛЕ КАЗНИ НА КРЕСТЕ, НА САМОМ ДЕЛЕ БЫЛИ ТОЧНО ТАКИМИ ЖЕ, КАК СУЩЕСТВОВАВШИЕ ДО ЭТОЙ КАЗНИ

И в том, и в другом случае это не означало разгула осознанной нечестности. Поскольку истории передавались из уст в уста, от одного человека к другому, преобладающая нечестность могла обрести форму и без осознанных попыток ввести в заблуждение. Представьте себе приверженцев распятого Иисуса, которые пытались привлечь внимание потенциальных новообращенных и были так тверды в вере, что допускали приукрашивание и сами верили в него.

Так или иначе, для наших нынешних целей честность авторов Библии неважна. Домашнее задание заключается скорее в том, чтобы понять: при расшифровке процесса христианской революции надлежит подходить к Новому Завету с той же перспективой, что и к Ветхому Завету, Еврейской Библии. Следует помнить, что библейские повествования отражают не только времена, когда происходили описанные события, но и времена, когда эти повествования обретали связность. Не упуская из виду это обстоятельство, мы можем понять, как именно казнь на кресте, событие, которое теоретически должно было покрыть предполагаемого мессию несмываемым позором, в конце концов превратило его в символ вселенской любви.

Разумеется, это потребует некоторых усилий, ибо реальный, «исторический» Иисус, вообще не делал акцентов на вселенской любви. По крайней мере, именно об этом убедительно свидетельствует пристальный и критический взгляд на Писание.

РЕАЛЬНЫЙ, «ИСТОРИЧЕСКИЙ» ИИСУС, НЕ ДЕЛАЛ АКЦЕНТОВ НА ВСЕЛЕНСКОЙ ЛЮБВИ

«Исторический Иисус»

Весомые доказательства существования «исторического Иисуса» скудны. Библейские книги, рассказывающие о жизни и высказываниях Иисуса, — Евангелия от Матфея, Марка, Луки и Иоанна, — были написаны приблизительно в 65-100 годах н. э., через 35–70 лет после его смерти[738]. К тому времени «первоисточники», которыми пользовались авторы, передаваемые в устной или письменной форме рассказы об Иисусе, несомненно были сформированы психологическими и риторическими потребностями его последователей. (Послания Павла, такие новозаветные книги, как Послания к Филиппийцам и Римлянам, были написаны раньше, примерно через двадцать лет после смерти Иисуса. К сожалению, в них почти ничего не сказано о жизни Иисуса и очень мало — о том, что он говорил.)

Евангелие от Марка обычно считается наиболее достоверным в фактическом отношении из всех четырех евангелий. Оно было написано в 70 году н. э., примерно через сорок лет после казни на кресте. Срок немалый, но в этом случае накопление сомнительной информации происходило не так долго, как в случае с Евангелиями от Матфея и Луки, написанными примерно через пятьдесят лет, или с Евангелием от Иоанна, написанным через шестьдесят или семьдесят лет. Более того, во время написания Евангелия от Марка существовали шестидесятисемидесятилетние люди, которые в молодости своими глазами видели поступки и слышали слова Иисуса, знали подробности его биографии, и эти воспоминания скорее всего обуздывали изобретательность автора. Численность таких людей сократилась примерно за десять лет до того, как обрели форму другие евангелия, что и обеспечило их авторам свободу творчества.

Если мы пройдемся по евангелиям в порядке их написания, то заметим это накапливание сомнительной информации. Марк ни в коей мере не дает нам «чистую неприукрашенную истину», однако его повествование явно менее приукрашено, чем более поздние. (Настоящее имя и личность автора Евангелия от Марка, как и других евангелий, неизвестно, но во всех случаях ради удобства я буду именовать авторов по названиям их книг.)

Рассмотрим проблему появления Иисуса в скромном поселении Назарет. В Еврейской Библии сказано, что Мессия будет потомком царя Давида, и, подобно Давиду, родится в Вифлееме[739]. Марк не дает ответа на вопрос, каким образом «Иисус из Назарета» мог родиться в Вифлееме. Но к тому времени, как были написаны Евангелия от Матфея и Луки, ответ появился — даже два ответа. У Луки родители Иисуса приезжали в Вифлеем на перепись и вернулись в Назарет после рождения ребенка. У Матфея родители Иисуса просто жили в Вифлееме. Как же тогда Иисус очутился в Назарете? В ходе развития побочной сюжетной линии, в которой семья вынуждена бежать в Египет, а затем, поскольку возвращаться в Вифлеем было опасно, поселилась в «городе, называемом Назарет»[740]. Противоречие между Евангелиями от Луки и Матфея указывает, что в данном случае неудобную истину следует искать в самом раннем из евангелий, у Марка, и что Иисус из Назарета действительно был Иисусом из Назарета.

Так же и с вопросом об отношении Иисуса к собственной смерти. Если Иисус был сыном Божьим, которого отправили в мир на смерть, казалось бы, он должен был встретить ее как благодать — пусть и не радостно, но по крайней мере, с некоторым достоинством и смирением. Ведь он с самого начала знал, что произойдет, и знал, что в конце концов воскреснет. Однако у Марка его последние слова — «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» — словно казнь на кресте стала для него страшным сюрпризом и концом. В Евангелии от Луки, написанном одним-двумя десятилетиями позднее, подобных озадачивающих моментов нет, в последних словах Иисуса звучит невозмутимость: «Отче! в руки Твои предаю дух Мой». У Иоанна он говорит просто — «совершилось!», вновь не выказывая никаких признаков сомнения или удивления[741]. (А что касается самого великодушного из высказываний Иисуса на кресте — «Отче! прости им, ибо не знают, что делают» — оно, произнесенное в начале сцены распятия у Луки, выглядит добавленным после завершения работы над евангелием.[742]) Повествование Марка, самое раннее из всех, опять-таки содержит «неудобную» особенность, которую обошли другие евангелия.

Тем не менее существует еще по меньшей мере две неудобных истины, сохранившихся не только у Марка, но и у Матфея, Луки или обоих. Во-первых, когда фарисеи требовали, чтобы Иисус явил им знамения с неба — «искушая Его», как выражается Марк, — он не смог этого сделать. Во-вторых, его отвергли в родном городе, где он тоже не сумел сотворить эффектное и убедительное чудо. То, что эти фиаско сохранились в евангелиях, написанных позднее Марка, может означать, что, как предположили исследователи, некоторые неудачи Иисуса стали предметом обсуждения для его противников, и, вероятно, образовали связные, записанные критические замечания, просуществовавшие десятилетиями[743].

Даже в этом случае, когда не только Марк признает неудобные факты, он действует наиболее откровенным образом, без налета искусственности, накопившегося в более поздних рассказах. У Марка, когда фарисеи просят от Иисуса «знамения с неба», он входит в лодку и отплывает, сказав: «Для чего род сей требует знамения? истинно говорю вам, не дастся роду сему знамение». К моменту написания Евангелия от Матфея тот же сюжет изменился в более выгодную сторону. Здесь Иисус тоже говорит, что знамение не дастся этому роду, но называет и причину: это лукавый род. Более того, Иисус переворачивает требование знамения с ног на голову, обвиняя фарисеев в неумении различать «знамения времен». Во втором описанном у Матфея случае Иисус пользуется брошенным ему вызовом как поводом, чтобы таинственно предсказать собственную смерть и воскресение; так фарисеи все-таки получают знамение, но не замечают его по слепоте своей. Большинство ученых, не считающих Матфея и Луку современниками, полагают, что второй написал евангелие позднее первого. У Луки важность проблемы снижена, требование явить знамение уже исходит не от фарисеев, а от неизвестных зрителей, и отклоняется уверенным и уклончивым ответом, в котором содержится зашифрованное предсказание смерти и воскресения Иисуса[744].

Особенно неудобным для сторонников Иисуса было несомненно то, что город, где он вырос, отверг его. Численность населения Назарета не превышала трехсот человек. Большинство жителей города знали Иисуса лично, многие наверняка приходились ему родственниками. Неудивительно, что истории, настолько режущей глаз немым укором, и сохранившейся до Марка, Матфей и Лука сочли своим долгом противостоять, что и сделали с большим успехом.

У всех трех авторов Иисус опровергает неудачу афоризмом, вошедшим в сборник цитат Бартлетта. Исходная версия у Марка звучит так: «Не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем и у сродников и в доме своем». В дальнейшем повествования расходятся. Марк сообщает, что в Назарете Иисус «не мог совершить никакого чуда» и оставил тамошних жителей «в неверии». Матфей изобретательно добавляет, что последнее вызвало первое, и превращает этот эпизод в наглядный урок значения веры: «И не совершил там многих чудес по неверию их». Лука выбирает другой курс. Сначала Иисус вместо того чтобы остаться глухим к всеобщему желанию увидеть совершенное им чудо, предугадывает это желание:

Конечно, вы скажете Мне присловие: врач! исцели Самого Себя; сделай и здесь, в Твоем отечестве, то, что, мы слышали, было в Капернауме. И сказал: истинно говорю вам: никакой пророк не принимается в своем отечестве.

И он ссылается на прецедент из Еврейской Библии, где пророки применяли свои чудотворные способности за границей, а не на родине: на тот случай, когда Елисей исцелил прокаженного сириянина, хотя от проказы страдали и израильтяне. По словам Луки, именно это наставление, сочувственное обращение с язычниками, обратило толпу против Иисуса, а не его отказ совершить чудо[745].

Это разрастание подозрительно удобных преданий и толкований в период после написания Евангелия от Марка не означает, что сам Марк приблизился к составлению хоть сколько-нибудь достоверного документа или что он бесхитростен как автор. На Марке лежит вина за один из самых поразительных обманных приемов в евангелиях — объяснение, почему Иисус, посланный Богом убедить народ в том, что Царство Божье уже близко, убедил так мало людей.

В главе 4 Марка Иисус делится загадочной притчей с большой и явно недоумевающей толпой. Затем, позднее,

когда же остался без народа, окружающие Его вместе с двенадцатью спросили Его о притче. И сказал им: вам дано знать тайны Царствия Божия, а тем внешним все бывает в притчах, так что они своими глазами смотрят, и не видят; своими ушами слышат, и не разумеют, да не обратятся, и прощены будут им грехи[746].

Странно! Тот, кто послан с небес, чтобы распространить божественное слово, намеренно зашифровывает его, чтобы большинство людей остались в неведении! Эту странность умеряет лишь тот факт, что в Еврейской Библии уже был подобный прецедент (в истории пророка Исайи, на которую ссылается Иисус). По всей вероятности, это была одна из первых попыток объяснить, почему Иисус, якобы явившийся просвещать людей, к моменту смерти успел просветить лишь немногих, и это объяснение оказалось настолько необходимым, что сохранилось у Матфея и Луки.

Такова общая асимметричная картина. Марк в большей степени, чем более поздние евангелисты, склонен признавать неудобные факты («для чего Ты Меня оставил?»). А когда подобные факты (например, фиаско в Назарете) фигурируют в более поздних евангелиях, они подкрепляют объяснения Марка и в некоторых случаях вносят в повествование дополнительные оправдания, которых нет у Марка. Поздние евангелия окутывают жизнь Иисуса туманом гораздо успешнее, чем это делает Марк. Шли десятилетия — 70 год н. э., 80 год н. э., 90 год н. э. — и рассказ об Иисусе становился все менее ограниченным исторической памятью и более впечатляющим.

ШЛИ ДЕСЯТИЛЕТИЯ, И РАССКАЗ ОБ ИИСУСЕ СТАНОВИЛСЯ ВСЕ МЕНЕЕ ОГРАНИЧЕННЫМ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПАМЯТЬЮ И БОЛЕЕ ВПЕЧАТЛЯЮЩИМ

Эта тенденция достигла кульминации в Евангелии от Иоанна, последнем из евангелий. Здесь злополучные факты, которые сочли своим долгом привести даже Матфей или Лука, проигнорированы или даже перевернуты с ног на голову. О фиаско в Назарете не упоминается, а что касается неудачи Иисуса со знамениями для фарисеев, то в Евангелии от Иоанна фарисеи раз за разом убеждаются, что Иисус способен показывать знамения и творить чудеса. Один из них восхищается: «Таких чудес, какие Ты творишь, никто не может творить, если не будет с ним Бог»[747].

В сущности, ко времени написания Евангелия от Иоанна смысл и направление чудес Иисуса в общем изменились. У Марка Иисус не творит чудеса напоказ, порой даже прилагает старания, чтобы совершать их в уединении. (Ответ критикам, заметившим, что свидетелями чудес Иисуса были лишь немногие люди, помимо его последователей?) У Иоанна Иисус превращает совершение чудес в представления. Прежде чем воскресить Лазаря из мертвых — ничего подобного в других евангелиях Иисус не делал, — он говорит, что болезнь Лазаря была «к славе Божией, да прославится чрез нее Сын Божий». Более того, теперь чудеса недвусмысленно символичны. Исцеляя слепого, Иисус говорит: «Я свет миру»[748].

Довольно-таки нескромное заявление — впрочем, у Иоанна Иисус отнюдь не скромен. Ни в одном предыдущем евангелии Иисус не отождествляет себя с Богом. А у Иоанна он заявляет: «Я и Отец — одно»[749]. К тому времени христианские предания и теология развивались уже шестьдесят или семьдесят лет, они в меньшей степени, чем когда-либо, подчинялись воспоминаниям о реальном человеке Иисусе.

Все это указывает на то, что если мы намерены замахнуться на реконструкцию «исторического Иисуса» даже в самых общих чертах, начинать следует с древнейшего из евангелий — с Марка. Более многочисленные, чем в любом другом повествовании о жизни и словах Иисуса, неудобные и неприукрашенные факты в этом евангелии указывают по меньшей мере на некоторую степень достоверности.

Да приидет Царствие Твое

Каков Иисус у Марка? Прежде всего предприимчив и смел. Сразу же после того как Иоанн Креститель крестил его в водах реки Иордан, Иисус ушел в пустыню и провел там в одиночестве сорок дней. Этот эпизод выглядел бы сомнительно, но как прелюдия к карьере мессии он правдоподобен. Нам известно, что в поисках «видений» молодые коренные американцы намеренно придерживались аскезы и одиночества, а «видения» у них порой провоцировал галлюциногенный контакт со сверхъестественными существами. В Евангелии от Марка таким существом является сатана, искушения которого не заставили Иисуса отказаться от миссии.

Эта миссия была двоякой.

С одной стороны, она заключалась в том, чтобы исцелять людей, изгонять бесов и в отдельных случаях преумножать запасы провизии. В этом Иисус походил на других целителей и экзорцистов, в то время странствовавших по Палестине[750]. Вместе с тем он напоминает классического шамана из «первобытной» общины: после ученичества и благословения старшего товарища (Иоанн Креститель), а также периода аскетического уединения он набирается сил настолько, чтобы исцелять физически и психически больных[751]. Прибегал ли Иисус к ловкости рук, которой, как известно, пользовались многие реально существовавшие шаманы? (Одна научная книга об Иисусе так и называется — Jesus the Magician, «Иисус-фокусник».) Или у него просто был «дар» — допустим, успокаивать людей с болезнями, вызванными истерией, — который порождал достаточно историй успеха, чтобы его последователи могли распространять их, не преминув приукрасить? Или же его чудесные деяния целиком и полностью выдуманы его последователями в противовес широко известным случаям, когда от Иисуса требовали явить «знамения», но безуспешно?

Трудно сказать. Во всяком случае, если бы Иисус был одним из странствующих палестинских «чудотворцев», мы бы о нем никогда не узнали. Решающую роль сыграла вторая, нешаманская часть миссии Иисуса. У Марка сразу после возвращения из пустыни он идет в Галилею и проповедует приближение «Царства Божьего».

Здесь Иисус продолжает то, на чем остановился Второисайя полтысячелетия назад: действует в апокалиптическом режиме. Исайе представлялся день, когда Яхве наконец свершит суд над миром, когда долготерпеливые верующие возрадуются, так как гнетущий дисбаланс сил изменится. Иисус, как и Исайя, предвкушал время, когда «будут последние первыми, и первые последними», как он говорил. Но Иисус конкретнее называл время, когда это произойдет: очень, очень скоро. День спасения, когда добро наконец восторжествует над злом, уже близок. Отсюда и название «евангелие» — «благая весть». Первые слова Иисуса в Евангелии от Марка — «исполнилось время и приблизилось Царствие Божие: покайтесь и веруйте в Евангелие»[752].

Каким должно быть пришествие этого царства? В некоторых высказываниях, приписываемых Иисусу, оно выглядит чем-то духовным и возвышенным, возможно, просто метафорой. «Не придет Царствие Божие приметным образом, и не скажут: „вот, оно здесь“, или: „вот, там“. Ибо вот, Царствие Божие внутри вас есть». Но эти строки Евангелия от Луки были написаны лет через пятьдесят после смерти Иисуса, вероятно, чтобы развеять нарастающие сомнения в том, что предсказанное Иисусом Царствие Божие придет со дня на день. Более достоверное доказательство содержится у Марка в виде самого предсказания: «Истинно говорю вам: есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Царствие Божие, пришедшее в силе». Они сразу поймут, что именно видят: «Солнце померкнет, и луна не даст света своего, и звезды спадут с неба»[753].

Драма приемлема, так как благословенное событие — не что иное, как совмещение идеального царства Бога, ранее существовавшего только на небесах, с несовершенным миром людей. Как сказано в молитве Господу, «да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя и на земле, как на небе».

Этой волей Божьей недостойные будут изгнаны вон и обречены на вечные муки. Здесь Иисус явно не шутит: если твоя нога заставляет тебя спотыкаться, пока ты идешь по пути к спасению, отсеки ее, а «если глаз твой соблазняет тебя, вырви его: лучше тебе с одним глазом войти в Царство Божие, нежели с двумя глазами быть ввержену в геенну огненную, где… огонь не угасает»[754].

Где любовь?

Какими были критерии доступа? Что Иисус подразумевал под праведностью? Если мы прилагаем старания, чтобы восстановить «исторического Иисуса», какие из приписываемых ему нравственных учений действительно принадлежат ему? Ответ, который следует из самых ранних упоминаний его вести, разочарует христиан, убежденных, что Иисус проповедовал о безграничном милосердии Бога.

В Евангелии от Марка слово «любовь» появляется только в одном фрагменте[755]. Отвечая книжнику на вопрос, какая из библейских заповедей важнее всех, называет две: «первая… „возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею“… Вторая… „возлюби ближнего твоего, как самого себя“»[756]. Когда книжник соглашается, что эти заповеди действительно «больше всех всесожжений и жертв», Иисус говорит: «Недалеко ты от Царствия Божия».

Это определенно весть любви. Но любви в каких пределах? Мы уже видели, что в отрывке, на который ссылается Иисус — предписании Еврейской Библии любить своего ближнего — под «ближними» понимаются израильтяне. Иными словами, «ближний» — это сосед и соплеменник. Нет явных причин полагать, что в этом фрагменте самого раннего из евангелий, единственном у Марка, где появляется слово «любовь», слово «ближний» следует толковать более широко.

В сущности, есть причины полагать обратное. В двух евангелиях содержится рассказ о женщине, которая просила Иисуса изгнать беса из ее дочери. К сожалению для просительницы, она была не из Израиля. (В одном евангелии она названа «хананеянкой», в другом — «сирофиникиянкой».) Иисус, узнав об этом, отвечает одной из своих наименее лестных аллегорий: «Не хорошо взять хлеб у детей и бросить псам». Женщина возражает жалобным «но и псы едят крохи, которые падают со стола господ их»[757], после чего Иисус смягчается и бросает ей эти крохи — изгоняет бесов.

Защитники Иисуса могут заявить, что таким пикантным способом он просто привлекает внимание к тому факту, что язычники обретут спасение в вере. И действительно, так этот рассказ представлен у Матфея, где Иисус восклицает: «Велика вера твоя!» Но у Марка, в более раннем изложении того же сюжета, упоминаний о вере нет. По-видимому, женщина снискала благосклонность Иисуса, признав свой низкий статус и роль в метафоре, и когда женщина склоняется перед Иисусом, он отвечает только: «За это слово, пойди; бес вышел из твоей дочери»[758].

Этот Иисус не похож на равнодушного к этнической принадлежности героя современной песенки, которую поют в воскресных школах:

Иисус любит малых деток,

Всех ребятишек мира:

Черных, белых, желтых, красных —

Для Иисуса все прекрасны.

Иисус любит малых деток всего мира.

Защитники традиционных представлений о не различающем цвета Иисусе могли бы указать, что в конце Евангелия от Марка Иисус говорит своим ученикам: «Идите ко всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари. Кто будет веровать и креститься, спасен будет». Но оказывается, этот фрагмент был добавлен спустя долгое время после написания Евангелия от Марка[759]. И кроме того, слово об израильском боге, принесенное миру, не обязательно гарантирует чужеземцам статус израильтян. Второисайя хотел, чтобы народы мира свидетельствовали о величии Яхве и таким образом обрели некое спасение, но для этого им следовало склониться перед Сионом, покориться богу Израиля, а значит, и самому Израилю. В сущности, когда у Марка Иисус говорит: «Не написано ли: „дом Мой домом молитвы наречется для всех народов“?», он ссылается на отрывок, в котором Второисайя говорит о том, как чужеземцев приведут в дом Бога в Израиле, «чтобы служить Ему»[760].

Словом, если судить по тексту Марка, самому раннему и достоверному из четырех евангелий, Иисус, которого мы знаем сегодня, — вовсе не Иисус, который существовал в действительности. Реальный Иисус считал, что надо любить ближнего своего, но не следует путать эти чувства с любовью ко всему человечеству. Он утверждал, что надо любить Бога, но нигде не упоминает, что Бог любит нас. Для тех, кто не покается в грехах и не прислушается к словам Иисуса, вход в Царство Божье будет закрыт. (А как же Иисус, который сказал: «Кто из вас без греха, первый брось на нее камень»?[761] Этот стих не только значится в последнем Евангелии, от Иоанна, но и по-видимому, был добавлен через несколько веков после завершения работы Иоанна.) В тексте Марка нет Нагорной проповеди, нет заповедей блаженства. Иисус не говорит «блаженны кроткие», или «подставь другую щеку», или «возлюби врага своего».

РЕАЛЬНЫЙ ИИСУС СЧИТАЛ, ЧТО НАДО ЛЮБИТЬ БЛИЖНЕГО СВОЕГО, НО НЕ СЛЕДУЕТ ПУТАТЬ ЭТИ ЧУВСТВА С ЛЮБОВЬЮ КО ВСЕМУ ЧЕЛОВЕЧЕСТВУ. ОН УТВЕРЖДАЛ, ЧТО НАДО ЛЮБИТЬ БОГА, НО НИГДЕ НЕ УПОМИНАЕТ, ЧТО БОГ ЛЮБИТ НАС

Евангелие согласно источнику Q

У тех, кому нравится считать, что Иисус говорил и то, и другое, и третье, есть луч надежды. Эта надежда называется «источник Q». В Евангелиях от Матфея и Луки немало общего, их сюжеты относятся к двум категориям: те, которые фигурируют у Марка, и те, которых у Марка нет. Большинство исследователей придерживаются мнения, что авторы Матфея и Луки имели доступ и к Евангелию от Марка, и к какому-то другому источнику, предположительно, подлинному документу, который был назван источником Q. Если источник Q существовал, то наверняка был более ранним, чем тексты Матфея и Луки, а некоторые полагают, что еще более ранним и связанным с «историческим Иисусом» как минимум так же, как с ним связан текст Марка. В источнике Q есть Нагорная проповедь, в которой среди поразительных слов звучат поистине радикальные: «Вы слышали, что сказано: „люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего“. А я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного; ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных»[762].

Это определенно похоже на вселенскую любовь. В конце концов, если любить даже своих врагов, кого же тогда не любить? Но означает ли это, что Иисус говорит в данном случае о врагах-язычниках, о врагах иудеев, в отличие от врагов из числа самих иудеев? Безусловно, отношение Иисуса к язычникам не назовешь милосердным в двух стихах далее, когда, рассуждая о необходимости широкого распространения любви, он замечает: «И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники?»[763] Ссылаясь на этот и другие фрагменты источника Q, исследователь К. М. Таккетт отмечал: «Естественный язык источника Q, по-видимому, подразумевает под „язычниками“ тех, кто находится вне сферы спасения». «Исходное условие, по-видимому, — полная ориентированность на Израиль»[764]. Иными словами, «любовь к своим врагам», подобно «любви к ближнему своему», — рецепт социальной сплоченности израильского общества, а не создания межэтнических уз.

Таккетт, конечно, мог и ошибаться, но в любом случае вопрос остается спорным. В следующей главе мы найдем причины сомневаться в том, что настоящий Иисус действительно произносил фразу «любите своих врагов».

Чтобы увидеть, как Иисус недвусмысленно распространяет требование любви за пределы Израиля, обратимся к Евангелию от Луки. Определив, что принцип «люби ближнего своего» лежит в основе иудейского закона, Иисуса спрашивают: «А кто мой ближний?» Он отвечает рассказом о человеке из Иерусалима, которого избили и бросили на дороге. Священник и левит из Иуды прошли мимо, не оказав помощи, а потом прошел самарянин, сжалился над избитым и позаботился о нем. (Самария входила в состав северного царства Древнего Израиля, но после череды имперских завоеваний иудаизм там не привился, поэтому для жителей Иуды самаряне оставались чужеземцами.) Иисус говорит: «Кто из этих троих, думаешь ты, был ближний попавшемуся разбойникам?» Его слушатель отвечает: «Оказавший ему милость». И слышит от Иисуса: «Иди, и ты поступай так же»[765].

Эта притча о добром самарянине — одна из обязательных составляющих учебного плана воскресных школ по вполне понятным причинам: в ней недвусмысленно говорится о любви, для которой не существует этнических границ. Однако в ранних источниках этой притчи нет: ни в Евангелии от Марка, ни в источнике Q. Значит, маловероятно, что эти слова принадлежали историческому Иисусу, особенно потому, что они противоречат найденному в более ранних источниках — например, моменту, когда Иисус сравнивает чужеземцев с собаками. Притча не согласуется и с другими источниками, если не самыми ранними, то по крайней мере такой же давности, как текст Луки. Например, у Матфея Иисус вскоре после таких слов о самарянах посылает учеников проповедовать слово спасения: «На путь к язычникам не ходите и в город Самарянский не входите; а идите наипаче к погибшим овцам дома Израилева»[766].

«Израилецентрический» характер приближающегося Царства Божьего отражен повсюду в Новом Завете. Вы никогда не задумывались, почему апостолов было двенадцать? У Матфея и Луки Иисус говорит, что как только Царство Божье настанет, каждый ученик будет править одним из двенадцати колен восстановленного Израиля. И поскольку они воссядут вместе с правителем этого царства, предположительно Иисусом или другим помазанником, если не самим Яхве, это указывает на выдающуюся роль Израиля в положении вещей; предполагается, что «Царство Божье» также является «Царством Израиля»[767]. И действительно, в Книге Деяний апостолы спрашивают Иисуса: «Не в сие ли время, Господи, восстановляешь Ты царство Израилю?»[768]

Этот разговор, заведенный после воскресения, вряд ли происходил на самом деле. Смысл в том, что автор Деяний (также автор Евангелия от Луки), наверняка опирался на местные предания о служении Иисуса и рассудил, что апостолы могли бы задать такой вопрос. Более того, Иисус не пользуется возможностью и не поправляет их с нарастающим универсализмом: «Это не об Израиле». Он, похоже, согласен с тем, что близится царство Израиля, и дает пояснение лишь к вопросу о времени: «Не ваше дело знать времена или сроки, которые Отец положил в Своей власти»[769].

В чем же новизна?

Иисуса часто называют радикалом и революционером, а наша попытка составить приблизительное представление об «историческом Иисусе» свидетельствует о том, что во многих отношениях он выглядел традиционно.

В первую очередь он, как утверждал Альберт Швейцер в книге «В поисках исторического Иисуса» (1906), пророк апокалипсиса[770]. А также прямой наследник ранних еврейских апокалиптических пророков, а именно — Второисайи. «Царство Божье» Иисуса хотя и упоминается Матфеем как «Царство Небесное», представляет собой царство, которое во Второсайе ждали прямо на земле. И подобно царству Исайи, в его центре окажется не просто Бог Израиля, а сам Израиль. Э. П. Сандерс, выдающийся знаток раннего христианства, писал: «Надежда Иисуса на царство совпадает с давними, глубоко пустившими корни надеждами в среде евреев, которые продолжали ждать, что Бог искупит свой народ и создаст новое царство, в котором Израиль будет занимать надежное мирное положение, а язычники — служить Богу Израиля. Иисус вынашивал традиционные мысли об Израиле и Боге: Бог избрал весь Израиль и когда-нибудь искупит весь народ»[771].

Ничего нового не было и в заступничестве за бедных и слабых. Библейские пророки делали это как минимум со времен Амоса и Первоисайи, то есть более чем за семь веков до Иисуса. Они сетовали, что угнетение бессильных — один из признаков нарушения Израилем воли Яхве.

Но если в апокалиптических представлениях Иисуса и в его прогрессивной политике не было ничего нового, возможно, какие-то новшества содержатся в том, как он их сочетал. Как мы уже видели, апокалиптические видения — как в Древнем Израиле, так и во всем мире, — обычно содержали смену полюсов: когда-нибудь угнетенные взойдут на верхнюю ступень, а угнетатели окажутся на нижней. Обычно такая перестановка сил происходит на международной арене: целые народы, например израильский, в конце концов возвышаются над долгое время господствовавшими соседскими народами. Но Иисус, по-видимому, представлял себе эту обратную перестановку не только между разными народами, но и в пределах израильского народа. Его знаменитое обещание, что «первые станут последними, а последние первыми», могло подвести итог прогнозам Второисайе на геополитическое будущее, но Иисусу предстояло найти им внутреннее применение, направить на будущее израильского общества. Говоря «удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божье», он подразумевал, что в Судный день бедные израильтяне поднимутся по иерархической лестнице общества. Иисус сочетал прогрессивную политику Первоисайи с апокалиптической инверсией, которая достигает таких высот во Второсайе и оправдывает первое посредством второго[772].

Этот риторический маневр мог оказаться политически удобным. Угнетенных, по-видимому, было немало в кругу Иисуса; их наверняка грело сознание будущего возвышения. Призыв Иисуса мог также обеспечить ему новых последователей не из числа угнетенных. Всякий раз, когда он прибегает к метафоре с верблюдом и игольным ушком, он пытается убедить состоятельных людей распродать имущество и примкнуть к остальным.

Разумеется, мы не можем утверждать, что Иисус был на стороне угнетенных. Эта тема редко всплывает и у Марка, и даже в источнике Q, в Нагорной проповеди, она звучит двусмысленно: у Луки — «блаженны нищие», а у Матфея — «блаженны нищие духом»[773].

Тем не менее эта весть имеет скорее всего политический смысл: подстрекатели часто находят поддержку у низших классов. По крайней мере, это не противоречит множеству фрагментов древнейшего евангелия. И напротив, идея вселенской любви явно противоречит отрывкам из Марка и не относится к категории политически выгодных. Так каким же образом идея вошла в христианскую традицию?

Для ответа на этот вопрос нам необходимо обратиться не только к «историческому Иисусу». Нам надо познать не холмы Галилеи, где проповедовал Иисус, и даже не улицы Иерусалима, где его служение достигло насильственной кульминации. Познать надо крупные города повсюду в Римской империи, по которым движение сторонников Иисуса распространилось в последующие десятилетия. Именно там Иисус, знакомый ныне христианам, обрел форму после того, как умер истинный Иисус. Так Иисус Христос, распятый Мессия, которому вообще не полагалось умирать, родился вновь.

Глава 11. Апостол любви

• Дефицит любви • Павел как топ-менеджер • Любовь, пересекающая границы • Бизнес-модель Павла • Полеты бизнес-классом • Льготы и компенсации • Империя как источник возможностей • Насколько универсален универсализм? • Братьев — да, но врагов?.. • Развитие Бога (продолжение)

Если любовь, как предполагается в предыдущей главе, действительно не была важной темой подлинных высказываний Иисуса, кто отвел ей видное место в христианстве? Многие, но главную роль, вероятно, сыграл апостол Павел.

В современном мире представления Павла о любви известны прежде всего по знаменитому библейскому отрывку, который часто зачитывают на свадьбах: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится…»[774]. Однако этот отрывок из Первого послания к Коринфянам — лишь малая частица трудов Павла, посвященных данному предмету. Если Иисус произносит слово «любовь» всего несколько раз во всем Евангелии от Марка, Павел в одном Послании к Римлянам употребляет его более десяти раз. В одних случаях он говорит о любви Бога к человеку, в других — о потребности человека любить Бога, и примерно в половине случаев — о потребности людей любить друг друга, как он выражается, о «братолюбии»[775]. Павел действительно является автором выразительного распространения братолюбия в Новом Завете, — распространения, не признающего этнических, классовых и даже (несмотря на сам термин) гендерных границ. В предыдущей главе я цитировал его Послание к Галатам: «Нет уже Иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе»[776].

Апостол Павел не входил в число двенадцати апостолов Иисуса[777]. Наоборот: сторонников Иисуса после казни на кресте он, по-видимому, преследовал. Согласно Деяниям апостолов, он «терзал церковь, входя в дом, и, влача мужчин и женщин, отдавал в темницу»[778]. Но собираясь так же расправиться с сирийскими почитателями Иисуса, по пути в Дамаск он претерпел обращение в веру. Его ослепил свет, он услышал голос Иисуса. Взгляды Павла изменились. Он уверовал, что Иисус умер во искупление грехов человечества.

Остаток своей жизни Павел посвятил распространению этой вести, причем проявил редкую добросовестность. Некоторые библеисты считают, что в успехе религиозного движения, со временем названного христианством, Павел сыграл такую же значительную роль, как и сам Иисус. И в большей степени, чем Иисус, Павел нес ответственность за внедрение в эту религию идеи межнациональной братской любви.

Почему именно Павел стал уполномоченным Бога, любовь которого не знает этнических границ? Потому, что он от природы был любящим и терпимым, человеком, без труда способным вызывать у каждого чувство причастности? Едва ли. Даже в его переписке, которая, вероятно, отражает отфильтрованный вариант внутреннего мира Павла, мы видим, как он заявляет, что последователей Иисуса, не согласных с ним по вопросам Благой вести, следует предать «анафеме», то есть именем Бога обречь на вечные муки[779]. Исследователь Джон Гейджер описывал Павла как «склочного проповедника-организатора, яростно нападавшего на других апостолов движения Иисуса и ненавидимого ими»[780].

Нет, истоки учения Павла о межнациональной любви кроются отнюдь не в его доброте и способности любить, хотя, насколько нам известно, за свою жизнь он обрел ее немало. Это учение не проистекает естественным образом из его глубокой веры в Иисуса. Благую весть Павла можно разделить на четыре части: Иисус — долгожданный Мессия, Христос; Мессия умер, в некотором роде расплатившись за грехи человечества; люди, которые верят в это, признают, что Христос ради них совершил акт искупления, обретут вечную жизнь; однако чем быстрее они продемонстрируют эту веру, тем лучше, ибо судный день уже близок.

Возможно, в этой вести и подразумевается любящий Бог, однако она ничего не говорит напрямую о значимости любви людей друг к другу, а тем более о том, как важно распространять эту любовь, невзирая на межнациональные границы. Так откуда же взялось учение, которое теперь считают проповедью «христианской любови»? Оно возникает из взаимодействия амбиций, которые движут Павлом, с социальным окружением. В итоге эту честь следует приписать не только Павлу, но и Римской империи.

Дефицит любви

Столетие после казни на кресте стало для Римской империи периодом упадка. Из деревень и мелких городов люди потоком хлынули в большие города, сталкивались с чуждыми культурами и народами, зачастую справлялись с этим приливом без помощи родичей. Знаток античности Э. Р. Доддс писал о «лишенных корней обитателях больших городов» империи: «Урбанизированный член племени, земледелец, пришедший в город в поисках работы, демобилизованный солдат, рантье, разоренный инфляцией, и отпущенный на волю раб»[781].

Происходящее чем-то напоминало события рубежа XX века в США, когда индустриализация повлекла американцев в шумные города, прочь от разветвленных семейных кланов. В то время, как отмечал социолог Роберт Патнам, неприкаянные горожане прибивались к перспективным социальным организациям — таким, как «Клуб лосей» или Ротари-клуб. Можно предположить, что и в древней Римской империи сложились сопоставимые условия, способствующие росту подобных организаций. И действительно, римские города увидели рост добровольных объединений[782]. Одни представляли собой профессиональные гильдии, другие скорее походили на клубы, третьи — на религиозные культы (в древнем понимании, как группы людей, объединенных поклонением одному и более богам, а не в современном, как сборища эксцентричных маргиналов). Но какой бы ни была форма этих организаций, они зачастую становились тем, что один исследователь назвал «фиктивными семьями» для людей, настоящие семьи которых остались в какой-нибудь далекой деревушке или провинциальном городке[783].

Услуги по замене близких, предлагаемые этими группами, варьировались от материальных, например похорон умерших, до психологических, — так они создавали у людей ощущение, что о них есть кому позаботиться. В обоих случаях раннехристианские церкви соответствовали потребностям времени. И в материальном отношении: церковь, как писал Доддс, «обеспечивала элементарную социальную защиту», заботилась о «вдовах и сиротах, стариках, безработных и немощных; финансировала похороны бедных и ухаживала за больными во времена эпидемий»[784]. И в психологическом: в текстах Павла «братья» — синоним «последователей Иисуса». Церковь была одной большой семьей.

В ТЕКСТАХ АПОСТОЛА ПАВЛА «БРАТЬЯ» — СИНОНИМ «ПОСЛЕДОВАТЕЛЕЙ ИИСУСА». ЦЕРКОВЬ БЫЛА ОДНОЙ БОЛЬШОЙ СЕМЬЕЙ

Значит, в каком-то смысле «братолюбие» Павла было всего лишь продуктом его времени. Христианская церковь предлагала тот же дух родства, в котором нуждались люди и который обеспечивали другие организации. Чаще всего такие организации именовали thiasos — «сотоварищества»; язык братства сам по себе новшеством не был[785]. Тем не менее в ранних христианских текстах «использовался лексикон родственных связей — настолько широко, что это нельзя сравнить с современными социальными организациями», как отмечал один исследователь[786]. В Первом послании к Коринфянам, которое так часто выбирают для свадебных церемоний, Павел упоминает о «братьях» более двадцати раз.

Нетрудно понять, по каким причинам ощущение семьи у ранних христиан превосходило среднестатистическое. Например: они были монотеистами. Если язычники, составлявшие большую часть населения, могли делить свою преданность между несколькими религиозными культами, то христиане поклонялись в одном и только в одном собрании. Отношения с товарищами по собранию были столь же тесными. Но в некотором смысле это лишь запутывает загадку Павловой преданности теме любви. Если братолюбие было таким естественным для монотеистических собраний Римской империи, зачем же тогда Павлу понадобилось тратить столько времени на его проповеди?

Ключ к пониманию того, почему именно Павел стал «апостолом любви» и символом всеобщего братства, — тот факт, что он был не просто преданным последователем Иисуса, но и весьма честолюбивым человеком. Его амбиции носили, по-видимому, исключительно духовный характер, были поставлены на службу вести, которую Павел считал верным путем к спасению. Тем не менее полезно сравнить Павла с современными предпринимателями с более приземленной мотивацией. Павел хотел распространить свой бренд, бренд Иисуса, хотел основать франшизы — собрания последователей Иисуса — в крупных городах всей Римской империи. Как ни странно, эти имперские стремления наполнили проповеди Павла упоминаниями о братской любви, которая могла бы никогда не появиться в них, если бы Павел довольствовался возможностью торговать в единственном семейном магазине.

Павел как топ-менеджер

Каждый желающий основать разветвленную организацию в Древнем мире сталкивался с двумя серьезными проблемами: несовершенством транспортных и информационных технологий. В те дни информация распространялась со скоростью человека, знающего ее, а он, в свою очередь, путешествовал со скоростью животных, которые его везли. После того как Павел, основав одну церковь, отправлялся в далекий город создавать новую, он попадал в другой мир, был не в состоянии часто возвращаться и следить за ходом работ, не мог сбрасывать по электронной почте письма, чтобы подхлестывать глав церкви.

Вынужденный мириться с этим дефицитом технологий, который кажется нам вопиющим, Павел воспользовался единственным средством, имеющимся у него в распоряжении: посланиями. Он отправлял письма далеким собраниям в попытке держать их в курсе его общей миссии. Результаты дошли до нас в виде новозаветных посланий Павла (по крайней мере, семь из тринадцати большинство библеистов считают подлинными). Эти послания — не просто вдохновляющие духовные размышления: они также представляют собой инструменты для решения административных проблем.

Возьмем знаменитую оду любви из Первого послания к Коринфянам. Это письмо написано в ответ на кризис. С тех пор как Павел покинул Коринф, в тамошней церкви произошел раскол и у Павла появились соперники, жаждущие власти. В начале послания апостол сетует на то, что некоторые члены собрания говорят: «Я Павлов», а другие — «я Кифин»[787].

Есть и вторая проблема, возможно, связанная с остальными. Многие в церкви — «энтузиасты» или «фанатики», как называют их некоторые исследователи — были убеждены, что имеют прямой доступ к божественному знанию и близки к духовному совершенству. Некоторые считали, что не нуждаются в руководстве церкви в вопросах нравственности. Находились и те, кто демонстрировал свою духовную одаренность, начиная «говорить языками» во время богослужений, что могло раздражать менее притязательных верующих, а в больших дозах — сорвать службу. Как выразился Гюнтер Борнкам, «отличительной особенностью „энтузиастов“ было то, что они решительно отвергали какие бы то ни было обязательства по отношению к остальным»[788].

Иначе говоря, им недоставало братолюбия. Поэтому Павел уделяет особое внимание этому вопросу в 1 Кор, особенно в главе 13 («главе любви», той самой, которую читают во время свадебных церемоний). В таком контексте язык данной главы приобретает совершенно новый смысловой оттенок. Имея в виду нарушение богослужений теми, кто начинал «говорить языками», Павел пишет: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая, или кимвал звучащий». А утверждая, что «любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует», он отчитывает коринфян, пользующихся своими талантами — будь то говорение языками, дар пророчества или даже великодушие — напоказ, ради соперничества.

Павел не доходит до того, что запрещает говорение языками. Однако он подчеркивает, что обращение к братьям на языке, которого они не могут понять, — это не акт любви, в то время как разумная речь — это «людям в назидание, увещание и утешение». В соответствии с этими словами он дает ряд рекомендаций. Никому не следует говорить языками, если рядом нет кого-нибудь, кто мог бы служить переводчиком, и даже в этом случае говорящие должны быть немногочисленными и придерживающимися порядка: «Если кто говорит на незнакомом языке, говорите двое, или много трое, и то порознь». С другой стороны, в пророчествовании нет ничего плохого, так как оно понятно и может послужить окружающим. (Но разве не могли люди воспользоваться своим пророческим даром, чтобы поставить под сомнение власть Павла? Не беспокойтесь, Павел и это предусмотрел: «Если кто почитает себя пророком или духовным, тот да разумеет, что я пишу вам, ибо это заповеди Господни. А кто не разумеет, пусть не разумеет».[789])

Красота «братолюбия» не просто должна была сплотить христианские собрания. Обращение к знакомым чувствам позволяло Павлу утвердить свою власть за счет соперников. Разве основание семьи коринфских христиан — их заслуга? Он объясняет коринфянам, что пишет «вразумляя вас, как возлюбленных детей моих… ибо я родил вас во Христе Иисусе благовествованием. Посему умоляю вас: подражайте мне»[790].

Если бы Павел остался среди коринфян, он мог бы одним своим присутствием обеспечить единство собрания и ему не понадобилось бы проповедовать о потребности всех братьев быть единым «телом Христовым»[791]. Но поскольку Павел считал своим долгом идти дальше и основывать церкви по всей империи, ему приходилось насаждать братолюбие как регулирующую ценность и усердно взращивать его. В случае 1 Кор 13 результатом стало одно из прекраснейших литературных произведений западной цивилизации — разве что, пожалуй, более прекрасное вне контекста, чем в нем.

Любовь, пересекающая границы

Таким образом, с точки зрения честолюбивого раннехристианского проповедника, учение о братской любви имело как минимум два преимущества. Во-первых, братские узы придали притягательность церквам и обеспечили семейным теплом тех, кому его недоставало в период урбанизации и переселений. Как пишет Илейн Пейджелс, «с самого начала тем, что привлекало посторонних в христианские собрания… было наличие группы, которую объединяющая духовная сила превращала в большую семью»[792]. (Несомненно, Павел хотел, чтобы его церкви выглядели притягательно. В 1 Кор он спрашивает: «Если вся церковь сойдется вместе и все станут говорить незнакомыми языками, и войдут к вам незнающие или неверующие, — то не скажут ли, что вы беснуетесь?»)[793]. Во-вторых, учение о братской любви стало формой дистанционного управления, инструментом, которым Павел мог пользоваться издалека, добиваясь сплоченности собрания.

Строго говоря, этот акцент на братских чувствах не всегда подразумевал акцент на межнациональном братстве. Насколько нам известно, некоторые из этих ранних собраний не были этнически разнообразными, поэтому для сплочения отдельных церквей не требовалось преодолевать этнические границы. Так откуда же взялась эта подразумеваемая в христианстве братская любовь?

Отчасти ответ в следующем: выход за этнические рамки был встроен в представления Павла о возложенной на него божественной миссии. Ему предстояло стать апостолом язычников, предстояло нести спасительную благодать еврейского мессии, Иисуса Христа, за пределами еврейского мира. У истоков своих стремлений Павел переходит мост, переправой через который он известен, и произносит, что нет уже «ни иудея, ни грека», ибо все они вправе рассчитывать на спасение Божье.

Ставя на одну доску еврея и грека, Павел в каком-то смысле помещает прагматизм выше духовного начала. По мнению самого Павла, духовная основа его миссии среди язычников содержится в пророческих текстах, особенно в апокалиптических ожиданиях Второисайи, которому представлялся грядущий мессия и долгожданный всплеск почитания Яхве во всем мире. И как мы видели в главе 7, эти отрывки вовсе не были одой этническому эгалитаризму. Идея заключалась в том, что языческие народы смиренно примут власть израильского бога, а значит, и власть Израиля. Бог обещает израильтянам, что после спасения и египтяне, и ефиопляне «к тебе перейдут, и будут твоими; они последуют за тобою, в цепях придут, и повергнутся пред тобою, и будут умолять тебя». Мало того, «преклонится всякое колено, будет клясться всякий язык». Так «Господом будет оправдано и прославлено все племя Израилево»[794].

Конечно, христиане предпочитают оглядываться назад и указывать на менее националистические отрывки Второисайи — такие, как обещание Яхве принести спасение «до концов земли», в котором Израиль в итоге сыграет роль бескорыстного просветителя, «света народов»[795]. Но сам Павел не заостряет внимание на этих отрывках. Объясняя суть своей миссии среди язычников в Послании к Римлянам, он ссылается на стих о том, что преклонится всякое колено и будет клясться всякий язык, но ни словом не упоминает про свет народов. Он объявляет, что его работа — помочь «в покорении язычников». Наряду с апокалиптическими пророками прошлого он, по-видимому, считает, что суть этих действий — в том, чтобы мир подчинился израильскому мессии; Иисус, объясняет Павел, цитируя Первоисайю, «восстанет владеть народами»[796]. По-видимому, Павел соглашается с тем, что этническая принадлежность и родословная способны гарантировать божественную милость и даже спасение тем, кто в противном случае не заслуживал бы их; хотя многие иудеи не видят, что Иисус — Мессия, «в отношении к избранию, возлюбленные Божии ради отцев»[797].

Но эти и другие теоретические выкладки мало что значат по сравнению с имеющимися фактами. Воздействие любых следов характерных для Писания намеков на превосходство иудеев над язычниками, перенесенные Павлом в его тексты, было ослаблено с помощью ключевого стратегического решения, которое он принял ранее.

Бизнес-модель Павла

Существовали и другие иудейские последователи Иисуса, которые, подобно Павлу, стремились нести Благую весть язычникам. Однако многие из них настаивали на том, что язычники, дабы иметь право на спасительную милость Иисуса, должны исполнять еврейский закон, Тору, то есть строго придерживаться определенных правил в питании, и главное — пройти обряд обрезания. До изобретения современной анестезии требование, чтобы взрослые мужчины переносили операцию на пенисе, чтобы получить право исповедовать какую-либо веру, неизбежно попадало в категорию «антистимулов».

Павел уловил значение этого и других подобных препятствий. Специально для язычников он отменил большую часть еврейских пищевых запретов и правил, а также отдельно рассмотрел требование обрезания: «Во Христе Иисусе не имеет силы ни обрезание, ни необрезание, но вера, действующая любовью». Павел так настойчиво стремится снести барьер обрезания, что во время споров по этому вопросу с другими последователями Иисуса ему порой изменяет братолюбие. В Послании к Галатам он выражает пожелание, чтобы те, кто проповедовал обязательное обрезание, «удалены были»![798] (Некоторые специалисты утверждают, что «удалены» — это эвфемизм, попытка передать смысл греческого выражения, означающего более радикальное хирургическое вмешательство. Альтернативный перевод — «целиком себе отрежут!»[799])

Стратегическая мудрость Павла не вызывает сомнений. Многие религии тех времен, в том числе некоторые «мистерии», были открыты людям различной этнической принадлежности. Но на пути к членству в них неизменно находились препятствия, в том числе финансовые — например, вступительные взносы, введенные священниками[800]. Христианские церкви сохраняли конкурентоспособность, отказавшись от подобных финансовых барьеров, и Павел поддерживал ее, зорко наблюдая за тем, чтобы вместо прежних барьеров не появлялись новые.

Это решение добиться свободы привлечения новых верующих, не стесненной еврейским законом, не только смягчило характер Послания Павла к Римлянам с его идеей миссии как средства подчинения язычников израильскому мессии. Оно навлекло на Павла обвинения в «отрицании» Торы. Однако это «отрицание» предназначалось для того, чтобы завербовать язычников в ряды последователей Иисуса. В действительности Павел считал себя добропорядочным, «торапослушным» евреем, но, в отличие от большинства других евреев, был убежден, что их мессия уже явился. (Ни в одном из своих посланий Павел не употребляет слово «христианский».[801])

Независимо от того, считал Павел себя отделенным от иудаизма или нет, он не мог допустить, чтобы прервалась связь иудаизма с движением приверженцев Иисуса, потому что ему требовалась инфраструктура иудейского поклонения. Согласно Книге Деяний, когда Павел приходил в какой-нибудь крупный город и приступал к обращению людей в свою веру, иногда он начинал эту процедуру с проповедований в местной синагоге. Согласно Деяниям, в числе наиболее влиятельных братьев по вере, завербованных Павлом одними из первых, были евреи. Поэтому несмотря на то что практические соображения отдалили движение последователей Иисуса, по версии Павла, от иудейской обрядности, они способствовали продолжению контактов с иудейским миром. И хотя некоторые евреи из числа последователей Иисуса остались недовольны учением Павла (не говоря уже о евреях, не относящихся к последователям Иисуса), он продолжал строить дружественные отношения, стремясь и впредь действовать с размахом.

НЕЗАВИСИМО ОТ ТОГО, СЧИТАЛ ПАВЕЛ СЕБЯ ОТДЕЛЕННЫМ ОТ ИУДАИЗМА ИЛИ НЕТ, ОН НЕ МОГ ДОПУСТИТЬ, ЧТОБЫ ПРЕРВАЛАСЬ СВЯЗЬ ИУДАИЗМА С ДВИЖЕНИЕМ ПРИВЕРЖЕНЦЕВ ИИСУСА

Словом, мост, наведенный Павлом к языческому миру, в конце концов вызвал отчуждение множества иудеев и, возможно, даже отчуждение Павла от них, но сжечь этот мост он не мог себе позволить. Поэтому межнациональный симбиоз постоянно присутствовал в текстах Павла и придавал им окраску. Так в Писание вошла фраза «ни Иудея, ни грека» с ее стойкими коннотациями этнического эгалитаризма.

Бизнес-модели Павла были присущи качества, еще эффективнее подталкивающие к межнациональным узам. Чтобы рассмотреть их, начнем со сделанного выше упоминания о «влиятельных новообращенных» из числа евреев. Временно забудем о том, что некоторые из них были иудеями и сосредоточим внимание на «влиянии» новообращенных — иудейских, языческих, каких угодно. Кто в Римской империи мог считаться «влиятельным» человеком? Каким образом можно было приобщить его к вере? Чего просить? Что обещать взамен? Какими бы приземленными и даже макиавеллиевскими ни выглядели эти вопросы, ответы на них покажут, насколько глубоко идея межнациональной гармонии коренилась в логистике миссии Павла и насколько его окружение благоприятствовало успеху этой миссии. При этом станет ясно, почему он проповедовал не просто межнациональную терпимость или даже доброе отношение, а именно братство и любовь.

Полеты бизнес-классом

Как теперь, так и в древние времена обязательное условие для открытия франшизы — поиск людей, которые будут ею управлять. Это под силу не каждому. Христианство известно тем, что в его собрания с распростертыми объятиями принимают бедных и бесправных, но для того, чтобы управлять этими собраниями, Павлу требовались люди, занимающие более высокое положение в обществе. Прежде всего, эти люди должны были предоставлять место для собраний. Историки говорят о ранних «церквах» в разных крупных городах, однако на самом деле зданий, специально отведенных для христианского поклонения, в них не было. Поначалу инфраструктуру церкви заменяли арендованные дома и залы собраний. Судя по Книге Деяний, основание Павлом христианских собраний во многом зависело, как выразился Уэйн Микс, от «покровительства властей и зажиточных домовладельцев»[802].

В Книге Деяний есть показательный эпизод времен служения Павла в Филиппах, городе в римской колонии Македонии. Апостол и его спутники начали с того, что завели разговор с женщинами, собравшимися у реки за городскими воротами. В Деяниях сообщается, что «одна женщина из города Фиатир, именем Лидия, торговавшая багряницею, чтущая Бога [то есть иудейка], слушала; и Господь отверз сердце ее внимать тому, что говорил Павел»[803]. Лидия, первая известная по имени европейка, принявшая религию, которую позднее назовут христианством, начала служение церкви, обратив в веру своих «домашних», то есть почти наверняка не только свою семью, но и слуг, и, возможно, рабов[804]. На этом ее служение не закончилось. Автор Деяний пишет: «Когда же крестилась она и домашние ее, то просила нас, говоря: если вы признали меня верною Господу, то войдите в дом мой и живите у меня. И убедила нас». А затем, по-видимому, постояльцы убедили ее, и дом Лидии стал местом христианских собраний[805].

Для того чтобы находить людей, подобных Лидии, Павлу приходилось вращаться в кругах, считающихся по меркам того времени элитными. «Багряница», которой торговала Лидия, — это дорогостоящая ткань, окрашенная редким красителем. Ее покупателями были богатые люди, у нее имелись средства, чтобы переселиться в Македонию с родины, Малой Азии. Словом, Лидия — древний аналог человека, который в настоящее время летает через Атлантический и Тихий океаны бизнес-классом.

С точки зрения Павла, преимущества проповедования представителям бизнес-класса исчерпывались не только тем, что у этих людей имелись средства и другие ресурсы. Не последнюю роль играла и сама возможность этих людей «летать» — то есть их перемещения. Если судить по Деяниям, многие раннехристианские соратники Павла были, подобно ему, странниками[806]. Как отмечал Микс, «большей частью миссию» основания и поддержания деятельности христианских собраний «осуществляли люди, путешествовавшие по другим причинам»[807].

Эти перемещения могли приносить как минимум двойную пользу. Во-первых, во времена, когда еще не существовало общественной почтовой службы, они могли возить послания далеким церквам[808]. Во-вторых, они даже могли основывать далекие собрания.

Возьмем, например, супругов Акилу и Прискиллу. Согласно Деяниям, когда Павел отправился из Афин в Коринф и познакомился с ними, супруги направлялись в Коринф из Рима. С Павлом их объединял род деятельности. «По одинаковости ремесла, — сообщают Деяния, — остался у них и работал». Затем Акила и Прискилла вошли в число самых ценных миссионеров Павла, направились в Ефес и основали церковь у себя дома[809].

Этим общим ремеслом супругов и Павла было, в зависимости от толкования греческого слова, либо делание палаток, либо изготовление изделий из кожи. Любое из них давало Павлу возможность общаться с торговцами, но особенно для этой цели подходило делание палаток. В те дни палатки нужны были не только для отдыха и развлечений. Палатками состоятельные путешественники пользовались, чтобы не останавливаться на постоялых дворах, кишащих паразитами, рассадниках порока[810]. Словом, палатки были обычной экипировкой тех, кто «летал бизнес-классом». Собственно, сами палатки и были в каком-то смысле бизнес-классом. Изготавливая и продавая их, Павел общался именно с теми людьми, связи с которыми ему требовались.

Эти люди, подобно нынешним, летающим бизнес-классом, были космополитами. Они имели различную этническую принадлежность, общались с представителями разных народов, финансовые интересы предписывали им быть терпимыми к этническим различиям и распространять дружелюбие независимо от межэтнических границ. Эти космополитичные ценности были встроены в логику торговых связей на больших расстояниях, в многонациональной Римской империи, точно так же, как они встроены в логику международной торговли в эпоху глобализации. Когда экономика втягивает представителей разных этнических групп и культур в отношения с ненулевой суммой, результатом чаще всего оказывается межэтническая и межкультурная толерантность. В этом смысле нетривиальную часть работы Павла выполнили за него тенденции эпохи.

Тем не менее есть разница между межэтнической терпимостью и даже дружественными отношениями, и межэтническим братством. Чтобы полностью объяснить раннехристианский акцент на братскую любовь, необходимо подробнее изучить бизнес-модель Павла.

Льготы и компенсации

Открывая какую-либо франшизу — «Макдоналдс», «Пицца Хат», — люди делают это потому, что ожидают получения выгоды. А что получали люди взамен, когда превращали свои дома в христианские «франшизы»? В некоторых случаях, несомненно, речь шла в основном о преимуществах Благой вести; вероятно, Лидию порадовали учения Павла, а какие дополнительные льготы принесло ей размещение церкви у себя на дому — социальные, экономические, какие-либо еще, — мы никогда не узнаем. Но франчайзинг развивался, церковь охватывала все больше крупных городов, и это приносило больше выгоды главам церкви.

Прежде всего — приличное и надежное жилье. Для привалов в дороге годились и палатки, но в большом городе желателен комфорт, особенно если приехал туда по делу и планируешь задержаться на некоторое время. В посланиях Павла к христианским собраниям часто содержатся просьбы приютить странствующих глав церкви[811]. Подобные привилегии, как пишет один исследователь, постепенно «распространялись на всех верующих, проявляющих доверие даже к совершенно незнакомым людям». Произошло нечто вроде революции, поскольку «безопасность и гостеприимство в путешествиях традиционно было привилегией власть имущих»[812]. В Римской империи совершать далекие путешествия было проще, чем в любой предшествующий период истории, и христианство воспользовалось этим фактом. Помимо всего прочего, оно стало аналогом сети отелей Holiday Inn.

Но по меньшей мере с одной существенной разницей. Владелец Holiday Inn не приглашает постояльцев к себе в дом. Кроме того, сведения о номерах их кредиток сохраняются на случай, если эти постояльцы окажутся непорядочными. В древности людям, пускавшим в дом незнакомых странников, приходилось идти на гораздо больший риск. Но эти люди обычно соглашались, если верили, что постоялец не просто гость, а духовный родственник, «брат».

Когда путешественник прибывал в крупный город Римской империи, перед ним вставала проблема: ему требовалось сориентироваться и раздобыть информацию, а Интернет еще не изобрели. Источником сведений становились люди. Но где найти людей, готовых обеспечить тебя ценными сведениями, поводить по городу, помочь наладить контакт с коллегами или возможными клиентами? Разве что в собрании, полном «братьев», где все они охотно придут на выручку тому, кого считают «своим». Павел писал римлянам: «Представляю вам Фиву, сестру нашу, диакониссу церкви Кенхрейской: примите ее для Господа, как прилично святым, и помогите ей, в чем она будет иметь нужду у вас»[813].

Кенхреи — морской порт близ Коринфа. Павел просит римлян распространить родственную любовь на гречанку, причем делает это в процессе объединения своей всеимперской организации. Как отмечал Уэйн Маккреди, раннехристианский язык родственной близости не только «подчеркивал внутреннюю сплоченность, которая отличала собрания первых христиан», но и «применялся как всеобщий принцип, превосходящий местные и географические различия, объединявший многочисленные общины в коллектив, единое целое»[814]. Интернациональная церковь Павла строилась на существующих космополитичных ценностях межэтнической терпимости и дружелюбия, но предлагая международные сетевые услуги состоятельным людям, она выходила за рамки этих ценностей; межэтническая любовь определенного рода была ядром, на котором держалась вся система.

Возможно, попытки объяснить развитие религии, особенно религии любви, грубыми коммерческими терминами, выглядят цинично, низводят религию до уровня сетевой сервисной организации. Но в религиозном мире такие практические функции играют некую роль во власти даже в наше время. Мормонская церковь, темпы роста которой сопоставимы с раннехристианскими[815], служит гладким руслом для коммерческих контактов. В Древнем мире религиозные узы играли более значительную роль в торговле. В сущности, древнегреческие и древнеримские объединения, профессиональные по сути, — например ассоциации кораблестроителей, ремесленников и т. п., — никогда не были сугубо светскими. Как писал С. Г. Уилсон, «элемент религиозной преданности» был «повсеместной чертой древних объединений, как и древней жизни в целом»[816]. Доверие при совершении сделок, на котором строится бизнес, — доверие, которое сегодня зачастую опирается на замысловатые законы и их надежное исполнение, — в древние времена было подкреплено отчасти законами, но большей частью — верой в честность конкретных людей. А прочным фундаментом для такой веры служила религиозная общность.

Империя как источник возможностей

Приведенные в этой главе практические причины акцента, который Павел делал на любви, в чем-то спекулятивны. Мы слишком мало знаем о ранней истории церкви, чтобы с непоколебимой уверенностью объяснить ее рост. Однако мы можем достаточно уверенно заявить, что достижения Павла — в некотором роде сочетание благоприятных условий и умения эффективно пользоваться ими.

Помимо всего прочего, Римская империя была источником огромных коммерческих возможностей. Соединив некогда удаленные города дорогами с твердым покрытием, подчинив их единому своду законов, она открыла для амбициозных купцов новые горизонты, и во времена Павла купцы уже поняли, что это означает. Вот что сделало колоссальные церковные планы Павла осуществимыми: не только обширность римских территорий, но и тот факт, что на них уже возникли торговые течения, которыми он смог воспользоваться. Павел увидел беспрецедентную возможность для предприимчивой натуры: построить религиозную организацию имперских масштабов.

Но должно быть, с этой целью были связаны некие испытания, потому что Римская империя к тому времени просуществовала почти столетие, а никто не добился ничего подобного. Да, другие религии процветали, особенно мистические греческие и римские, но им недоставало централизованного руководства и единого учения. Дионисийские культы распространялись от города к городу (как и следовало ожидать от религии, значительное место в которой занимало потребление вина), но как отмечал один исследователь, «однажды созданные, местные культы оставались преимущественно автономными и в каждом городе могли приобретать свою форму»[817]. По-видимому, того, кто поставил перед собой цель основать собрания во многих городах и поддерживать связь между ними, ждали нешуточные испытания.

Мы никогда не узнаем наверняка секрет Павла, но некоторые возможные элементы его успеха я уже указал. Во-первых, он пользовался информационными технологиями того времени, письмами, которые доставляли в руки адресатам, и с беспримерной изобретательностью удерживал далекие собрания от распада и скверны. Для того и была поднята тема родственной любви. Во-вторых, он распространил ощущение братства за пределы местных собраний и отдельных народов. Это способствовало радушному приему, который оказывали странствующим главам церкви, а со временем — и христианам в более широком смысле. В этом и других отношениях братская любовь помогала следить, чтобы церкви оставались объединенными — в большей мере, чем городские общины других религий, причем достаточно сплоченными, чтобы выдержать долгий и трудный путь.

Общий принцип здесь заключается в следующем: тот, кто хочет основать обширную организацию в многонациональном государстве, таком, как Римская империя, должен помнить об этнической инклюзивности, иначе ценные ресурсы останутся неиспользованными, а потенциальные сторонники организации — непричастными к ней. Синагоги, рассеянные по всей Римской империи, — один из примеров таких ценных ресурсов. Христианская церковь в Риме — еще один пример. Основателем римской церкви был не Павел, между ее христианами и христианами в Греции и Малой Азии, которых опекал Павел, имелись разногласия в вероучении. Павел мог, если бы захотел, привлечь внимание к этим различиям и способствовать расколу. Однако он стремился использовать ресурсы Римской церкви, готовясь к миссиям в Испании и других местах — этим и объясняется теплота его послания к римлянам: «Всем находящимся в Риме возлюбленным Божиим… благодарю Бога моего чрез Иисуса Христа за всех вас… непрестанно вспоминаю о вас, всегда прося в молитвах моих… весьма желаю увидеть вас»[818]. На редкость интимный тон, и это при том, что почти все люди, о которых вел речь Павел, были ему не знакомы! Вот пример простого применения раннехристианской формулы успеха.

Насколько универсален универсализм?

Возможно, с трудом верится в то, что учение об истинной, чистой, безграничной любви могло возникнуть из стратегических императивов предпринимательства, пусть даже в области религии. И это действительно маловероятно. Если что и возникло вместе с ранним христианством, то отнюдь не бог универсалистской любви в строгом смысле слова. Напомним, что сущностью призыва ранней церкви была «братская любовь» — одна из форм «родственной любви». А родственная любовь по определению разборчива: она направлена внутрь, а не вовне, предназначена не для каждого, а для родных.

Любовь такого рода обычно проповедует Павел, — любовь, направленную в первую очередь на других христиан. «Будьте братолюбивы друг ко другу с нежностью», — наставляет он римлян. «Любовью служите друг другу», — убеждает галатов. Он напоминает фессалоникийцам, что они «сами научены Богом любить друг друга; ибо вы так и поступаете со всеми братиями по всей Македонии. Умоляем же вас, братия, более преуспевать»[819].

Это не значит, что в проповедях Павла не предлагается оснований для истинно универсалистской любви. Он часто призывает христиан распространять великодушие и гостеприимство на необращенных, иногда заходит еще дальше. Так, он говорит фессалоникийцам: «Вас Господь да исполнит и преисполнит любовью друг ко другу и ко всем». Тем не менее не в его правилах ставить христиан и нехристиан точно на одну доску. Галатам он пишет: «Будем делать добро всем, а наипаче своим по вере»[820].

Павел балансирует на тонкой грани: периодически призывая «любить» нехристиан, но считая, что эта любовь должна быть менее эффективным стимулом к великодушию, нежели «братская любовь», к которой он неустанно призывает в среде христиан. Как ни парадоксально, но это балансирование — ключ к первым успехам христианства.

С одной стороны, христианство снискало славу, распространив свое великодушие на нехристиан. Некоторые из них присоединились к церкви, другие, несомненно, остались высокого мнения о ней, а на наблюдателей произвело впечатление сочувствие церкви к обездоленным.

Но христианство не могло до бесконечности распространять свое великодушие на нехристиан. Ведь церкви как организации требовался рост, а основной приманкой в христианстве служили блага, которые оно обещало своей обширной семье, в том числе материальную помощь в трудные времена. Если бы каждый мог пользоваться этими благами, не обращаясь в христианство, сколько народу приняло бы его? И потом, разве может небольшая группа позволить себе бесконечно помогать всем, кто в этом нуждается, если те, кто пользуется такой помощью, никогда не принесут ничего взамен? Залог развития христианства — благосклонность к посторонним, но не бесконечная благосклонность; разумеется, если эти чужаки становятся своими, им положено не только получать, но и отдавать.

ЗАЛОГ РАЗВИТИЯ ХРИСТИАНСТВА — БЛАГОСКЛОННОСТЬ К ПОСТОРОННИМ, НО НЕ БЕСКОНЕЧНАЯ БЛАГОСКЛОННОСТЬ; РАЗУМЕЕТСЯ, ЕСЛИ ЭТИ ЧУЖАКИ СТАНОВЯТСЯ СВОИМИ, ИМ ПОЛОЖЕНО НЕ ТОЛЬКО ПОЛУЧАТЬ, НО И ОТДАВАТЬ

Эта разборчивость христианской любви более чем через столетие после Павла нашла отражение в словах христианского теолога Тертуллиана: «Что отличает нас в глазах наших врагов, так это наша любовь и милосердие: „Только посмотрите, — говорят они, — смотрите, как они любят друг друга!“»[821] Друг друга, а не всех подряд.

Та же разборчивость отражена в известном высказывании Иисуса в Евангелии от Матфея. Иисус объясняет своим последователям, что даже к самым жалким и ничтожным они должны относиться, как к самому Иисусу, чтобы в Судный день он мог сказать им: «Алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне». Эти слова могли бы показаться призывом к безграничному состраданию, если бы за ними не следовало уточнение, на которое редко обращают внимание. После того как последователи Иисуса озадаченно спрашивают: «Когда мы видели Тебя больным, или в темнице, и пришли к Тебе?» Иисус отвечает: «Истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших [иногда переводится как „членам моей семьи“], то сделали Мне»[822]. Братьям? Членам семьи? В раннем христианстве этими выражениями пользовались для обозначения других христиан.

Конечно, если Павел одним из первых пользовался этим лексиконом, тогда, возможно, такие выражения, как «братья», имели другие, более универсалистские, коннотации во времена Иисуса. Но Евангелие от Матфея было написано уже после Павла, так что его язык следует толковать именно в таком свете. А это значит, что приведенный отрывок настолько согласуется с применяемой Павлом в качестве инструмента идеей братской любви, что остается лишь предположить: может, Иисус и не говорил этих слов, может, их вложили ему в уста, чтобы оправдать стратегию, которая ко временам написания Евангелия от Матфея уже доказала свою ценность. (Этих слов нет в самом раннем из евангелий, от Марка, или в раннем, гипотетически восстановленном источнике Q, — только у Матфея.)

Хотя принадлежность к одной из церквей Павла позволяла радоваться братской любви, она еще не гарантировала пожизненность этой привилегии. Став братом, каждый становился предметом пристального внимания, и чрезмерное потакание своим слабостям могло стать причиной отторжения. В том же Первом послании к Коринфянам, где фигурирует знаменитая ода Павла к любви, содержится следующий отрывок: «Я писал вам не сообщаться с тем, кто, называясь братом, остается блудником, или лихоимцем, или идолослужителем, или злоречивым, или пьяницею, или хищником; с таким даже и не есть вместе… извергните развращенного из среды вас»[823]. В церкви Павла действовали широкие критерии для приема в число братьев, но и строгие основания для исключения из таковых.

Эта политика членства помогает объяснить, каким образом христианство могло позволить себе принимать представителей всех классов общества, в том числе неимущих. Пока они не злоупотребляли чужой щедростью и не предавались пороку, они могли считаться полезными. В сущности, христианские церкви становились инструментами социальной мобильности, давая образование целеустремленным ученикам. Один христианин II века отмечал: «Не только богатые среди нас проявляют интерес к нашей философии, но и бедные получают наставления даром… Мы принимаем всех, кто имеет желание слушать»[824].

Формула отличается четкостью: обращайся ко всем, держись за честных и усердных. Но подтекст этой формулы — недопущение, чтобы «всеобщая любовь» стала поистине «универсалистской». За пределы христианского братства ее распространяли осторожно и с оговорками; во всей полноте любви отказывали тем, кто не присоединялся к братству, и тем, кто присоединился, но не отрабатывал членство. Результатом должна была стать органически сплоченная церковь. Как высказывается Павел, «мы многие составляем одно тело во Христе, а порознь один для другого члены»[825].

Смысл предписания Еврейской Библии любить ближнего как себя самого всегда зависел от определения «ближнего». Павел изменил его, но не придал ему всеохватности. «Ближний» — это не просто любой «иудей или грек». Как писал Питер Браун о Римской империи III века, «учение церкви объяснило христианину, кто не является ему ближним: ближний христианина не обязательно его родственник, не сосед по району, не соотечественник и не земляк; ближний христианина — его собрат-христианин»[826].

Братьев — да, но врагов?.

Есть одна разновидность христианской любви, которая не укладывается в эту формулу и не может объясняться с точки зрения уз, существующих внутри собрания или между собраниями. В двух евангелиях Иисус говорит: «Любите врагов ваших»[827]. Какова практическая логика, подкрепляющая такой вид любви? И если за ней стоит практическая логика, почему ее не чувствовал Павел, никогда не произносивший подобных слов?

На самом деле Павел, который действительно не призывал любить врагов, довольно близко подошел к этому призыву. Настолько близко, что можно предположить: он не только чувствовал подкрепляющую его логику, но и, возможно, сам ввел эту идею в христианскую литературу. Вероятно, только потом ее приписали Иисусу, хоть и в более полной и насыщенной форме.

Как мы уже видели, предписание «любить своих врагов» появляется в Евангелиях от Матфея и от Луки. В версии Матфея Иисус говорит: «Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас». В Послании к Римлянам, написанном за десять с лишним лет до евангелий от Матфея и Луки, Павел призывает: «Благословляйте гонителей ваших; благословляйте, а не проклинайте». И хотя Павел не призывает любить врагов, он добавляет: «Если враг твой голоден, накорми его; если жаждет, напой его». В том же фрагменте Павел говорит: «Никому не воздавайте злом за зло… не мстите за себя». Подобно этому Иисус, прежде чем посоветовать людям любить своих врагов, заявляет: «Не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую»[828].

Неудивительно, что Павел придерживается того же набора идей, что и Иисус, будучи его ревностным приверженцем. Но если Павел повторяет слова Иисуса, почему он не подкрепляет их указанием авторства? Ведь он обращается к последователям Иисуса. Почему не повторяет самое выразительное и эффектное высказывание Иисуса по этому вопросу — «любите врагов ваших»?

Можно допустить, что Павел просто не слишком хорошо знаком с изречениями Иисуса, но это маловероятно. По словам самого Павла, он провел две недели в Иерусалиме, где виделся с апостолом Петром, а также с братом Иисуса, Иаковом[829]. Если уж на то пошло, Павел слишком долго вращался в кругах, где из уст в уста передавали слова Иисуса. Наверняка он мог услышать одно из самых поразительных высказываний — конечно, если эти слова действительно произнес Иисус.

Тот же вопрос вызывает учение о братской любви. К тому времени, когда в Евангелии от Иоанна Иисус объявляет своим последователям: «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга»[830], заповедь уже не нова; Павел начал распространять тот же призыв среди последователей Иисуса еще за несколько десятилетий до того. Подобно этому, раньше, чем три других евангелия рассказали, как Иисус повелел народу исполнять иудейский закон и любить ближнего как самого себя, Павел объяснял галатам, что «весь закон в одном слове заключается: „люби ближнего твоего, как самого себя“». Павел и в этом случае не упоминает, что Иисус говорил то же самое[831].

Мы уже видели практическую ценность братской любви и как могло случиться, что на это наставление Павла вдохновил не Иисус. А как же быть с «любовью к врагу»? Если Иисус не говорил этих слов, откуда же тогда Павел позаимствовал саму идею?

Возможно, увидел благодаря фактам, усмотрел мудрость в пассивной стойкости перед лицом вражды. Павел был представителем религиозного меньшинства, вызывавшего у многих недовольство, и если бы оно не сдерживалось, несмотря на провокации, то могло подвергнуться гонениям вплоть до истребления[832]. В этом смысле положение Павла заметно отличалось от положения Филона, еще одного приверженца вызывающей сомнение веры в Римской империи I века. Филон, как мы уже видели, адаптировался, призывая других евреев не злить языческое большинство и отыскивая в иудейских писаниях учение о межрелигиозной терпимости.

Несомненно, Павел знал, что проявление доброты способно вызвать у врага раздражение, лишив его того, к чему он стремится — оправдания ненависти, предлога для нападения. Призывая христиан давать еду и питье врагам, Павел добавляет: «Делая сие, ты соберешь ему на голову горящие уголья»[833].

ПАВЕЛ ЗНАЛ, ЧТО ПРОЯВЛЕНИЕ ДОБРОТЫ СПОСОБНО ВЫЗВАТЬ У ВРАГА РАЗДРАЖЕНИЕ, ЛИШИВ ЕГО ТОГО, К ЧЕМУ ОН СТРЕМИТСЯ — ОПРАВДАНИЯ НЕНАВИСТИ, ПРЕДЛОГА ДЛЯ НАПАДЕНИЯ

В сущности, Павел был не первым, кто понял, что дружба с врагом может быть эффективной контратакой. Его слова про «горящие уголья» заимствованы из Притчей, где им предшествует совет: «Если голоден враг твой, накорми его хлебом; и если он жаждет, напой его водою»[834]. Вводя учение о доброте к врагам в христианство, Павел не просто проявляет мудрость: он делает это под руководством еврейской литературы мудрости.

Развитие Бога (продолжение)

В прошлый раз мы сталкивались с литературой мудрости в богословском контексте. В теологии Филона — и, как я предполагал в главе 9, в оправданной современной теологии, — накопление человеческой мудрости обозначает проявление божественного замысла. Направление истории, заложенное базовой динамикой культурной эволюции, практично подталкивает людей к полезным учениям, которые, как это ни удивительно, содержат элементы нравственной истины. По мере того как люди все чаще оказываются в ситуациях с ненулевой суммой с большим количеством людей, удаленных географически и культурно, разумное стремление к своей выгоде предписывает признавать интересы, а значит, и качества все большего количества других людей.

Или же перефразируем теологическую мысль в наиболее смелой форме, как в главе 7: возможно, развитие «Бога» означает его существование. То есть если история естественным образом подталкивает людей к нравственному совершенствованию и к нравственной истине, а их Бог, каким они его себе представляют, в соответствии с этим растет, становится более богатым нравственно, тогда, возможно, этот рост — свидетельство некой высшей цели, и можно предположить, что источник данного замысла достоин именоваться божественным.

ЕСЛИ ИСТОРИЯ ЕСТЕСТВЕННЫМ ОБРАЗОМ ПОДТАЛКИВАЕТ ЛЮДЕЙ К НРАВСТВЕННОМУ СОВЕРШЕНСТВОВАНИЮ И К НРАВСТВЕННОЙ ИСТИНЕ, А ИХ БОГ, КАКИМ ОНИ ЕГО СЕБЕ ПРЕДСТАВЛЯЮТ, В СООТВЕТСТВИИ С ЭТИМ РАСТЕТ, СТАНОВИТСЯ БОЛЕЕ БОГАТЫМ НРАВСТВЕННО, ТОГДА, ВОЗМОЖНО, ЭТОТ РОСТ — СВИДЕТЕЛЬСТВО НЕКОЙ ВЫСШЕЙ ЦЕЛИ

Основная линия развития «Бога», которая прослеживается в этой главе, — эволюция учения о межэтнической любви. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что оно не так оригинально, как кажется поначалу, не так впечатляет и не обладает истинным универсализмом. Тем не менее кое-что в ней есть. Идея, согласно которой все люди, независимо от расы и национальности, — равные претенденты на любовь Бога (пока они не упустили такую возможность!), — одна из форм этнического эгалитаризма. А этнический эгалитаризм, вероятно, ближе к нравственной истине, нежели альтернатива.

Значит, для теологических целей было бы неплохо знать: было ли нравственно-прогрессивное учение действительно весьма вероятным итогом исторического процесса? Или это чистая случайность, продукт эксцентричного толкования одним человеком эксцентричной пророческой карьеры другого? В первом случае, если мы имеем дело с естественным результатом истории, скорее всего, «развитие Бога» означает его существование, или, по крайней мере, существование того, что можно назвать божественным, даже если оно отличается от древних представлений о Боге.

Эти вопросы я пытался прояснить, рассматривая Павла лишь в одном ракурсе, как очередного сообразительного и честолюбивого человека, который нашел свое место в религиозном бизнесе. В каком-то смысле любой такой человек рано или поздно начал бы проповедовать межэтническую терпимость и даже любовь, и тогда эти учения можно было бы рассматривать как результаты социальных, политических и экономических обстоятельств тех времен. И в том смысле, в каком эти обстоятельства — проявление естественного сдвига истории к расширению социальных организаций, учения можно рассматривать как отражение самой истории.

Можно осторожно утверждать, что именно так, похоже, и обстояло дело в нашем случае. По мере расширения социальной организации, по мере того, как римские дороги пересекали границы территорий новых народов, а экономические интересы приводили людей в космополитический и многонациональный мир, «Бог любви» развивался в соответствии с этим фактом. Если бы Павлу удалось реализовать свои организационные стремления в масштабах Римской империи, тогда ценности организации были бы приспособлены к этническому разнообразию империи.

Но это еще не все вопросы. Например: имелась ли вероятность осуществления организационных стремлений Павла в масштабе Римской империи? Могла ли Павлова версия христианства очутиться на обочине, не выдержав жесткой конкуренции с другими религиями империи? А если бы христианство Павла действительно сдалось и превалировала какая-нибудь другая религия, какими свойствами обладала бы победительница? Эти вопросы побуждают искать ответ на другой, еще более важный: было ли учение о межэтнической братской любви всегда возможным, обещающим рано или поздно достичь процветания. Определенного ответа на этот вопрос мы не дадим никогда: он предполагает слишком много параметров, не поддающихся учету. Однако следующая глава подведет нас ближе к ответу.

Глава 12. Выживание самого достойного христианства

• Открытая платформа • Евреи для Иисуса • Серебряный призер • Был ли на самом деле необходим Иисус? • Обращение Константина • Смысл упражнения • Возвращение Логоса

Христианам не понадобилось много времени, чтобы начать раздражать окружающих. Еще в 64 году н. э., до того, как были написаны все книги Нового Завета, император Нерон приказывал обмазывать последователей Иисуса смолой, распинать на крестах и поджигать[835]. Экономному гонителю Нерону, согласно римскому историку Тациту, пылающие тела «служили факелами, когда наступал вечер»[836]. Непосредственной целью императора было превратить христиан в козлов отпущения, возложить на них вину за опустошительный пожар, в котором некоторые винили его самого. Но существовал и менее эфемерный источник конфликтов между христианами и правителями Рима. Как и у евреев, христианское учение не вписывалось в представления римлян о религии.

Римское правительство позволяло народу поклоняться любым богам — главное, чтобы он не забывал отдавать должное официально признанным богам империи. Христиане отказывались чтить государственных богов и не могли искренне признать законность богов, которым поклонялись другие народы. По сути дела, христиане активно оспаривали эту законность, так как были не просто монотеистами, а монотеистами, склонными к прозелитизму.

Прозелитизм преобладал над преследованиями, ряды христиан росли до тех пор, пока в 312 году процесс не достиг известного порога: вдохновленный видением, император Константин решил идти в решающую битву под символом креста. Последовавшая победа возвысила Иисуса в глазах императора и возвестила наступление эпохи официальной толерантности для христианства[837]. К концу IV века христианство стало официальной религией империи, а языческие религии были в ней запрещены.

Обращение Константина в христианство — краеугольный камень спора о роли случая и неизбежности в истории. Некоторые рассматривают его как непредвиденное обстоятельство: если бы не душевная перемена Константина, христианство могло и не вытеснить язычество с пьедестала европейской религии и дальнейший ход истории был бы иным. Другие считают, что к тому времени христианство хоть и не было религией большинства, но все же достигло критической массы и возобладало бы при любом стечении обстоятельств.

Предположим, что триумф христианства в Римской империи и вправду был обусловлен Константином — насколько нам известно, так оно и было. И предположим, Константин проиграл ту битву, или решил, что крест ему не поможет, и христианство скатилось бы на обочину истории. Что стало бы тогда с идеей межнациональной братской любви, идеей, которая развивалась в такой тесной связи с христианством?

Это вопрос, важный в теологическом отношении. В главе 9, воздавая должное древней, но в некотором смысле современной, теологии Филона, мы упоминали о Логосе — божественном стимуляторе неосуществленного космического замысла, который служит своего рода двигателем нравственного роста. Коль скоро учение Павла о дружеских отношениях между народами могло погибнуть, если бы не единственная военная победа, каким же мощным тогда должен быть этот двигатель? Если Логос реален, разве нравственное просвещение не должно подчиняться чему-то значительно более сильному, чем капризы истории? Но где подтверждения, что такая сила существует? Почему мы считаем, что, независимо от участи Константина, межнациональная дружба имела все шансы одержать верх в развернувшейся на территории Римской империи битве религиозных ценностей?

Открытая платформа

Прежде всего потому, что создание Римской империи придало межнациональной дружбе большую ценность, чем прежде. Мы видели это мельком в предыдущей главе, рассматривая стратегию, выбранную Павлом для построения интернациональной церкви. Чтобы понять смысл добавочной ценности, созданной империей, обратимся к греческому острову Делос II века до н. э., за столетие до возникновения Римской империи.

На этом острове поклонялись богу Гераклу-Мелькарту, плоду слияния тирийского бога Мелькарта и греческого Геракла (Геркулеса). У Геракла-Мелькарта было немало приверженцев среди купцов и моряков из города Тир. «Религиозная» организация тех, кто поклонялся ему, называлась «гераклезиастами» тирийских купцов и моряков[838].

Купцы и моряки, принадлежавшие к этому культу, приносили жертвы Гераклу-Мелькарту в надежде добиться его благосклонности. Но на самом деле благами одаривал не Геракл-Мелькарт. Принадлежность к его культу означала сбор полезной информации у других купцов и моряков, построение плодотворных связей с ними; с профессиональной точки зрения культ был и базой данных, и сетью полезных контактов. Будь вы купцом или моряком из Тира или с острова Делос, вы наверняка были бы приверженцем этого культа, так как принадлежность к нему имела большую ценность.

Для целей нашего анализа принципиально то, что ваша принадлежность к культу повышала ценность членства в нем, так как своим присоединением к нему каждый слегка увеличивал базу данных и количество потенциально полезных контактов. В общем, чем больше приверженцев было у культа, тем более ценным становилось членство в нем.

Этот феномен известен экономистам как «позитивные сетевые внешние факторы» — чем больше единиц чего-либо имеется, тем ценнее каждая единица. Разумеется, экономисты обычно не применяют эту идею к религии — скорее, к таким вещам, как программное обеспечение. Классический пример — операционная система Microsoft Windows. Когда в пользовании стали насчитываться миллионы копий Windows, множество программных продуктов начали писать для Windows, следовательно, Windows приобрела большую ценность, чем если бы в пользовании находилось всего несколько тысяч копий. Каждый раз, когда кто-нибудь «присоединялся» к сети, покупая компьютер с Windows, он увеличивал ценность членства, усиливая стимул создавать программное обеспечение для платформы Windows.

Идею сетевых внешних факторов можно применить к большинству вещей, которые в том или ином смысле образуют сеть, и религия определенно относится к таковым. Когда бы ни существовали позитивные сетевые внешние факторы, общий принцип одинаков: чтобы во всей полноте пользоваться возможностями сетевых внешних факторов, организациям следует избегать построения необоснованных препятствий на пути к членству. И это приводит нас обратно на Делос.

Через много лет после того как приверженцы Геракла-Мелькарта построили ему храм на Делосе, еще одна группа возвела на том же острове храм богу моря Посейдону. Эти люди были выходцами из города Беритоса, Бейрута, и назывались «посейдонистами» Беритоса, купцами, моряками и складскими работниками[839]. Тот же состав профессий, как у тирийских «гераклезиастов» (разве что с прибавлением кладовщиков), однако у них был другой храм и поклонялись они другому богу.

Разве слияние не могло пойти на пользу обеим группам? А удвоение ресурсов, увеличение базы данных вдвое? Разве не облегчило бы оно деловые поездки, если в этом случае можно было путешествовать через Делос, Тир и Бейрут так, чтобы повсюду был гарантирован радушный прием? Иными словами: разве принадлежность к религии, образованной слиянием, не была бы более ценной и притягательной, чем принадлежность к любой из отдельных религий, — благодаря логике сетевых внешних факторов?

Конечно, слияние групп из Тира и Бейрута было непростым делом, так как между этими городами существовали значительные культурные различия. Тем не менее это были условные различия; в строго коммерческих терминах члены этих двух групп могли бы получить прибыль (в конечном счете) от дружеского взаимодействия между собой. Иначе говоря, эти два культа, позволив культуре разделить их, сохранили потенциальную синергию неосвоенной, сетевые внешние факторы нереализованными. Теоретически такое фиаско могло сделать их уязвимыми в состязании с религией, открытой в равной мере людям из Тира и из Бейрута.

Возможно, фиаско такого рода выглядело не самым логичным во II веке до н. э. Возможно, купцы из Тира и купцы из Бейрута существовали в обособленных торговых мирах, поэтому потенциал синергии для них все равно был невелик. Но позднее, когда Рим начал подчинять себе народ за народом, все изменилось. Вместе с Pax Romana (миром внутри Римской империи) в первые два столетия нашей эры открылась огромная торговая арена с обилием возможностей для бизнеса между жителями разных городов, представителями разных стран и этнических групп. Инклюзивная группа могла воспользоваться экспансивной энергией сетевых внешних факторов лучше, чем этнические или специфические для страны группы.

Предположим, например, что в рамках религии, известной как христианство, существовали две секты. Допустим, что в обоих случаях их членам приносили выгоду контакты с другими членами секты. А теперь представим, что в одну секту охотно принимали людей всех национальностей, а в другую попасть представителям большинства национальностей было очень трудно. Разве у первой из них не больше внешних сетевых факторов? Разве расти она будет медленнее второй? И поскольку размерами первая в результате роста будет превосходить вторую, разве ее конкурентные преимущества не будут увеличиваться по логике внешних сетевых факторов? Иными словами, разве христианство Павла не превосходило гипотетическое альтернативное христианство, учение которого не предусматривало межнациональных уз?

В сущности, это не просто мысленный эксперимент. В раннем христианстве существовало несколько сект или групп, несколько версий движения сторонников Иисуса, которые в принципе могли выиграть внутреннее состязание и стать «господствующим» христианством, как в конце концов стала версия Павла. По крайней мере одна из них соответствовала описанию этой гипотетической альтернативы.

Евреи для Иисуса

Помните последователей Иисуса, которым Павел желал, чтобы они «удалены были» потому, что настаивали на обрезании, которое отбивало бы у неевреев охоту присоединиться к движению Иисуса? Маловероятно, чтобы они сделали это буквально, и, по-видимому, не стали делать и метафорически; их духовные наследники были все еще живы по прошествии двух веков[840]. В документах IV века говорится о группе евионитов (эбионитов), которые настаивали на том, что приверженцами Иисуса могут быть исключительно евреи. Язычники достойны спасения, но лишь после обращения в иудаизм, а значит, после точного соблюдения ритуалов иудейского закона, от кашрута до обрезания.

Как отмечал Барт Эрман в книге «Утраченные христианства» (Lost Christianities), евионитские представления об Иисусе были, вероятно, ближе к взглядам самого Иисуса, чем те, которые в конце концов превалировали в христианстве. Иисус был не богом, утверждали евиониты, а всего лишь мессией. И хотя он, подобно некоторым былым царям израильтян, приходился сыном Богу, родился он, подобно любому другому человеку, от забеременевшей биологическим путем женщины. (На самом деле, говорили евиониты, Иисус был принятым сыном Бога, избранным для его примерного поступка.)

В этих вопросах евиониты строже следовали еврейским священным писаниям, чем нынешние христиане. Когда в Евангелии от Матфея говорится о непорочном зачатии, дается ссылка на Книгу пророчеств Исайи, согласно которой «Дева во чреве приимет и родит сына, и нарекут имя Ему: Еммануил»[841]. Но на самом деле слово на древнееврейском из книги Исайи, переведенное как «дева» («девственница») в Септуагинте, означает всего лишь «молодая женщина».

Тем не менее в состязании мемов значение имеет не только истина. И евиониты, осложнив для язычников присоединение к движению Иисуса, стреножили свою версию этого движения[842]. Евионитское учение подавило внешние сетевые факторы, в то время как версия христианства, которой придерживался Павел, была словно специально создана для максимального увеличения числа этих факторов. И версия Павла победила.

Серебряный призер

Версия христианства, которая, по-видимому, финишировала второй в борьбе за титул господствующей, обладала теми же свойствами максимизации внешних сетевых факторов. Ею стала монолатрическая разновидность христианства, известная под названием маркионитства. Ее основатель Маркион считал, что в Еврейской Библии говорится об одном боге, гневном боге-творце, а Иисус явился как другой бог — любящий, предлагающий спасение из земной выгребной ямы, выдуманной богом-творцом. Маркион принял распространяемое Павлом учение о межнациональном «братолюбии».

Маркион, который за два столетия до официального утверждения канона Нового Завета занялся сбором и обобщением и стал, по сути дела, первым человеком, собравшим раннехристианские писания в канон, включил в него многие послания Павла, а также одно из четырех евангелий, от Луки[843]. (Чтобы не объединять бога спасения с богом-творцом, Маркион внес правку в текст Луки: Иисус называл Бога не «Господом неба и земли», а «Господом неба».[844])

Принятие Маркионом учений Павла не помешало церкви первого соперничать с церковью, которую ученые позднее назвали паулианской — то есть с той версией христианства, которая в итоге стала господствующей и составила Новый Завет как канонический для себя. Соперничество обострилось, когда маркионитское христианство доказало свою жизнеспособность. Один христианин-паулинист II века с тревогой отмечал, что Маркион распространил свою версию евангелия среди «многих людей всех народов». К концу V века христианские епископы советовали путникам избегать случайных попаданий в маркионитские церкви[845]. Пожалуй, нам не следовало бы удивляться ожесточенной битве за господство в христианстве, учитывая, что обе стороны пользовались таким могущественным учением, как братолюбие.

Одна черта маркионитского христианства могла бы показаться далеко не оптимальной в стратегическом отношении: в отличие от Павла, Маркион сжег все мосты к иудаизму. Отвергая Еврейскую Библию и вымарывая еврейские темы из своего канона, он сделал невозможным то, что, по-видимому, удалось Павлу: пользование инфраструктурой иудаизма для логистической поддержки и вербовки. Но к тому времени как Маркион заявил об этом, паулинистская церковь так же решительно сожгла эти мосты. В конце I века христианство уже не считалось разновидностью иудаизма, и вскоре в церковных кругах на поверхность должен был всплыть неприкрытый антисемитизм.

Этот зарождающийся конфликт между христианами и евреями развивался по уже знакомому нам пути: терпимость и дружеские отношения зачастую процветают в тех случаях, когда происходящее воспринимается как игра с ненулевой суммой, но сдают позиции, когда эта сумма видится как нулевая. В Римской империи каждый, кто отказывался поклоняться государственным богам, должен был получить особое разрешение, и наибольшую вероятность добиться его обещали глубокие исторические корни — возможность доказать, что твои религиозные традиции сложились задолго до возникновения Римской империи. И христиане, и евреи могли сослаться на еврейские писания как подтверждение своих глубоких корней, а успешно сослаться или нет — это уже другой вопрос. В конце концов, возможно ли существование более одного полноправного наследника еврейской традиции?

В итоге христианам, отстаивающим свои претензии на исключительность, приходилось оспаривать еврейские притязания на наследство. Христиане утверждали, что евреи отступились от своего бога, убив его сына. Вот почему, как объяснял отец церкви Иустин во II веке, мужчин-евреев обрезают — это предписанный свыше знак их вины. (И по той же причине обряд обрезания возник более чем за тысячу лет до упомянутого убийства: Бог прозорлив, указывал Иустин)[846].

Тот же Иустин в другом контексте приветствовал стремление христианства быть выше этнических уз: «Мы, те, кто… отказывались жить с другими племенами из-за иных обычаев, теперь тесно соседствуем с ними»[847]. Но, по-видимому, эта толерантность зависела от племени и от контекста. Когда коринфяне и римляне обменивались одолжениями под предлогом общей веры и делились плодами успеха этой веры, сумма игры оставалась ненулевой. Но два народа, соперничающих за единственный приз, титул полноправного наследника еврейской традиции, — совсем другое дело.

Был ли на самом деле необходим Иисус?

Притягательность маркионитского христианства для масс подразумевает, что если бы вера, которую мы сейчас называем христианством, Павлово христианство, оказалось на обочине во II–III веках, вероятно, возобладала бы другая версия христианства, а именно учение о межнациональной дружбе, в котором были бы реализованы внешние сетевые факторы, предлагаемые открытой платформой Римской империи. Но если бы Иисуса не было, значит, не могло быть и никаких версий христианства, поддерживающих это учение, верно? Не было бы вообще ничего называющегося христианством. Однако даже если бы Иисус никогда не рождался или умер в безвестности, появилось бы какое-нибудь другое средство выражения для мема трансэтнической дружбы.

Таких средств хватало с избытком. Слышали об Аполлонии Тианском? В отличие от Иисуса, он, бесспорно, жил в I веке н. э. Согласно преданиям, которые впоследствии рассказывали его приверженцы, вместе с учениками он странствовал из города в город и творил чудеса: исцелял хромых и слепых, изгонял демонов. Эту силу ему обеспечивали особый доступ к божественному — поговаривали, что он сын Божий, — а также пророческий дар. Он проповедовал, что люди должны в меньшей степени заботиться о материальных удобствах и больше — о судьбе своей души, а также поддерживал этическое учение о делении и соучастии. Римляне преследовали его, после смерти он вознесся на небеса. Таким образом была достигнута красивая симметрия с его жизнью, поскольку и его рождение было чудесным, а перед тем, как он родился, о его божественной природе матери возвестил посланец с небес[848].

Знакомо?

Вы, конечно, возразите, что Аполлоний Тианский не постулировал учение о межнациональной любви! Но как мы уже убедились, Иисус, вероятно, тоже ничего подобного не делал. Это учение было развито Павлом, религиозным предпринимателем, который воспользовался им как цементом для своего перспективного предприятия.

А если бы и Павел вообще не рождался? Тогда Павел не был бы Биллом Гейтсом своих дней, человеком, который увидел открытую платформу и основал предприятие, занявшее на ней доминирующее положение. Но тогда это сделал бы кто-нибудь другой. Когда возникает новая большая ниша, платформа — будь то в результате изобретения персонального компьютера или основания Римской империи, — кто-нибудь обычно находит способ эксплуатировать ее.

Или, выражаясь более техническим языком, когда появление новой платформы создает потенциально позитивные внешние сетевые факторы, кто-нибудь обязательно найдет способ реализовать их ценой конкуренции. Некая операционная система для персональных компьютеров имела бы огромный успех, как только ПК стали доступными, независимо от того, родился Билл Гейтс или нет.

НЕКАЯ ОПЕРАЦИОННАЯ СИСТЕМА ДЛЯ ПЕРСОНАЛЬНЫХ КОМПЬЮТЕРОВ ИМЕЛА БЫ ОГРОМНЫЙ УСПЕХ, КАК ТОЛЬКО ПК СТАЛИ ДОСТУПНЫМИ, НЕЗАВИСИМО ОТ ТОГО, РОДИЛСЯ БИЛЛ ГЕЙТС ИЛИ НЕТ

Параллели между Аполлонием и Иисусом вполне могут быть не случайным совпадением. К тому времени, как предания об Аполлонии были собраны в книгу, уже появились христианские евангелия, и последователи Аполлония ввиду осознанного или бессознательного желания приукрасить действительность могли придать своему кумиру сходство с Иисусом. В этом-то и суть: сближение такого рода было естественным. Древние пропагандисты религии работали в условиях конкуренции. Они пытались завладеть вниманием людей и удержать его, рассказывая историю, которая, возможно, занимала особое место в их духовной жизни. Для того чтобы религия процветала, она должна предлагать хотя бы не меньше, чем ее конкуренты. Поэтому религии естественным образом развиваются в том же направлении, что и преуспевающие соперницы, точно так же, как рынок вынуждает конкурирующие программные продукты заимствовать лучшие функции друг у друга.

ДЛЯ ТОГО ЧТОБЫ РЕЛИГИЯ ПРОЦВЕТАЛА, ОНА ДОЛЖНА ПРЕДЛАГАТЬ ХОТЯ БЫ НЕ МЕНЬШЕ, ЧЕМ ЕЕ КОНКУРЕНТЫ

Отсюда и парадокс: сближение формы зачастую является продуктом острого соперничества. Приверженцы Иисуса принижали Аполлония точно так же, как приверженцы Аполлония принижали Иисуса, и точно так же, как приверженцы Apple и Microsoft спорят о недостатках каждой, хотя эти две операционные системы впитали инновационные особенности друг друга[849].

В конечном счете, близки к неизбежным функции, а не конкретные компании или религии. Даже если бы ни Билла Гейтса, ни Стива Джобса не существовало, любая операционная система, занявшая доминирующее положение, была бы пригодна для таких функций, как текстовый редактор и электронная почта. Даже если бы Павел так и не родился, любая религия, занявшая господствующее положение в Римской империи, способствовала бы межнациональным дружеским отношениям. Ибо только религия такого рода могла бы воспользоваться внешними сетевыми факторами, чтобы обставить соперниц.

Обращение Константина

Религия такого же рода могла оказаться притягательной и для императора. Если бы вы правили многонациональной империей, неужели вы не благоволили бы к межнациональной гармонии? Неужели не додумались бы распространять религию, которая ей способствует? Возможно, обращение Константина в христианство отнюдь не случайность. Дни завоеваний и экспансии империи остались позади. Пришло время консолидации, укрепления созданной структуры. (Битва, которая стала причиной обращения Константина, произошла в ходе гражданской войны.) Может быть, Константин просто узнал хорошее связующее вещество для общества, как только увидел его[850].

Это был не первый случай, когда император с корыстными целями менял религиозную принадлежность. Ашока, индийский император III века до н. э., стал для буддизма тем же, чем Константин — для христианства. Покорив государство Калинга в ходе кровопролитной войны, Ашока решил, что народ Калинги и его народ на самом деле братья. Это озарение посетило его после перехода в буддизм, который зародился как движение бродяг из низов, но при поддержке Ашоки распространился по всей Индийской империи. Поскольку мы не располагаем буддийскими текстами, достоверно датированными периодом до правления Ашоки, мы не знаем наверняка, придерживался ли сам Будда идей всеобщей любви и гармонии. Зато Ашока приказывал высекать его собственные толкования буддизма на камнях, колоннах и в пещерах, и некоторых из них уцелели — например, «только согласие достойно похвал»[851]. Подобные убеждения императора вполне понятны.

Если вы сомневаетесь в том, что империализму было свойственно поощрять межнациональную дружбу, обратимся к Римской империи до того, как христианская церковь достигла критической массы. Даже в то время, без помощи Павла, римское государство стремилось к межэтнической гармонии, в нем отстаивали терпимость к разным богам разных народов. В этом смысле христианство просто заново изобрело колесо. До появления христианства в империи поощрялись учения, благоприятствующие межнациональной гармонии: все были обязаны чтить официальных богов государства, а в остальном имели право поклоняться тем богам, каким пожелают. После того как официальной религией империи стало христианство, в империи поощрялись учения, благоприятствующие межнациональной гармонии; они поддерживали братскую любовь между христианами и настоятельно рекомендовали каждому быть христианином.

Разумеется, и до того как христианство заняло положение официальной религии, в Риме случались вспышки нетерпимости по отношению к тем, кто не поддавался этой системе толерантности — христианам и евреям. Но и после того как христианство одержало победу, существовала нетерпимость — к нехристианам.

Так что с нравственной точки зрения неясно, достиг ли кульминации прогресс в миссии Павла. До христианства и после христианства имперская формула межнациональной толерантности действовала вполне эффективно. В обоих случаях немногие, не согласные с этой формулой, рисковали подвергнуться преследованиям.

В чем же суть всех этих маневров? Об этом следовало бы спросить у Павла. А суть наших маневров в том, чтобы проанализировать, как и почему христианство по версии Павла превалировало над всеми прочими версиями и, в сущности, над другими религиями.

Смысл упражнения

Смысл двоякий: показать, что некое учение о межнациональной дружбе все равно превалировало бы в пределах Римской империи, так как это учение извлекает большую ценность из имперской платформы, нежели другие учения, а также продемонстрировать, насколько адаптивным данный бог может быть на службе этой логики.

Жизнь Яхве началась с явной национальной предубежденности к неизраильтянам и благосклонности к израильтянам. И даже когда во время Вавилонского пленения он решил, что в будущем его ждет общемировое, а значит, многонациональное, поклонение, он стоял на тех позициях, что неизраильтяне должны находиться в приниженном положении — не просто в подчинении, которого ждут от любых приверженцев всемогущего бога, а более унизительном, чем поклоняющиеся Яхве израильтяне. В сущности, это было подчинение израильтянам, поклоняющимся Яхве; когда монотеистский импульс впервые отчетливо проявился в авраамической традиции, во Второисайе, он был поставлен на службу этнической иерархии.

Тем не менее Яхве вскоре смягчился. Как только Израиль занял прочное и выгодное положение в Персидской империи, появились новые основания для межнациональных дружеских отношений. Как мы уже видели, из самых авторитетных источников Еврейской Библии «священнический источник», или источник Р, выглядит наиболее инклюзивным в интернациональном отношении; по крайней мере источник Р содержит сравнительно доброжелательные представления о народах Персидской империи. Наиболее убедительно выглядит объяснение, согласно которому источник Р отражает ценности, пропагандируемые персидской верхушкой после пленения. Здесь еще до того как правитель Ашока проиллюстрировал эту мысль, Кир Великий показал, что империя способна быть нравственно доброжелательной силой.

Через полтысячелетия после конца пленения в христианском родословии семьи Авраама Бог претерпевает еще одно изменение. Бог источника Р — национальный бог, Бог Израиля. (По крайней мере, под именем Яхве Бог источника Р выглядит национальным, хотя, как мы уже видели, язык источника Р можно истолковать так, чтобы представить богов других народов с их разными именами как проявления единого истинного Бога.) И наоборот, Бог Иисуса — или, по крайней мере, Бог Павла — был явно транснациональным.

Тем не менее было бы ошибочно полагать, подобно некоторым христианам, что христианство заменило «сепаратистского» бога евреев богом «всеобщей любви». Во-первых, «сепаратистский» бог евреев не считал саму по себе этническую принадлежность непреодолимым барьером. Задолго до Павла и даже задолго до источника Р Еврейская Библия предписывала справедливо и милосердно относиться к иммигрантам. Во-вторых, «братолюбие» Павла не было действительно «всеобщим». Оно относилось скорее к другим христианам, чем к посторонним. И действительно, христианский Бог якобы бесконечной любви обрек неверующих на страдания после смерти. И поскольку эти муки должны были продолжаться вечно, Бог не мог утверждать, что это «для их же блага», так, как любящие родители говорят о наказаниях их детей в процессе учебы.

Другими словами, христианство заменило одну разновидность партикуляризма другой. Этот новый партикуляризм основывался не на этнической принадлежности, а на вере. Тех, кто находился за пределами круга допустимых верований, христиане на самом деле не любили — по крайней мере, любили не так, как других христиан. И Бог тоже таких не любил, а если и любил, то нашел странный способ демонстрировать это! Даже народ, который представил Бога этому миру, евреи, не имел права на спасение согласно христианскому учению, сформулированному вслед за Павлом.

Возвращение Логоса

Следовательно, нравственного прогресса предстояло еще достичь. Тем не менее Бог вновь доказал свою гибкость. Он продемонстрировал, что когда разные группы, в том числе разные по этнической принадлежности, ведут игры с ненулевой суммой, он в состоянии адаптироваться, развиваться в нравственном направлении, чтобы облегчить ведение этих игр. Так как технической эволюции свойственно расширять сферу влияния фактора ненулевой суммы, это хорошее предзнаменование на будущее. Возможно, эта сфера и впредь будет расширяться, а Бог — развиваться вместе с ней.

Разумеется, слово «Бог» следует взять в кавычки, потому что развивается образ Бога в человеческом представлении, а не сам Бог, которого, насколько нам известно, может и не существовать. Тем не менее, как предполагается в главе 8, это развитие «Бога» может быть свидетельством если не Бога с большой буквы, то, по крайней мере, высшего замысла в том или ином смысле слова. А именно, как говорилось в главе 9, представления о Логосе могут оказаться полезными для рассуждений об этом божественном замысле.

Элементы теологии Филона фигурируют в гностицизме, разновидности древнего христианства, которое, подобно евионитству и маркионитству, очутилось на обочине, когда бурное развитие получило христианское учение Павла. Один из тезисов, обычно приписываемых гностицизму, заключается в том, что познание самого себя — путь к спасению, идее, воодушевленным поклонником которой, как мы уже видели, был Филон[852]. Также подобно Филону, в рассуждениях гностиков о Боге присутствовали мудрость и Логос[853]. Они считали Иисуса проявлением Логоса, книгой, «написанной в мысли и разуме Отца», как сказано в гностическом «Евангелии истины». Иисус «облачился в эту книгу. Он был пригвожден к дереву, он обнародовал Эдикт Отца о кресте»[854].

Все это чем-то напоминает слова из Евангелия от Иоанна, что Логос, Слово «стало плотию и обитало с нами, полное благодати и истины; и мы видели славу Его, славу как единородного от Отца»[855]. (Иногда можно встретить точку зрения, что Евангелие от Иоанна — единственное содержащее гностические мотивы.)

В отношении к Иисусу как к Логосу есть определенная логика. Логос расширяет круг нравственных проблем человечества. В той степени, в которой Иисус содействовал этому, он действительно был «Словом», ставшим плотью, физическим воплощением Логоса. И конечно, в Евангелии от Иоанна Иисус — влиятельный заступник расширения круга нравственных соображений, братолюбия. «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга»[856].

В самом раннем из евангелий, у Марка, Иисус наставлял любить «ближнего» — эта отсылка к еврейскому писанию почти наверняка означает в данном контексте любовь к собрату-израильтянину. Но у Иоанна, в последнем из евангелий, Иисус, подобно Павлу, распространяет любовь, невзирая на границы между народами. Да, Иисус также, подобно Павлу, ограничивает самую сильную любовь другими последователями Иисуса. И добавляет у Иоанна: «По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою»[857]. Тем не менее к моменту написания Евангелия от Иоанна, к концу I века, христианская церковь уже была вполне многонациональной и сделала шаг по направлению к универсализму. Призыв Иисуса — Логос в действии в тот момент времени, следовательно, нет ничего неестественного в том, чтобы назвать Иисуса воплощением Логоса.

Разумеется, остается еще проблема: реально существовавший, «исторический Иисус» скорее всего ничего подобного не говорил. Но если мы не можем отождествить Логос с «историческим Иисусом», нельзя ли, по крайней мере, отождествить Логос с «воображаемым Иисусом» — тем самым, о котором думают христиане, поклоняясь ему, с Иисусом, который действительно произносил прогрессивные в нравственном отношении слова?

Возможно, парадоксально звучит то, что Иисус, существовавший лишь в воображении, — Логос, ставший плотью, или что-то в этом роде. Но когда христиане поклоняются Христу так, как воспринимают его, возможно, они, согласно теологии Логоса, поклоняются чему-то действительно божественному. Ибо именно Логос сформировал их представления о нем, внушил идею братской любви независимо от этнических границ; именно расширение социальной организации и сопутствующее ему взаимодействие народов как игра с ненулевой суммой — Логос в действии — побудили Павла делать акцент на межнациональной дружбе, а христиан более поздних времен — вложить эти слова в уста Иисусу. Когда христиане создавали свой образ Иисуса, воплощая весть любви, Слово, то есть Логос, в каком-то смысле стало плотью.

Здесь прослеживается параллель с древним учением, связанным с гностицизмом и долгое время считавшимся еретическим — с докетизмом. Согласно идеям докетизма, Иисус на самом деле вовсе не был существом из плоти и крови. Он был настоящим духом, а его плоть и кровь — фантомом, иллюзией своего рода. (В одном древнем докетическом повествовании о распятии Иисус на кресте смеется: не имея тела, он не чувствует боли.) Но в этом сценарии приверженцев докетизма присутствует подлинное христианское преклонение перед Иисусом в том виде, в котором он явился, потому что эта внешность, пусть иллюзорная, поддерживалась Богом, следовательно, была истинным проявлением божественного. Так и в теологии Логоса: чтить Иисуса таким, каким воспринимали его христиане, — с одной стороны, чтить плод воображения, а с другой — чтить проявление божественного. Возможно, Иисус, известный христианам, — иллюзия и в то же время истинное лицо Бога.

В сущности, возможно, поклонение поддерживаемой свыше иллюзии — наиболее доступная людям возможность увидеть лицо Бога. Человеческие существа — органические машины, созданные естественным отбором для того, чтобы взаимодействовать с другими органическими машинами. Они могут представлять себе другие органические существа, понимать их, одаривать любовью и благодарностью. Понимание божественного, визуализация божественного, любовь к божественному были бы непосильной задачей для простого человека.

Глава 13. Как Иисус стал Спасителем

• Как небеса стали небесами • Миф о «восхищении» • Небеса могут подождать • Зарубежные конкуренты • Возрождение • Первородный грех • Цивилизация и неудовлетворенность ею • Разновидности грехов • Ущербное общество • Авторитет отцов • Связь

Для многих христиан слово «Иисус» в буквальном смысле синоним «спасителя». Бог послал своего сына, чтобы, как сказано в Новом Завете, «узрела всякая плоть спасение Божие»[858].

Действительно, в каком-то смысле спасение Божье было видимым давно. Яхве спас израильтян от египтян («Бог, Спаситель свой, совершивший великое в Египте», как сказано в Еврейской Библии). Позднее их спасали от прочих мучителей, в том числе и люди, присланные с этой целью. («Дал Господь Израильтянам избавителя, и вышли они из-под руки Сириян».) И даже когда Яхве подверг их гневу вавилонян, намекая, что спасение даруется не просто так, он готовил персидского царя Кира вновь явить божественное спасение израильтянам. Поэтому пророк Иеремия называл Яхве «надеждой Израиля, Спасителем его во время скорби»[859].

Но все это было не то, что подразумевают под спасением христиане. Называя Христа Спасителем, они говорят не о спасении общества и даже не о физическом спасении конкретного человека, а скорее, о спасении человеческой души после смерти. Суть христианской вести в том, что Бог отправил своего сына проложить путь к вечной жизни.

Согласно этим представлениям, Иисус — небесное существо, контролирующее доступ на небеса. Он восседает по правую руку от отца и будет судить живых и мертвых, как сказано в Никейском Символе веры, основополагающем документе древнего христианства, который по сей день остается общим знаменателем для римской католической, восточной православной и большинства протестантских церквей.

Христианское понятие спасения стало переломной точкой в эволюции авраамического бога — или, по меньшей мере, в нееврейском наследии этой эволюции. И в христианской, и в мусульманской форме оно доказало свое позитивное и негативное влияние. Когда знаешь, что вскоре после смерти тебя ждут небеса, смерть кажется не столь ужасной перспективой. В свою очередь, смерть в ходе священной войны выглядит даже притягательной — этот факт формирует не только историю, но и заголовки современных газет.

После смерти Иисуса хорошие и плохие вести получили все, кто вознамерился разнести христианскую весть о спасении по всей Римской империи. Символом обеих новостей можно считать статуэтки, найденные археологами в северных регионах империи. Там в местах погребения повсюду попадались бронзовые изображения бога Осириса[860]. По торговым путям он пропутешествовал до самой Галлии — современной Франции, — из своего родного Египта.

Осирис, тысячелетиями занимавший место верховного бога в Египте, поразительно напоминал Иисуса по описанию Никейского Символа веры. Он населял загробный мир, где судил недавно умерших, и даровал вечную жизнь тем, кто верил в него и жил по его заповедям. В этом и заключается хорошая новость для христиан, несущих Благую весть: проникновение Осириса на территорию Римской империи указывало на распространившуюся потребность в божественной фигуре именно такого рода и на наличие подходящей ниши, которую мог бы занять Иисус. Заодно и плохая весть: по крайней мере частично потребность в таком божестве уже была удовлетворена. Христиане, начавшие разносить Благую весть по Римской империи, столкнулись с конкуренцией со стороны бога, который уже олицетворял часть той эмоциональной притягательности, которая ассоциируется у нас с христианством.

Самые первые из этих носителей Благой вести, проповедовавшие ее в Римской империи, узнавали и плохую новость другого рода. На рынке блаженства в загробной жизни благодаря духовному спасению уже было тесновато, а сам Иисус, как выяснилось, поначалу плохо вписывался в эту рыночную нишу. Некоторые, в том числе христиане, сочтут это заявление странным. Разве Никейский Символ веры не создал Иисуса точно по меркам этой ниши? Создал, конечно, только Никейский Символ веры был написан через несколько веков после смерти Иисуса. Общие представления об Иисусе, которые он отражает, — об Иисусе как небесном повелителе бессмертия, — при его жизни удивили бы его последователей. Как и естественный вывод из них — о том, что праведники после смерти вознесутся на небо.

Вечная жизнь определенного рода вполне могла быть частью изначальной идеи Иисуса. А могла и не быть, и в любом случае касающиеся ее подробности — например о небесах, — понемногу изменились за десятилетия, прошедшие после казни на кресте. Рассказ о том, как официальная легенда обрела форму, помогает понять, каким образом Бог развивается, чтобы удовлетворить психологические потребности его последователей, а также осуществить собственные цели выживания.

Как небеса стали небесами

Представления о том, что последователи Иисуса присоединятся к нему на небесах после смерти, сформировались, вероятно, лишь через полвека после его кончины. Конечно, его приверженцы с самого начала верили, что праведников впустят в «Царство Небесное», как сказано в Новом Завете. Но «Царство Небесное» у Матфея — это всего лишь то, что Марк называл «Царством Божиим», а как мы уже видели, местом Царства Божьего предполагалась земля. У Матфея Иисус говорит: «Как собирают плевелы и огнем сжигают, так будет при кончине века сего». Ангелы сойдут на землю, «соберут из Царства Его все соблазны и делающих беззаконие и ввергнут их в печь огненную: там будет плач и скрежет зубов. Тогда праведники воссияют как солнце, в Царстве Отца их»[861].

Обратите внимание на динамику событий: ангелы спустятся на землю, искоренят всех плохих людей, после чего хорошие останутся на новой, улучшенной земле. И ни слова о душах умерших, вознесшихся на небеса.

В сущности, об умерших не говорится вообще ничего. Иисус, убежденный, что Царство Божье уже близко, не тратил времени на описание загробной жизни; он говорил так, словно день расплаты мог наступить в любой момент, прежде чем его слушатели успеют умереть, и объяснял людям, как готовиться к этому. Судный день предназначался для живых, а не для мертвых.

ИИСУС, УБЕЖДЕННЫЙ, ЧТО ЦАРСТВО БОЖЬЕ УЖЕ БЛИЗКО, НЕ ТРАТИЛ ВРЕМЕНИ НА ОПИСАНИЕ ЗАГРОБНОЙ ЖИЗНИ; ОН ГОВОРИЛ ТАК, СЛОВНО ДЕНЬ РАСПЛАТЫ МОГ НАСТУПИТЬ В ЛЮБОЙ МОМЕНТ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ЕГО СЛУШАТЕЛИ УСПЕЮТ УМЕРЕТЬ, И ОБЪЯСНЯЛ ЛЮДЯМ, КАК ГОТОВИТЬСЯ К ЭТОМУ

Но просто ради любопытства: и вправду, что должно было случиться с умершими? Им предстояло воскреснуть и войти в Царство Божье? А какое существование они вели до того? За годы после казни на кресте такие вопросы должны были выступить на первый план: последователи Иисуса видели, как умирают их родные и друзья, люди, которые, по их расчетам, должны были войти в Царство. В послании Павла к христианам македонского города Фессалоники, вероятно древнейшем из документов Нового Завета, он упоминает об этом беспокойстве: «Не хочу же оставить вас, братия, в неведении об умерших, дабы вы не скорбели, как прочие не имеющие надежды»[862]. Павел уверяет братьев по вере, что те, кто верит в милосердие Божье, вправе ждать жизни после смерти, даже если они умрут до Судного дня.

Вероятно, это отражение взглядов самого Иисуса. Идея воскресения из мертвых в кульминационный момент истории содержится в еврейском апокалиптизме, который унаследовал Иисус (в том числе из Книги пророка Даниила), и Иисус подтверждает это в раннем из евангелий[863]. Кроме того, авторитет Павла как свидетеля учений Иисуса, достаточно прочен, каким обычно бывает подобный авторитет. Павел был жив, когда умер Иисус, и наслышан об учениях его последователей — сначала как их гонитель, а затем — как один из братьев[864]. В этом отношении отрывок из Первого послания к Фессалоникийцам, написанный за два десятилетия до Евангелия от Марка, — первое из всех, какими мы располагаем, письменное свидетельство о взглядах Иисуса на жизнь после смерти.

В любом случае представления Павла о загробной жизни — самые ранние из задокументированных христианских взглядов, примечательные по двум причинам. Во-первых, хотя Иисус, сын Божий, вознесся на небо вскоре после смерти, обычные христиане не следовали тем же путем. Им предстояло ждать, когда Иисус вернется, и лишь после этого обрести блаженство; «мертвые во Христе воскреснут», только когда «Сам Господь при возвещении, при гласе Архангела и трубе Божией, сойдет с неба»[865]. Во-вторых, даже тогда мертвые не попадут на небеса — скорее, будут вечно жить на земле, в значительно улучшенном Царстве Божьем.

Миф о «восхищении»

А как же «восхищение», в которое верят многие современные христиане, — идея, согласно которой Христос спустится на землю и заберет на небо и живых, и мертвых христиан? В ее основе лежит сомнительное толкование послания Павла к фессалоникийцам, в котором говорится, как по прибытии Христа сначала воскресшие мертвые, а потом и живые вознесутся на небо: «Господь… сойдет с неба, и мертвые во Христе воскреснут прежде. Потом мы, оставшиеся в живых, вместе с ними восхищены будем на облаках в сретение Господу на воздухе, и так всегда с Господом будем»[866]. Евангелические христиане, в том числе читатели серии апокалиптических романов «Оставленные» (Left Behind), редко обращают внимание на то, что в этом отрывке нет ответа на вопрос: что будет потом, когда люди и Иисус встретятся в воздухе. Попадут ли они вместе на небеса (толкование, типичное для сторонников «восхищения»), или вернутся все вместе на землю?[867] Упоминание о том, что люди с земли отправятся «в сретение Господу» свидетельствует о том, что более вероятно последнее — что люди, играя роль хозяев, встретят Христа на пути к земной тверди.

Это подтверждается повсюду в трудах Павла. Из Послания к Коринфянам мы узнаем, что вернувшийся Мессия, воскресший из мертвых, займется делами согласно своему расписанию: избавит мир от многих сомнительных политиков («упразднит всякое начальство»). Павел, вновь успокаивая христиан, тревожащихся о судьбах мертвых, пишет: «Во Христе все оживут, каждый в своем порядке: первенец Христос, потом Христовы, в пришествие его, а затем конец, когда Он предаст Царство Богу и Отцу, когда упразднит всякое начальство и всякую власть и силу; ибо Ему надлежит царствовать, доколе низложит всех врагов под ноги Свои»[868].

Последним врагом, который умрет, согласно Павлу, будет сама смерть. («Смерть! где твое жало?» — задает он вопрос, обреченный на бессмертие)[869]. Но даже после того как христиане станут бессмертными, они, по-видимому, проведут вечность на земле. После того как Иисус «примет» Царство Божье, о перемещении этого царства не упоминается.

СОГЛАСНО АПОСТОЛУ ПАВЛУ, ДАЖЕ ПОСЛЕ ТОГО, КАК ХРИСТИАНЕ СТАНУТ БЕССМЕРТНЫМИ, ОНИ, ПО-ВИДИМОМУ, ПРОВЕДУТ ВЕЧНОСТЬ НА ЗЕМЛЕ

По-видимому, сценарий с «восхищением» опирается на двойную путаницу. Представления Павла о том, как будут разворачиваться события во время возвращения Иисуса, смутны, вдобавок Павел путается в представлениях самого Иисуса о возвращении. Точнее, путаница в том и заключается, что Павел считает, будто Иисус вообще представлял свое возвращение на землю.

В евангелиях Иисус не говорит, что он вернется. Он упоминает о будущем пришествии «Сына Человеческого» — этот термин Еврейская Библия уже применяла к тому, кто сойдет с небес в кульминационный момент истории, и авторы Нового Завета, по-видимому, усмотрели в этих фрагментах указания на самого Иисуса[870]. Это вполне возможно, поскольку Иисус однажды предсказывает, что Сын Человеческий будет убит, а в третий день воскреснет. Но Иисус никогда напрямую не отождествляет себя с Сыном Человеческим. В некоторых случаях кажется, что он имеет в виду кого-то другого, но не себя. («Кто постыдится Меня и Моих слов в роде сем прелюбодейном и грешном, того постыдится и Сын Человеческий, когда придет к славе Отца Своего со святыми Ангелами»)[871].

Как объяснить это странное словоупотребление? Один способ для этого особенно подходит. Иисус, как любой хороший еврейский проповедник апокалипсиса в те времена подтверждает апокалиптические сценарии Еврейской Библии, а именно тот, в котором говорится о пришествии «Сына Человеческого». После его смерти последователи, потрясенные казнью и пытающиеся осмыслить ее, полагают, что упоминания Иисуса у Сыне Человеческом — его завуалированные намеки на самого себя. Эта теория выглядела привлекательно: поскольку Иисус предсказывал будущее сошествие с небес Сына Человеческого, это наверняка означало, что на самом деле Иисус вовсе не умер![872]

Согласившись, что Иисус говорил о себе, ученики получили право не только по-новому толковать его высказывания о Сыне Человеческом, но и выдумывать — точнее, смутно, но старательно наполовину выдумывать — совершенно новые высказывания о «Сыне Человеческом». Если кто-то из учеников утверждал, что Иисус однажды сказал ему, что он, Иисус, и есть Сын Человеческий, которому суждено быть убитым и воскреснуть, разве могли остальные всерьез усомниться в этом? Разумеется, если бы апостол утверждал, что Иисус сказал ему: «Меня распнут», сомнений возникло бы хоть отбавляй. Товарищи спросили бы: «Почему же ты нам ничего не сказал, пока он был еще жив?» Но если бы ученик объяснил, что в то время не понял истинного значения слов Иисуса, который говорил не о себе, а о «Сыне Человеческом», придраться к такому известию было бы невозможно.

Все это могло бы объяснить одну из наиболее драматических сцен Нового Завета, сцену, которая озадачивает. Через несколько дней после того, как был убит Иисус, его мать и Мария Магдалина нашли гроб Иисуса пустым и «недоумевали». Тут появились два загадочных человека и сказали им:

Что вы ищете живого между мертвыми? Вспомните, как Он говорил вам, когда был еще в Галилее, сказывая, что Сыну Человеческому надлежит быть предану в руки человеков грешников, и быть распяту, и в третий день воскреснуть. И вспомнили они слова Его и, возвратившись от гроба, возвестили все это одиннадцати и всем прочим[873].

Только тогда они вспомнили его слова? Если бы последователи Иисуса при его жизни знали, что под «Сыном Человеческим» подразумевается он, если бы он и вправду говорил, что Сын Человеческий будет распят, а по прошествии трех дней воскреснет, вряд ли такое предсказание не вспомнилось им во время казни на кресте!

Как мог автор евангелия написать столь непоследовательную сцену? Возможно, в момент написания она не была непоследовательной. Если мысль о том, что Иисус был Сыном Человеческим, возникла только после казни на кресте — а в то время действительно было известно, что она возникла лишь после распятия, — тогда сцена на самом деле исполнена смысла: две Марии становятся свидетельницами важного явления. Да, они слышали, что Иисус, возможно, Мессия, человек, который спасет Израиль, но никогда и не думали, что он еще более велик — Сын Человеческий, которого так часто славил сам Иисус.

Образ Иисуса как Сына Человеческого, безмятежно восседающего на небесах и готового принять души добрых христиан, мог сыграть решающую роль в окончательном триумфе христианства. Этот образ дал ему преимущество перед религиями, которые не обнадеживали, не обещали прелестей загробной жизни, и помог в конкурентной борьбе с многочисленными религиями, которые давали подобные обещания. Кроме того, он побуждал христиан умирать во имя своей веры. В Деяниях апостолов, когда Стефана ждет мученичество, он хладнокровно встречает смерть: «Стефан… воззрев на небо, увидел славу Божию и Иисуса, стоящего одесную Бога. И сказал: вот, я вижу небеса отверстые и Сына Человеческого, стоящего одесную Бога»[874]. Посмертное отождествление Иисуса с Сыном Человеческим стало ключевой эволюционной адаптацией.

В сущности, понадобилась и вторая адаптация, прежде чем Стефан мог узреть такое видение. Один из образов этого ободряющего видения, Сын Человеческий, восседающий на небесах, обрел форму вскоре после казни на кресте, но как мы только что видели, то же самое нельзя сказать про идею, согласно которой преданные христиане в конце концов присоединятся к нему на небесах. Как и про идею, которую явно разделял Стефан — что воссоединение с Иисусом будет происходить вскоре после смерти. И действительно, молчание Павла по вопросу о состоянии умерших до грядущего воскресения свидетельствует о том, что мог бы дать традиционный ответ из Еврейской Библии: они будут ждать в шеоле, мрачной преисподней[875].

Небеса могут подождать

Прошло более десяти лет после служения Павла, прежде чем в христианской литературе стали появляться отчетливые упоминания о незамедлительной награде для праведников в загробной жизни. В Евангелии от Луки, написанном в 80–90 годах н. э., нам объясняют, что богобоязненный преступник, казненный на кресте рядом с Христом, в тот же день попадет вместе с ним в «рай»[876]. Кроме того, нам рассказывают о загробной жизни богача и бедняка. Богач, который умер, не покаявшись в грехах, попадает в ту часть преисподней, где «мучится в пламени». Нищий оказывается удачливее: компанию ему составляет Авраам — некоторые утверждают, что на небесах, но так или иначе, в какой-то более приветливой части загробного мира, там, где нищий «утешался»[877].

Некоторые библеисты считают, что понятие незамедлительной награды для умерших христиан восходит к самому Иисусу, ведь именно он упоминает о загробной жизни в этих двух фрагментах Евангелия от Луки[878]. Но ни один из них не найден в самом раннем из евангелий, у Марка, или в более раннем, чем у Луки, источнике Q. Исследователь середины XX века С. Дж. Ф. Брэндон почти наверняка прав, утверждая, что эта идея получила развитие и после Павла, и спустя долгое время после Иисуса. Это, как отмечал Брэндон, стержневая идея, отход от «преимущественно эсхатологической фигуры, которая готова осуществить катастрофическое вмешательство в космический процесс и собрать избранных для получения вечной награды». Ближе к концу I тысячелетия н. э. «Христа начали изображать как пребывающего в небесах посредника между Богом и людьми»[879].

Чем вызван этот сдвиг? Во-первых, по мере того как проходили десятилетия, а Царство Божье все не наступало, в кругах последователей Иисуса нарастала тревога за так и не воскреснувших мертвых. На некоторое время помогло уверение Павла в том, что недавно скончавшиеся друзья и родные верующих присоединятся к ним в Царстве. Но к моменту появления Евангелия от Луки, более чем через десять лет после смерти Павла, эти уверения потеряли убедительность. Теперь внимательный христианин беспокоился не только о том, воскреснут ли его умершие родные и друзья, но и о том, какой будет смерть до воскресения, ведь вероятность того, что данный христианин пополнит ряды родных и друзей еще до возвращения Христа, быстро возрастала. (Скорее всего, не случайно Лука, первый новозаветный автор, намеками высказавшийся о современном христианском рае, также является первым автором Нового Завета, который слегка умерил надежды на грядущее Царство Божье. Это Царство, по утверждению Луки, «не придет… приметным образом… Царствие Божие внутрь вас есть».[880])

ПО МЕРЕ ТОГО КАК ПРОХОДИЛИ ДЕСЯТИЛЕТИЯ, А ЦАРСТВО БОЖЬЕ ВСЕ НЕ НАСТУПАЛО, В КРУГАХ ПОСЛЕДОВАТЕЛЕЙ ИИСУСА НАРАСТАЛА ТРЕВОГА ЗА ТАК И НЕ ВОСКРЕСНУВШИХ МЕРТВЫХ

Это еще один стержневой момент. Теперь отдачи от спасения не следовало ожидать при жизни, однако она могла появиться сразу после смерти — уже неплохо. Если бы не этот поворот христианского учения, оно утратило бы всякое правдоподобие, как только обнаружилось бы, что Царство Божье и не думает появляться на земле, а многочисленные поколения христиан умерли, так и не удостоившись награды. Но теперь, когда Царство Божье переместилось с земли на небеса, многие поколения христиан предположительно получили свою награду и живущие могли рассчитывать на нее, признав Христа своим Спасителем.

Зарубежные конкуренты

Почему стержневым моментом стало Евангелие от Луки, а не почти современное ему Евангелие от Матфея? Может быть, потому, что Евангелие от Луки — самое «языческое» из синоптических евангелий. Если Матфей зачастую пытается привлечь набожных евреев в ряды последователей Иисуса, подчеркивая совместимость его учения с традиционным иудаизмом, то Лука сосредотачивает внимание на «языческих» неофитах. И если он собирался конкурировать с языческими религиями, ему следовало позаботиться о том, чтобы христианство обладало их наиболее популярными функциями. И мы возвращаемся к Осирису, вратам блаженной загробной жизни[881].

Мы возвращаемся также к множеству других богов, потому что Осирис едва ли был единственным богом в Древнем Риме, обладавшим притягательностью такого рода. Хотя официальные боги римского государства не обещали блаженства после смерти, империю осаждали чужеземные культы, которые, заполняя вакуум, завоевывали последователей[882]. Эти религии спасения проходили под разными марками. Боги являлись не только из Египта, но и из Персии и Греции. В персидских культах души путешествовали между небесными телами и попадали в рай, в греческих им предлагали блаженство Аида — подземного царства, где некогда влачили жалкое существование самые заурядные души, а со временем появились заманчивые «подразделения»[883].

Хочу ли я сказать, что Лука заимствовал свой сценарий загробной жизни у конкурирующей религии? Если и да, то без особой уверенности. Но у желающих предъявить ему это обвинение доказательства найдутся.

Несомненно, фигурирующее у Луки предание о богаче и бедняке в Аиде имеет осирисовские оттенки. В те времена, когда создавалось Евангелие от Луки, по Римской империи ходила в письменном виде египетская притча о загробной жизни, точнее — о богаче и бедняке, которые умерли и попали в подземное царство. Оба предстали перед судом Осириса. Плохие поступки богача перевесили его же хорошие поступки, и ему достался менее желательный пост. (В притче объясняется: «ось двери» подземного мира «вставили ему в правый глаз и поворачивали в нем всякий раз, когда дверь открывалась или закрывалась». Понятно, что его «рот не закрывался от горьких жалоб».) Бедняк же, чьи хорошие дела перевесили плохие, должен был провести вечность в обществе «достойных душ», вблизи трона Осириса[884]. Вдобавок он получил одежду богача — «одеяние из царского полотна». (Богач в притче у Луки одевался в «порфиру и виссон».) Мораль: «К тому, кто добр на земле, будут добры и в Аменти (загробном мире), а со скверным там обойдутся скверно»[885].

Притча Луки о богаче и нищем не имеет, по-видимому прецедентов в ранней еврейской или христианской традиции[886]. Значит, действительно есть вероятность, что Лука читал или слышал египетскую притчу и адаптировал ее для христианского применения. Но правду мы, вероятно, никогда не узнаем, и в сущности, дело не в ней. А в том, что неважно, заимствовал Лука эту конкретную притчу из египетского наследия или нет, однако сам тезис — незамедлительное получение награды в загробной жизни — должен был откуда-то взяться, и наиболее вероятный источник — одна из религий, с которой христианство конкурировало на территории Римской империи[887].

Среди этих религий лидировала египетская, существовавшая в нескольких вариантах. Вдобавок к основному Осирису имелся Осирис-мутант — Серапис. Несколько веков назад, после завоеваний Александра Македонского, греческие империалисты, желающие укрепить узы с египетскими подданными, объединили Осириса с греческим богом Аписом. Полученный гибрид назвали Осераписом, позднее сократив до Сераписа. В Римской империи Серапису поклонялись наряду с Исидой, которая, согласно египетской религии, приходилась Осирису и сестрой, и женой. К тому времени как Павел написал свои канонические послания христианам в Риме, Коринфе и Фессалониках, в этих городах уже существовали культы поклонения Исиде, Серапису или им обоим[888]. Чтобы христианство могло успешно конкурировать с ними, что оно и делало, оно должно было удовлетворять тем же психологическим потребностям, что и перечисленные культы.

Возрождение

Эти потребности не исчерпывались вопросом загробной жизни. Основной смысл духовного спасения в христианстве — спасение души от проклятия и вечных мук, в этот термин вкладывается более широкий смысл. Для многих христиан спасением было не только ожидание рая, но и земной опыт, ни с чем не сравнимое чувство освобождения. А то, от чего они освобождались, менялось: в его роли мог выступать просто страх адских мук после физической смерти, а могло и что-то еще, освободиться можно было от порабощающего влияния, например алкоголя, или от беспричинной тревоги и чувства вины. Само освобождение порой оказывалось эффективным. Для многих евангелических христиан вера неразрывно связана с моментом, когда они почувствовали себя «возродившимися» — вероятно, когда вышли вперед, чтобы на виду у всего собрания признать Христа своим Спасителем или во время последующего обряда крещения.

Пожалуй, нет ничего случайного в том, что религии, с которыми христианство конкурировало в годы своего становления, также подразумевали моменты преображающего освобождения. В II веке н. э. греческий писатель Луций Апулей описывал обряд инициации, который проводили приверженцы культа Исиды как «добровольную смерть и дарованное из милости спасение», способ «вторично родиться… и начать путь к спасению»[889].

Несмотря на художественный характер описаний, Апулей, по-видимому, обращается к своему опыту приверженца Исиды и Осириса, и приводит множество подробностей этого опыта возрождения. Вот рассказ о его первых попытках произнести молитву после многодневного ритуала, кульминацией которого должно было стать ощущение единства с Исидой:

Обливаясь слезами, голосом, прерываемым частыми рыданиями, глотая слова, я начал: «О святейшая, человеческого рода избавительница вечная, смертных постоянная заступница, что являешь себя несчастным в бедах нежной матерью… в жизненных бурях простираешь десницу спасительную, которой рока нерасторжимую пряжу распускаешь, ярость Судьбы смиряешь, зловещее светил течение укрощаешь… зажигаешь Солнце, управляешь Вселенной, попираешь Тартар»[890].

Обратите внимание, от какого множества напастей избавляет связь с Исидой: от угрозы ада, от всевозможных «жизненных бурь» и, в сущности, от первопричины несчастий; в те времена астрология была склонна к мрачному детерминизму, и религия могла процветать, пообещав людям избавление от судьбы, предсказанной им звездами. Отсюда и благодарность Исиде, которая «зловещее светил течение укрощает».

Вероятно, никогда не существовало религии, которая спасала людей от чего-то одного. И безусловно, в Древнем мире большинство религий, подобно этому культу Исиды, обращались к разным угрозам физическому и душевному благополучию.

Первородный грех

Среди всего прочего, от чего религии могли спасать людей, значится обременительное ощущение собственного нравственного несовершенства — ощущение греховности. По-видимому, грех был неотъемлемой частью идеи спасения в раннем христианстве. Павел отводил этой теме центральное место на переднем плане. «Как Иудеи, так и Еллины, все под грехом, как написано: „нет праведного ни одного“»[891].

И уж, конечно, Павел не праведник. «Я плотян, продан греху. Ибо не понимаю, что делаю; потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю… А потому уже не я делаю то, но живущий во мне грех. Ибо знаю, что не живет во мне, то есть в плоти моей, доброе; потому что желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу. Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю»[892].

Исследователи не пришли к единому мнению о том, самооценка ли это Павла или же он говорит о состоянии человека в общем. Так или иначе, этот отрывок скорее всего соответствует его личному опыту.

В сущности, понимание того, как Иисус может разрешить его проблемы с грехом, могло стать решающим фактором в интеллектуальном прозрении Павла — том самом, которое превратило его в ревностного организатора ранней церкви. У Павла вдруг сложилось понимание. Один человек, Адам, проявил слабость и привнес в мир грех, а значит, и смерть человеческому роду, а теперь другой человек, Иисус, проявил силу и своей смертью предложил избавление от греха и смерти. Во всем этом был знак любви. Бог, которому люди издавна приносили жертвы, так любил человечество, что пожертвовал своим сыном. Так история с печальным концом, история якобы о Мессии, который кончил свою жизнь на кресте, превратилась в убедительную весть о спасении и вечной жизни.

Но для того кто намерен основать религию, которая могла бы стать самым эффективным механизмом для вербовки во всей мировой истории, притягательная весть — это лишь полдела. Эта весть должна не просто привлекать людей, а заставлять их вести себя так, чтобы поддерживать религиозную организацию и развивать ее. Например, полезно дать такое определение греха, чтобы стремление избежать его способствовало сплоченности и росту церкви.

Это мастерски проделал Павел. Обратимся к списку грехов, избегать которых он предписывает галатам: «Дела плоти известны; они суть: прелюбодеяние, блуд, нечистота, непотребство, идолослужение, волшебство, вражда, ссоры, зависть, гнев, распри, разногласия, соблазны, ереси, ненависть, убийства, пьянство, бесчинство и тому подобное». Только два из перечисленных — идолослужение и волшебство — относятся к теологии. Все остальное — это в первую очередь повседневная социальная сплоченность. Последние два, пьянство и бесчинство, делают людей ненадежными и непродуктивными членами общества. Три первых, половые излишества, приводят к тому, что собрание раздирает ревность, создают угрозу бракам прихожан. Остальные — вражда, ссоры, зависть, гнев, распри, разногласия, соблазны, ереси, ненависть, убийства, — явно способствуют расколу, являются отступлением от идеала братолюбия, занимающего центральное место в стратегии Павла.

Насколько настоятельно Павел призывал галатов избегать этих грехов? Перечислив их, он заключает: «Предваряю вас, как и прежде предварял, что поступающие так Царствия Божия не наследуют»[893].

Эта формула действенна: если не ведешь праведную жизнь, помогающую укреплению церкви, значит, не получишь вечной жизни в грядущем Царстве Божьем на земле. После поправок, которые мы видели у Луки — не получишь вечной жизни в уже существующем Царстве Бога на небесах — эта формула стала как нельзя более эффективной.

Можно было бы назвать это явление «нравственно обусловленной загробной жизнью», так как она ставит нравственность в прямую зависимость от блаженства после смерти, а эта нравственность, в свою очередь, дает силу самой церкви. Христианство воспользовалось этим стимулом, чтобы распространить Бога Израиля далеко за пределы Израиля, на религиозном рынке Римской империи, где ему было суждено процветать. Появление нравственно обусловленной загробной жизни стало важным переломным моментом в истории религии.

ПОЯВЛЕНИЕ НРАВСТВЕННО ОБУСЛОВЛЕННОЙ ЗАГРОБНОЙ ЖИЗНИ СТАЛО ВАЖНЫМ ПЕРЕЛОМНЫМ МОМЕНТОМ В ИСТОРИИ РЕЛИГИИ

Однако христианство никоим образом не приблизилось к этому моменту первым. Опять-таки возвращаемся к Осирису. Египетская притча о богатом злодее, душа которого осуждена на суде Осириса, имеет давнюю историю. Свод законов Осириса, то есть формула счастливой загробной жизни, был изложен более чем тысячей лет ранее, в главе 125 древнеегипетской «Книги мертвых». Эта «книга» представляет собой сборник текстов, призванный обеспечить благополучие в загробном мире, его составление продолжалось тысячу лет. Но в главе 125, появившейся во II тысячелетии до н. э., мы видим наглядный пример нравственно обусловленной загробной жизни. Эта глава объясняет покойному, что именно надо говорить, когда отстаиваешь право на спасение своей души перед судом богов во главе с Осирисом. Например,

Я не творил зла.

Я не думал ежедневно о работе, что должна быть сделана для меня.

Я не выставлял свое имя для почестей.

Я не пытался направлять служащих.

Я не преуменьшал бога.

Я не лишал обманом бедного человека его имущества.

Я не сделал того, что боги отвергают.

Я не поносил раба перед его господином.

Я не причинял боль.

Я не оставил никого голодным.

Я не вынудил ни одного человека заплакать.

Я не совершал убийства.

Я не отдавал приказа, чтобы совершилось убийство.

Я не воровал жертвы из храмов.

Я не лишал богов принадлежащих им приношений.

Я не уносил пирогов-финиху, принесенных для духов.

Я не уменьшал меры объема сыпучих веществ.

Я не крал землю от усадьбы моего соседа и не добавлял её к моему полю.

Я не вторгался на поля других.

Я не прибавлял груза весам.

Я не отжимал указатель коромысла весов.

Я не забирал молока из уст детей.

Я чист.

Я чист.

Я чист.

Я чист.

Здесь задолго до рождения Христа (и если уж на то пошло, задолго до рождения авраамического монотеизма) представлен Судный день в истинно христианском смысле слова[894]. За нравственное поведение полагается награда, вечное счастье, а может, еще и вторая, более непосредственная награда: избавление от самого ощущения безнравственности, греховности, нечистоты. Одно погребальное заклинание, найденное на саркофаге, предназначалось для освобождения души египтянина, при жизни на земле пойманного на «обвинениях, нечистоте и злодеяниях»[895].

Цивилизация и неудовлетворенность ею

Почему нравственная чистота вызывает такой интерес? С каких пор человек стал всерьез заботиться о ней? В анналах антропологии не наблюдается избытка документов, свидетельствующих о том, как охотники-собиратели оплакивали свою нравственную нечистоту[896]. В этих сообществах список раскаяний, связанных с земной жизнью, в первую очередь имеет отношение к голоду. Может быть, появление земледелия и сопутствующий ему рост социальных проблем заставил людей испытывать чувство неудовлетворенности, даже когда им хватало пищи? В голову приходят несколько возможных виновников.

Один из них — сама религия. Как мы уже видели, как только общество в своем развитии проходит уровень охотников-собирателей, воровство и другие формы антисоциального поведения становятся более осуществимыми практически, и религия начинает препятствовать им. Результаты могут оказаться обременительными. Полинезийские божества, каравшие за воровство нападениями акул, способны заставить задуматься того, кто раз-другой пренебрег добродетелью, а потом вздумал искупаться.

В общем, если боги карают земными бедами за разнообразные нравственные нарушения, в том числе за те, которые человек вынужден изредка совершать, тогда повседневные невзгоды превращаются в навязчивые напоминания о нравственном несовершенстве. В Индии конца II тысячелетия до н. э. гимн богу неба Варуне, который следил за незыблемостью нравственных устоев, содержал строки: «Что же за величайший грех был это, о Варуна, что ты хочешь убить восхвалителя, друга? Поведай мне это… я хотел бы покаяться перед тобой и стать безгрешным»[897]. А вот молитва из Древней Месопотамии: «Да будет вина моя далека, на расстоянии 3 600 лиг от меня, пусть река унесет ее прочь и укроет в своих глубинах… Многочисленны мои грехи, не знаю я, что совершил… я то и дело совершал прегрешения, о которых знал и не знал»[898].

Разновидности грехов

Сам Павел, ставивший спасение от грехов в центр христианства, по меньшей мере частично приписывал бремя греха религии. Будучи хорошо образованным фарисеем, Павел знал требования еврейского закона. «Я не иначе узнал грех, как посредством закона, ибо я не понимал бы и пожелания, если бы закон не говорил: „Не пожелай“»[899].

Громоздкие конструкции, которыми в древние времена религии обременяли поведение, относились по меньшей мере к двум видам. Первыми были те, о которых мы уже говорили, относящиеся к нравственности в общепринятом понимании — правила, которые не давали людям причинять вред ближним посредством воровства, нападений, бесчестия, многочисленных других проступков, ослабляющих общественное устройство. Вторыми, порой неразрывно взаимосвязанными с первыми, были правила, препятствующие поведению, губительному для самих грешников.

Грехи второго рода, как и грехи первого, отчасти были продуктом эволюции общественного устройства выше уровня охотников-собирателей. Как только люди научились создавать условия для выживания, появились совершенно новые возможности для саморазрушительного поведения. Цивилизация развивалась, производство алкоголя стало массовым, деньги можно было транжирить, участвуя в новых играх, изобретенных специально для этой цели. В том же индуистском гимне богу неба Варуне грешник указывает на причину, по которой грешил: «Вино, гнев, игральные кости или беспечность сбили меня с пути».

КАК ТОЛЬКО ЛЮДИ НАУЧИЛИСЬ СОЗДАВАТЬ УСЛОВИЯ ДЛЯ ВЫЖИВАНИЯ, ПОЯВИЛИСЬ СОВЕРШЕННО НОВЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ ДЛЯ САМОРАЗРУШИТЕЛЬНОГО ПОВЕДЕНИЯ

Если оставить в покое алкоголь, азартные игры и другие плоды прогресса, известные способностью вызывать зависимость, именно человеческие эмоции, несмотря на всю их ценность в прошлом, в среде, предназначенной для нас естественным отбором, становились теперь все более проблематичными. Обратите внимание на то, что в индуистском гимне упомянут «гнев» — эмоция, которая, как мы видели в главе 9, менее полезна в обществе уровня государств, чем в поселении охотников-собирателей.

Даже такой безобидный порыв, как голод, мог навлечь беду на более зажиточных и оседлых древних горожан. Среднестатистическому охотнику-собирателю было незачем беспокоиться об этом, тем не менее перед нами еще один случай, когда функциональный импульс стал потенциально нефункциональным, как только был перенесен из среды, для которой предназначался. Естественный отбор наделил нас способностью быть «зависимыми» от пищи, но это было в те времена, когда скудность пищи не давала этой зависимости выйти из-под контроля.

Возможно, не следует удивляться тому, что буддизм, с его ранним аскетизмом, был основан человеком, который принадлежал к правящему классу и явно мог потакать своим аппетитам, ни в чем себя не ограничивая. Во всяком случае, сама возможность избыточного потворства своим аппетитам, возможность, которая росла по мере развития цивилизации, указывает, что некоторые поступки стали считаться греховными не потому, что они опасны для общества, а потому, что они вредны для конкретного человека. В религии с давних времен присутствовал элемент самосовершенствования.

НЕКОТОРЫЕ ПОСТУПКИ СТАЛИ СЧИТАТЬСЯ ГРЕХОВНЫМИ НЕ ПОТОМУ, ЧТО ОНИ ОПАСНЫ ДЛЯ ОБЩЕСТВА, А ПОТОМУ, ЧТО ОНИ ВРЕДНЫ ДЛЯ КОНКРЕТНОГО ЧЕЛОВЕКА

Ущербное общество

Существует мнение, что стремление к спасению в Древнем мире отчасти опиралось на представления о нечистоте и непристойности земной жизни. Согласно социологу Роберту Белла, к I тысячелетию до н. э. наблюдалась «чрезвычайно негативная оценка человека и общества и возвышение иной сферы реальности как единственно истинной и бесконечно ценной»[900].

Безусловно, долгий путь от примитивного общества охотников-собирателей к сложной урбанистической цивилизации дал людям новые причины для мрачного отношения к опыту общественной жизни. Это нетрудно увидеть и в современном мире — достаточно сходить на вечеринку с коктейлями. Скоропалительное взаимодействие с рядом малознакомых людей может привести к досадному анализу постфактум и устойчивой тревожности. Не обидел ли я ее? Может, он грубил умышленно? Она мне наврала? Теперь он будет за глаза высмеивать меня? Трудно найти ответ на все эти вопросы, если с человеком, к которому они относятся, в следующий раз встретишься лишь через несколько недель или месяцев, если встретишься вообще.

В Древнем мире вечеринки с коктейлями были большой редкостью, но события развивались в том же направлении, наметилось движение от небольшого социального мира охотников-собирателей к миру с большим количеством социальных контактов, в том числе неопределенных. Вот жалоба из Месопотамии II тысячелетия:

Злодей дурачит меня:

Для него я держу наготове рукоятку серпа.

Словам моего друга нельзя верить,

Мой напарник считает ложными мои искренние слова,

злодей говорит мне стыдное,

а ты, мой бог, не платишь им тем же[901].

Своеобразная ирония. Казалось бы, весь смысл цивилизации — эволюции земледельческих государств Египта, Месопотамии, Китая, Индии и так далее, — заключался в том, чтобы снизить угрозу для физического и психического состояния. И в некоторых отношениях цивилизация выполняла эту задачу. Вероятность нападения дикого зверя в Древнем Шумере или Мемфисе явно была ниже, чем в поселении охотников-собирателей, а при наличии поливного земледелия повседневное выживание становилось гораздо менее опасным. Но по мере того как цивилизация устраняла прежние источники уязвимости, она же создавала новые и новые, если и менее опасные физически, то в некоторых случаях тревожащие гораздо сильнее.

Авторитет отцов

Возможно, именно эти источники уязвимости наряду с новыми представлениями о грехе помогут объяснить, почему с развитием цивилизаций люди ощущали все более настоятельную потребность в богах с родительскими чертами — защищающих, утешающих, а если и требовательных, то хотя бы способных прощать. Во II тысячелетии до н. э. в одной месопотамской молитве к богу луны обращаются как к «милосердному и незлопамятному отцу». Правда, в той же молитве он назван «мощным быком со страшными рогами», чья «божественность внушает страх»[902]. По мнению ученого Торкильда Якобсена, в этом тысячелетии бога в Месопотамии представляли в виде «строгого, но любящего отца», а трепет, который он внушал, постоянно усиливал «конфликт с любовью к нему»[903].

Египет тоже увидел эволюцию любящего бога-родителя. Сам Осирис, отмечает исследователь Дж. Гвин Гриффитс, был богом «страха и ужаса», прежде чем обрел более дружелюбный облик[904]. Во II тысячелетии до н. э. великий египетский бог Амон демонстрировал свою способность к милосердию, если судить по этому панегирику: «Мое сердце жаждет увидеть тебя, радость моего сердца, Амон, защитник бедных! Ты отец сиротам, муж вдовам»[905].

Христиане поклоняются любящему Богу Отцу, многие придерживаются типично христианских представлений о Боге: если Бог Ветхого Завета — суровый и даже мстительный отец, то Бог Нового Завета, Бог, явленный христианством, — отец добрый и умеющий прощать. Эти представления слишком упрощены, и не только потому, что добрый и милосердный бог неоднократно фигурирует в Еврейской Библии, но и потому, что такие боги появлялись задолго до ее написания.

И как мы только что видели, то же самое справедливо для множества других важных ингредиентов христианства — опыта возрождения, Судного дня, нравственно обусловленной загробной жизни: во всем этом не было ничего нового.

Нам не следовало бы удивляться тому, что раннее христианство представляло собой несколько обновленную комбинацию духовных элементов, уже характерных для духа времени. Любая религия, развивавшаяся так же быстро, как христианство, была обязана удовлетворять самым общим человеческим потребностям, маловероятно, что эти распространенные человеческие потребности остались неудовлетворенными всеми ранними религиями.

Связь

Еще одна задача преуспевающей религии — удовлетворение ее собственной потребности оставаться жизнеспособным и связующим социальным движением. Называя разрушительное, подрывное поведение грехом, Павел стремился к тому, чтобы в первую очередь его церковь осталась невредимой.

Римляне пользовались в значении «невредимый» словом salvus. Им называли нечто цельное, исправное, в хорошем состоянии. Выражение salvus sis означало «да пребудешь ты в добром здравии». От salvus произошло английское salvation — «спасение». Выходя за пределы Израиля, в большой мир Римской империи, Бог продолжал преследовать ту же цель, что и в Древнем Израиле: обеспечивать «спасение» — оберегать социальную систему от сил разрушения и распада.

В том, как суть этой работы объясняли в Древнем Израиле и в Риме, есть разница. При раннем христианстве социальная система, о которой идет речь, представляла собой неправительственную организацию; это была лишь церковь, а не основанное на церкви государство, как в случае с Израилем. Тем не менее в обоих случаях для того чтобы религия оставалась долговечной и жизнеспособной, она должна была заботиться о том, чтобы система не страдала, должна была обеспечивать спасение на социальном уровне. Метод сохранения сплоченности церкви, избранный Павлом, — выявление разрушительного поведения, обличение греха, — можно назвать способом увязать спасение индивидуума со спасением общества.

Если дать достаточно широкое определение спасению индивидуума — как спасение его самого или его души от всевозможных бед — тогда становится ясно, что именно эта связь питала преуспевающие религии во многих местах в разное время. Полинезийская религия, которая карала воров нападениями акулы, ставила личное спасение в зависимость от поступков, способствующих спасению общества. То же самое относится и к месопотамской религии, боги которой посылали страдания людям, которые подвергали опасности здоровье окружающих, мочась в источники питьевой воды. И к Моисею, когда он изложил десять заповедей, а потом объяснил израильтянам, что Бог желал приучить их бояться его гнева, «дабы вы не грешили»[906]. (Постепенно проявился и характер внушаемого страха: тот, кто согрешил и не покаялся в своих грехах и не искупил их добросовестным трудом во время «грозных дней», рискует с большей вероятностью умереть в следующем году.)

Несомненно, поклонение Осирису в Египте связывало личное и общественное спасение, и поскольку в понятие личного спасения входило блаженство загробной жизни, эта связь укреплялась. Так была усовершенствована формула, которая, будучи принятой на вооружение последователями Иисуса, помогла христианству занять господствующее положение в Римской империи[907]. Позднее, как мы вскоре увидим, подобным образом происходила экспансия ислама. Невозможно отрицать эффективность этой формулы в превращении какой-либо из ныне господствующих мировых религий в господствующую.

Однако ее нынешняя эффективность — более сложный вопрос. Когда христианство царило в Риме и позднее, когда ислам находился на пике своего геополитического влияния, масштабы этих религий приблизительно соответствовали масштабам целых цивилизаций. Границы Римской империи были границами экономически и политически объединенного пространства, как и границы территории, на которой преобладал ислам. Да, обе империи поддерживали деловые отношения с людьми, живущими за пределами их территорий, но мировые государства еще не были той плотной паутиной, в которую превратились сегодня, — до глобальной цивилизации было еще далеко. И наоборот, нынешний мир настолько взаимосвязан и взаимозависим, что христианство и ислам, нравится нам это или нет, населяют единую социальную систему — планету.

Поэтому когда христиане, стремясь к христианскому спасению, и мусульмане, стремясь к мусульманскому спасению, оберегают свои религии, они не обязательно способствуют сохранению социальной системы, в которой живут. В сущности, иногда результат оказывается прямо противоположным. Прежде чем обратиться к этой проблеме, мы поговорим о том, как формировалось учение о спасении в исламе и какую форму оно приобрело.

КОГДА ХРИСТИАНЕ, СТРЕМЯСЬ К ХРИСТИАНСКОМУ СПАСЕНИЮ, И МУСУЛЬМАНЕ, СТРЕМЯСЬ К МУСУЛЬМАНСКОМУ СПАСЕНИЮ, ОБЕРЕГАЮТ СВОИ РЕЛИГИИ, ОНИ НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО СПОСОБСТВУЮТ СОХРАНЕНИЮ СОЦИАЛЬНОЙ СИСТЕМЫ, В КОТОРОЙ ЖИВУТ



725.

Например, в Гал 3:1 упоминается казнь на кресте, а его обычно датируют началом шестого десятилетия н. э.

726.

Согласно многим источникам, обычай жертвоприношений Богу в иудаизме начал угасать повсеместно примерно в то же время, когда противостоящие этим жертвоприношениям силы объединились с последователями Иисуса. Некоторые прослеживают эту тенденцию до разрушения Второго Храма римлянами в начале восьмого десятилетия н. э.

727.

Гал 3:28.

728.

Здесь расхождение в том, считал ли «исторический Иисус» себя Мессией и делали ли это его ученики. (В самом раннем из евангелий Петр высказывает мнение, что Иисус — Мессия (Мк 8:29), а Иисус, хотя и не берет на себя подобных обязательств, незадолго до смерти говорит, что он Мессия (Мк 14:62). Полагаю, что и он, и некоторые из его последователей по меньшей мере активно соглашались с тем, что он в каком-то смысле слова может оказаться Мессией. По вопросу о том, считал ли он себя «Сыном человеческим», см. главу 13.

729.

Например, 1 Цар 12:3, 5. Новое исправленное издание Библии, NRSV, содержит здесь и в сопоставимых отрывках слово «помазанник», но изначальное слово на древнееврейском звучало примерно как «мессия». См. de Jonge (де Йонге, 1992), с. 779.

730.

Превосходное обобщение современных источников по вопросу о значении слова «мессия» в эпоху Иисуса и до нее, см. Dunn (2003), chapter 15, esp. pp. 617–622, 660–664. См. также de Jonge (1992).

731.

Такие ожидания присутствуют, например, в Соломоновой Псалтири (особенно Пс 17), составленной за несколько десятилетий до рождения Иисуса. См. de Jonge (1992), p. 783.

732.

Мк 15:32.

733.

См. de Jonge (1992), pp. 778–779.

734.

de Jonge (1992), pp. 782–783.

735.

Dunn (2003), p. 619, и см. Horsley (1993), pp. 22–23.

736.

Одно исключение из этого взгляда найдено в работе Израиля Кноля, который считает, что древнееврейская надпись на табличке конца I века до н. э. говорит о подобной мессии фигуре, которой ангел Гавриил повелел вернуться к жизни через три дня. Ее восстановленная строка гласит: «Через три дня живи — я, Гавриил, повелеваю тебе, князь князей, навоз каменистых трещин» (см. Knohl, 2008, приложение). Но другие исследователи считают некоторые из этих слов, особенно прочитанное им как «живи», неразборчивыми, и Кноль соглашается с тем, что его толкование, направленное в поддержку его ранних гипотез об ожидании страдающего мессии еще до времен Иисуса, в некоторых местах проблематично.

737.

Halpern and Vanderhooft (1991), p. 66, намек на это сравнение.

738.

В вопросе об основных отношениях между четырьмя евангелиями я придерживаюсь взглядов большинства, если не всех ученых: Евангелие от Марка было написано первым на основании устных и/или письменных источников, вероятно, вскоре после 70 года до н. э., хотя могло появиться и в середине 60-х годов, то есть через четыре десятилетия после смерти Иисуса. Евангелия Луки и Матфея были написаны примерно в 80–90 годах н. э. авторами, которые имели либо доступ к тексту Марка, либо источник информации, в значительной степени соответствующий ему. Евангелие от Иоанна было написано последним, но до 100 года н. э., автором, который мог и не иметь доступа к ранним евангелиям, зато полагался на устные и другие письменные источники. Обсуждения см. у Meier (1991), pp. 43–45; Sanders (1995), с. 58–59; Ehrman (2004), p. 49.

739.

См. Ин 7:42, Мих 5:2–5.

740.

Мф 2:23. Ин (1:46–49) решает проблему Назарета совсем другим способом.

741.

Мк 15:34, Лк 23:46, Ин 19:30. Мф 27:46 содержит и вариант Марка: «для чего Ты Меня оставил?» (Это согласуется с убеждением многих исследователей, что текст Матфея был написан до текста Луки и, следовательно, ближе ко времени Марка.)

742.

Лк 23:34. См. сноску в новом исправленном издании Библии, NRSV.

743.

См. Smith (1978), pp. 141–142.

744.

Мк 8:12, Мф 16:3, 12:40, Лк 11:16–41.

745.

Мк 6:4–5; Мф 13:58 (и см. Smith, 1978, pp. 140–141); Лк 4:23–24. И см. сноску к Лк 4:28 в Coogan, ed. (2001).

746.

Мк 4:10–12. Имеется в виду глава 6 Книги пророка Исайи, где Бог наставляет Исайю пророчествовать глухим. Schweitzer (2001), р. 322–323, объясняет рассчитанную безвестность Иисуса с точки зрения учения о предопределении.

747.

Ин 3:2, 9:16, 11:47.

748.

Мк 5:37 (=Лк 8:51); Ин 11:4; 9:5. И см. Ehrman (2004), pp. 160161.

749.

Ин 10:30.

750.

См. Ehrman (2004), р. 199.

751.

См. Smith (1978), e.g., p. 143.

752.

Мк 1:15.

753.

Лк 17:20–21; Мк 9:1 (в NRSV сказано «с силой», но редакторы предлагают вариант «в силе»; Мк 13:24-5.

754.

Мк 9:47–48.

755.

Мк 12:30–33. Слово «любовь» фигурирует в Мк 10:21: «Иисус, взглянув на него, полюбил его и сказал…»

756.

Мк 12:29–31.

757.

Мф 15:27.

758.

Мф 15:28; Мк 7:29.

759.

См. Achtemeier (1992), vol. 4, p. 546, сноски для Мк 16:15–16 в NRSV, в Meeks, ed. (1993) и Coogan, ed. (2001). Этих стихов нет в ранних рукописях Марка. Принято считать, что их добавили в начале II века.

760.

Ис 56:6; Иисус (в Мк 11:17) цитирует Ис 56:7. Еще одно упоминание у Марка о проповедовании народам — Мк 13:10 — можно истолковать в подобном свете, во всяком случае, оно подозрительно похоже на возникшее после Иисуса и предназначенное для объяснения, почему Царство Божье так долго не наступает («И во всех народах прежде должно быть проповедано Евангелие»). Meeks, ed. (1993), p. 1944, отмечает, что Мк 13:10 повторяет Ис 49:6 и 52:10.

761.

Распространенный перевод Ин 8:7.

762.

Мф 5:43–45.

763.

Мф 5:47. Параллельный стих у Луки упоминает о «грешниках» вместо «язычников», но Tuckett (1992) отмечает, что обычно это место считается правкой оригинала.

764.

Tuckett (1992), p. 570.

765.

Лк 10:25. Лк 4:24–27 также содержит идею межнационального милосердия.

766.

Мф 10:5.

767.

Мф 19:28, Лк 22:30. См. обсуждение в главе 13 значения слов «Сын человеческий». Это выражение используется в Мф 19:28 для описания правителя грядущего царства, хотя в Лк 22:30 Иисус прямо говорит о «Царстве Моем».

768.

Деян 1:6.

769.

Деян 1:7.

770.

Общие предположения Швейцера убедительно подтвердил Барт Эрман. См., например, Ehrman (1999) и Ehrman (2004) — эти интерпретации задали направление моим собственным.

771.

Sanders (1995), р. 193.

772.

Мк 10:31, Мк 10:15 (и см. Лк 18:25 и Мф 19:24). В Первоисайе есть апокалиптические мотивы, особенно в главах 2, 4, но они не так выражены, как во Второисайе, и в них отсутствует рельефный мотив перемены участи. Кроме того, Первоисайя проводит связь между прогрессивной политикой и апокалиптическим мышлением, но это не та связь, которую я здесь приписываю Иисусу. Исайя говорит (см. главу 2), что Израилю следует устранить несправедливость в своих границах, прежде чем ему будет даровано спасение и он возвысится между народами.

773.

Мф 5:3.

774.

1 Кор 13:4.

775.

Рим 12:9; 12:10; 13:8; 13:9; 13:10. Выражение «братолюбие» встречается в 12:10 в Библии короля Якова (в NRSV нет гендерных упоминаний). Что касается посланий Павла в целом: даже если мы ограничимся семью, которые ученые считают подлинными, шестьдесят стихов содержат слово «любовь» в той или иной форме, согласно проведенному мной электронному поиску. В четырех евангелиях их 65, но большинство этих стихов не являются высказываниями, приписанными Иисусу.

776.

Гал 3:28.

777.

См. Bornkamm (1971), pp. 74–75.

778.

Деян 8:3.

779.

Гал 1:8–9.

780.

Gager (2000), р. 4.

781.

Dodds (1990), р. 137.

782.

Hellerman (2001), р. 4.

783.

Kloppenborg and Wilson, eds. (1996), p. 14.

784.

Dodds (1990), p. 137.

785.

Malherbe (1983), p. 88.

786.

Hellerman (2001), p. 22. См. также Meeks (2003), p. 86.

787.

1 Kop 1:12. (На самом деле это не первое его письмо к данному собранию, которое он основал в Коринфе, а первое из сохранившихся. См. Bornkamm (1971), р. 70 и 1 Кор 5:9.

788.

Bornkamm (1971), р. 73. См. также pp. 71–73 и Fee (1987), р. 573.

789.

1 Кор 14:3 (и см. также Fee, 1987, pp. 569–574, особенно р. 573); 14:27, 37–38.

790.

1 Кор 4:14–16.

791.

1 Кор 12:27.

792.

Pagels (2003), р. 6.

793.

1 Кор 14:23.

794.

Ис 45:14, 22–23, 25.

795.

Ис 49:6.

796.

Рим 14:10; 15:19 (и см. Sanders, 1991, pp. 2–4); 15:12.

797.

Рим 11:28. Идеи Павла о взаимоотношениях между иудеями и язычниками запутанны и иногда противоречивы. Это представление о подчинении язычников израильскому мессии — не единственное его высказывание по данному вопросу, и специалисты спорят о том, какими именно были его взгляды — если у него имелись связные и последовательные взгляды. См. Gager (2000).

798.

Гал 5:6, 12.

799.

Sanders (1991), р. 62.

800.

Pagels (2003), р. 6, противопоставление раннего христианства и культа Асклепия, бога целителей, жрецы которого брали плату за консультации.

801.

Gager (2000) отмечает этот момент. Представления о Павле как иудее по сути приобрело сторонников в научных кругах в результате этой основополагающей работы Гейджер, а ранее — Кристера Стендаля.

802.

Meeks (2003), р. 28. См. также Mahlerbe (1983), pp. 97–98.

803.

Деян 16:14.

804.

См. MacMullen (1984), р. 106, и Meeks (2003), р. 30.

805.

Friedman, ed. (1992), vol. 4, pp. 422–423. И см. Деян 16:40.

806.

Mahlerbe (1983), p. 95, особенно сноску 9.

807.

Meeks (2003), p. 109.

808.

См. Gager (2000), p. 78.

809.

Деян 18:2–3. И см. Friedman, ed. (1992), vol. 5, pp. 467–468.

810.

См. Sanders (1991), p. 13, и Malherbe (1983), p. 95.

811.

См. Meeks (2003), p. 109, и Malherbe (1983), p. 97.

812.

E.A.Judge (процитирован в Meeks, 2003), p. 109. И см. Meeks (2003), p. 17.

813.

Рим 16:1–2.

814.

McCready (1996), p. 63.

815.

См. Stark (1997).

816.

Kloppenborg and Wilson, eds. (1996), p. 7.

817.

Ibid., p. 3.

818.

Рим 1:7-11.

819.

Рим 12:10, Гал 5:13, 1 Фес 4:9-10.

820.

1 Фес 3:12, Гал 6:10.

821.

См. Stark (1997), pp. 87, 10.

822.

Мф 25:35–36, 39–40.

823.

1 Кор 5:11–13.

824.

Hellerman (2001). Я заменил словом «даром» двойственный элемент перевода — «вольно».

825.

Рим 12:5.

826.

Brown (1993), р. 77.

827.

Лк 6:27, Мф 5:27.

828.

Мф 5:44, Рим 12:14–20, Мф 5:39.

829.

Гал 1:18–19.

830.

Ин 13:34. Здесь любовь ограничена собратьями-верующими; см. Freedman, ed. (1992), vol. 4, p. 390.

831.

Гал 5:14–15. И см. Ehrman (1999), p. 79. Павел говорит, что весь иудейский закон сводится к императиву любви к ближнему, в то время как Иисус называет два самых важных императива иудейского закона, в том числе и любовь к Богу. См. Мк 12:28–34, Лк 10:25–28, Мф 22:39–40.

832.

См. в 1 Кор 4:12 упоминание Павлом собственного опыта гонений.

833.

Рим 12:20.

834.

Притч 25:21.

835.

Latourette (1975), р. 85; Ehrman (1999), р. 58.

836.

См. Sanders (1991), р. 21.

837.

Latourette (1975), pp. 91–92.

838.

McLean (1996), p. 191.

839.

Ibid., p. 196.

840.

См. Ehrman (2003a), p. 100.

841.

Мф 1:23. В новом исправленном издании Библии, NRSV, в отличие от Библии короля Якова, в Ис 7:14 сказано «молодая женщина».

842.

См. Ehrman (2003а), р. 110.

843.

Latourette (1975), р.127. Freedman, ed. (1992), vol. 1, pp. 855–856, отмечает, что только в IV веке предпринимались попытки составить списки авторитетных христианских текстов, но лишь в конце этого века, в 390 году, церковные соборы одобрили список из 27 книг, ныне входящих в Новый Завет.

844.

Clabeaux (1992), в Freedman, ed. (1992), vol. 4, p. 517.

845.

См. Ehrman (2003a), pp. 108–189.

846.

Диалог Иустина с Трифоном, глава XVI.

847.

См. Pagels (2003), р. 13.

848.

Ferguson (2003), pp. 384–386; Burkett (2002), pp. 86, 543; Ehrman (2004), pp. 19–21.

849.

См. Ehrman (2004), pp. 20–21; Burkett (2002), p. 529.

850.

Безусловно, в дальнейшем Константин продемонстрировал, что видит пользу в объединении христианской церкви. См. Burkett (2002), pp. 407–408.

851.

Nikam and McKeon, eds. (1959), p. 52.

852.

См. Pagels (1989).

853.

«Пока его [Бога] мудрость мыслит о Логосе и поскольку его учение выражает его, его знание было явлено». Перевод «Евангелия истины» Роберта М. Гранта; http://www.gnosis.org/naghamm/got.html.

854.

См. Ehrman (2003b), p. 47.

855.

Ин 1:1, 1:14.

856.

Ин 13:34.

857.

Ин 13:35.

858.

Лк 3:6.

859.

Пс 105:21; 4 Цар 13:5; Иер 14:8.

860.

Turcan (Теркан, 1996), с. 99–103.

861.

Мф 13:40–43.

862.

1 Фес 4:13. Ср. возраст 1 Фес, см. Freedman, ed. (Фридмен, под ред., 1992), том 6, с. 516.

863.

См. Дан 12:2–3, Ис 26:19, Мк 12:18–27, Мф 22:23–33, Лк 20:27–40. См. также Brandon (1967), р. 100.

864.

По ряду вопросов наметился раскол между Павлом и некоторыми последователями Иисуса в Иерусалиме, последние в целом более точно следовали взглядам самого Иисуса, но (см., например, Brandon, 1967, р. 99) в общем для Иерусалима тяготение к традиционному еврейскому апокалиптизму было более свойственным, чем для Павла, и в этом случае убеждения, которые Павел косвенно приписывает Иисусу, полностью соответствуют этой традиции.

865.

1 Фес 4:16.

866.

1 Фес 4:16.

867.

Sanders (1991), р. 37, в числе ученых, поддерживающих сценарий «назад на землю».

868.

1 Кор 15:22–25.

869.

1 Кор 15:55.

870.

Дан 7:13 описывает «как бы Сына человеческого», спускающегося с небес. Иногда, как в новой версии NRSV, «Сын человеческий» переводится как «человеческое существо». Арамейское выражение «сын человеческий» применялось в значении «человек», а иногда как человек, олицетворяющий человечество. См. Dunn (2003), р. 726.

871.

Мк 8:31, 38.

872.

Мои доводы насчет «Сына человеческого» подробно приведены на www.evolutionongod.net/sonofman.

873.

Лк 24:6–9.

874.

Деян 7:55–56. Стефан продолжает непосредственно перед смертью: «Господи Иисусе! приими дух мой».

875.

Как ни удивительно, это самый распространенный взгляд в Еврейской Библии. Если и есть явные исключения из него, то они противоречивы: например, Пс 48:16, «но Бог избавит душу мою от власти преисподней, когда примет меня». Если предположить, что «избавление» происходит вскоре после смерти, а «принятие» души Богом подразумевает вознесение на небеса, тогда это и есть исключение. (Бесспорно, упоминания об окончательном воскресении есть в Еврейской Библии, однако они обычно ассоциируются, как и в представлении Иисуса, с апокалиптическими ожиданиями: например, Ис 26:19, Дан 12:2–3). См. также McDannell and Lang (2001), p. 14.

Что касается представлений Павла о загробной жизни: см. McDannell and Lang (2001), p. 33. Два стиха в посланиях Павла, Флп 1:23 и 2 Кор 5:8, утверждают или, по крайней мере, подразумевают, что после смерти человек находится «с Христом» или «у Господа». Но более однозначное упоминание, в Флп, относится только к Павлу и может отражать убеждение в том, что он, как известный апостол, удостоится особой милости. Более того, оба стиха были написаны позднее, чем процитированный выше отрывок в 1 Фес, ясно выражающий ожидания Павла, согласно которым единство с Христом наступит не раньше, чем после возвращения Христа с небес. Есть и другие стихи Павла, например Рим 2:14–16, которые выглядят несовместимыми с предыдущими. Они могут представлять собой эволюцию его взглядов, относиться либо к его продолжительному контакту с языческим «рынком» религиозных убеждений, либо к растущему пониманию того, что сам он умрет до пришествия Христа.

876.

Лк 23:43. (Рай не обязательно имеет отношение к небесам, и конечно, этот человек мог быть выбран с особой целью, а не олицетворять спасенное человечество вообще.)

877.

Лк 16:24–25. Мнение о том, что он на небесах, см. в McDannell and Lang (2001), p. 26–29.

878.

См. McDannell and Lang (2001), ch. 1.

879.

Brandon (1967), p. 109.

880.

Лк 17:20–21. (Альтернативный перевод «среди вас».)

881.

Даже помимо роли Осириса в Судном дне, его жизнеописание имеет явное сходство с историей Иисуса. Как сказано у Плутарха через десятилетия после смерти Иисуса, Осирис появился на земле в человеческом облике, был жестоко убит, а затем воскрес. Несмотря на утверждения некоторых, это еще не значит, что вся история Иисуса с распятием и так далее построена по образцу истории Осириса. И действительно, если изучить ее во всех подробностях так, как она рассказана у Плутарха, не сводя к параллелям с христианством, можно заметить элементы, никак не соотносящиеся с жизнеописанием Иисуса. Например, когда Осирис умер, его труп рассекли и по частям похоронили по всему Египту; жизнь вернулась к нему лишь после того, как части его тела нашла и собрала его сестра-жена Исида, — которой, к слову, так и не удалось отыскать пенис, поэтому его пришлось заменить подобием протеза, впрочем, настолько эффективным, что Исида даже родила от Осириса ребенка. См. Gabriel (2002) и Brandon (1970).

882.

Ogilvie (1969), p. 2.

883.

См. Ferguson (2003), pp. 249, 295. Плутарх, современник Луки, отмечал, что многие люди «считают, что помогут некие ритуалы посвящения и очищения: они убеждены, что, очистившись, будут развлекаться и танцевать в Аиде там, где много света и чистого воздуха». См. Hellerman (2001), р. 3.

884.

См. Brandon (1967), р. 44, и Scott-Moncrieff (1913), р. 48.

885.

Bell (1953), pp. 13–14.

886.

Brandon (1967), p. 111.

887.

История мученичества семи сыновей во Второй книге Маккавейской, еврейском тексте, написанном примерно за столетие до рождения Христа, указывает, что мать предвидит: после смерти ее сыновья соединятся в загробной жизни с Авраамом благодаря своему праведному самопожертвованию. Но сложности, с которыми Павел сталкивается в своих посланиях, рассуждая о недавно умерших, свидетельствуют о том, что в первые годы движения последователей Иисуса вознаграждения сразу же после смерти ждать было не принято.

888.

Hegedus (1998), pp. 163, 167. См. также Stark (1997), р. 199. Сравнивая города, по распространению культа Исиды и христианства, в которых есть сведения, Старк выявляет корреляцию 0,67.

889.

Hegedus (1998), р. 163, сноска 8.

890.

Апулей, «Золотой осел», глава 48 (пер. М. Кузмина).

891.

Рим 3:9-10.

892.

Рим. 7:14–19.

893.

Гал 5:19–21.

894.

Спасение Осириса не обязательно требовало, чтобы покойный рассказывал всю правду и ничего, кроме правды. Есть мнение, что глава 125 — нечто вроде торгового призыва, притязания на чистоту людей, которых не назовешь чистыми, и, возможно, ритуал прощения, нечто вроде исповеди в католичестве, но без самой исповеди, или же, скорее, подобие крещения, которое в первые годы существования христианства считалось не просто символическим, а подлинным очищением, смыванием с тела былых грехов. (Название главы 125 — «Дабы он был отделен от каждого содеянного греха», Morenz, 1973, р. 132.) Brandon (1970) сравнивает роль крещения в христианском спасении с ролью ритуала Осириса в египетском спасении, хотя подчеркивает, что ранние ритуалы в текстах пирамид носят скорее «магический», чем нравственный характер. Во всяком случае, в главе 125 описывается религия, которая поставила нравственное поведение, а не просто принесение в жертву животных и другие обряды, в центр стремления к вечной жизни.

895.

Morenz (1973), р. 132, также р. 122.

896.

Конечно, речь идет о ритуальной чистоте в сообществах охотников-собирателей, как и в случае с эскимосской богиней моря в главе 1.

897.

Ригведа, 7.86. Слова «грех» и «преступление» не обязательно указывают на нравственные проступки — в отличие от ритуальных. Но Варуна карал за нравственные нарушения. См. O’Flaherty (О’Флаэрти, 1981), с. 213; Smart (Смарт, 1969), с. 64; Flood (Флад, 1996), с. 47. (Пер. Т. Я. Елизаренковой.)

898.

Bottero (2001), р. 189.

899.

Рим 7:7.

900.

Bellah (1969), р. 68.

901.

Jasobsen (1976), р. 153.

902.

Bottero (2001), р. 32. Датирование вторым тысячелетием приблизительное, однако имеются и более точно датированные им же упоминания о месопотамских богах, где их называют «отцом» или «матерью».

903.

Jacobsen (1976), р. 226. Ср.: обращение к богам как к родителям в Месопотамии, см. Jacobsen, 1976, pp. 158–159, 225–226, 236–237.

904.

Griffiths (1980), p. 216.

905.

Assmann (2001), p. 223.

906.

Исх 20:20.

907.

Некоторые обвиняли христианство в упадке империи, но, во всяком случае, социальная система, к которой имело отношение христианское учение, то есть международная христианская церковь, осталась невредимой.

<<< |1|2|3|4|5|6|7|8|9|…|13| >>>
Комментарии: 1