Scisne?

Часть IV. Триумф ислама / Эволюция Бога: Бог глазами Библии, Корана и науки

Роберт Райт

Комментарии: 1
<<< |1|2|3|4|5|6|7|8|9|10|…|13| >>>

Часть IV. Триумф ислама

«Нет иного Бога кроме Меня».
(Ис 45:21)
«Мы не посылали до тебя ни одного посланника, которому не было бы внушено: „Нет божества, кроме Меня“».
(Коран 21:25[908])

Глава 14. Коран

• Мекка Установление контакта с Богом Авраама • Был ли Мухаммад христианином? • Фонетические следы Бога

Образованные жители Запада наговорили о Коране много нелестного. Историк Эдвард Гиббон назвал его «бесконечным и бессвязным пустозвонством», «редко пробуждающим чувство или мысль». Томас Карлейль говорил, что это «самое утомительное чтение», за которое он когда-либо брался, «нудная и бестолковая мешанина». Даже Хьюстон Смит, специалист, известный неизменной симпатией к мировым религиям, признавал, что «никому не придет в голову уютно провести дождливые выходные за чтением Корана»[909].

Все эти наблюдения были сделаны десятилетия назад, еще до того, как сформировался исламский радикализм, побуждая искать его истоки. С тех пор высказывалось мнение, что эти истоки содержатся в Коране и что все содержание этой книги опасно, так как способствует нетерпимому и даже воинственному отношению ко всем немусульманам.

Безусловно, Коран отличается от Библии — религиозного текста, наиболее знакомого жителям Запада. Прежде всего, Коран более однообразен. Библия — кладезь жанров: это и космическая мифология Бытия, и свод законов и обрядов Левита, и многотомная история народов Древнего Израиля, и обличения и тревоги пророков, и содержательные советы по самосовершенствованию и глубокие размышления литературы мудрости, и поэзия Псалтири, и Благая весть жизнеописаний Иисуса, и мистическая теология Иоанна, а также история ранней церкви в Деяниях, апокалиптические видения в Откровении и Книге пророка Даниила, и многое другое. Библия — плод труда десятков авторов, работавших на протяжении тысячелетия, если не более продолжительного времени. Коран же появился благодаря одному человеку (или через одного человека, как сказали бы мусульмане) за два десятилетия[910].

Предположим, что Библию написал бы кто-то один из ее авторов. Допустим, что вся она — труд пророка Осии, человека, понимающего, насколько его народ отдалился от истинного и праведного, человека, который вознамерился предупредить о том, насколько плачевными могут быть последствия. Какой тогда книгой была бы Библия? Похожей на Коран. Или, по крайней мере, на треть Корана: как мы увидим далее, Мухаммад далеко не всегда действовал в режиме пророка апокалипсиса.

Или предположим, что Библию целиком написал Иисус. Но не библейский Иисус, не тот, который обрел завершенный облик через сто лет после казни на кресте, когда Благую весть адаптировали к условиям конкуренции, а Иисус, который, насколько мы можем судить, был настоящим: пророк апокалипсиса и адских мук, предупреждающий свой народ о том, что Судный день близок и что вряд ли он окажется благосклонным ко многим. Такая книга напоминала бы Коран еще больше, чем написанная Осией. Вероятно, у Иисуса и Мухаммада много общего.

И действительно, временами Мухаммад мог становиться более похожим на Иисуса, чем сам Иисус — то есть напоминать, скорее, библейского, чем исторического Иисуса. Иисусу приписывают совет подставить другую щеку и притчу о добром самарянине как пример межнациональной гармонии. Но как мы уже видели, скорее всего, ни того, ни другого Иисус не произносил. Как и Мухаммад, однако он, по-видимому, был настроен достаточно миролюбиво и призывал к религиозной терпимости: «У вас есть ваша религия, а у меня — моя!» С другой стороны, Мухаммад произносил и менее мирные и терпимые слова, например: «Когда встретитесь с неверными, рубите им головы, пока не устроите среди них великую бойню»[911].

Если читать Коран с начала до конца, эти изменения тональности, переходы от терпимости и снисходительности к нетерпимости и воинственности и обратно покажутся внезапными и необъяснимыми. Одно из возможных решений — другой метод чтения Корана. Как и Библия, Коран составлен не в том порядке, в котором он создавался. Точно так же, как при изучении развития израильской теологии следует помнить об этом — например, что вторая глава Бытия написана задолго до первой, — понимание эволюции мысли Мухаммада требует изменения порядка составляющих частей Корана.

ЕСЛИ ЧИТАТЬ КОРАН С НАЧАЛА ДО КОНЦА, ТО ИЗМЕНЕНИЯ ТОНАЛЬНОСТИ, ПЕРЕХОДЫ ОТ ТЕРПИМОСТИ И СНИСХОДИТЕЛЬНОСТИ К НЕТЕРПИМОСТИ И ВОИНСТВЕННОСТИ И ОБРАТНО ПОКАЖУТСЯ ВНЕЗАПНЫМИ И НЕОБЪЯСНИМЫМИ

Коран состоит из «сур» — глав, в которых изложены высказанные устно слова Мухаммада. Суры расположены, грубо говоря, в порядке от самой длинной до самой короткой. Однако самые ранние высказывания Мухаммада были краткими, а более поздние — длинными, поэтому если вы хотите читать Коран в хронологическом порядке, лучше делать это, начиная с последних сур и постепенно продвигаясь к первым.

А еще лучше читать его не сначала до конца и не с конца до начала, а выбрать нечто среднее — истинный порядок, в котором он был составлен. В точности восстановить его невозможно, но большинство исследователей в целом сходятся во мнениях о том, какому периоду жизни Мухаммада соответствуют те или иные суры[912]. Читать Коран в свете этого консенсуса, продвигаясь от ранних сур к более поздним, — значит проследить путь Мухаммада и рождение ислама. Это возможность увидеть, каким образом Коран, подобно Библии, стал заключать в себе резкие перепады нравственного характера.

Понимание условий, породивших соседство в Коране терпимости и нетерпимости, снисходительности и воинственности, не помогает примирить эти мотивы. Однако это шаг к пониманию того, каким образом их пытались примирить мусульмане последующих времен и как современные мусульмане находятся под влиянием этих мотивов.

Согласно мусульманской традиции, вошедшие в Коран откровения Мухаммаду начались, когда ему было сорок лет, приблизительно в 609 году. Он часто уходил в горы, чтобы предаваться размышлениям и созерцанию. Однажды ночью ему было видение. К нему явился вестник от Аллаха с повелением распространять эту весть. («Читай!» — первое повеление суры, которая, согласно мусульманской традиции, соответствует первому откровению Мухаммада.[913]) Подобно опыту библейского Иисуса и шаманов всех времен, уединение Мухаммада заканчивается обретением миссии. За последние два десятилетия своей жизни он неоднократно получал эти откровения свыше и делился ими с другими людьми — сначала с горсткой последователей, затем с более широкой аудиторией.

ПОДОБНО ОПЫТУ БИБЛЕЙСКОГО ИИСУСА И ШАМАНОВ ВСЕХ ВРЕМЕН, УЕДИНЕНИЕ МУХАММАДА ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ОБРЕТЕНИЕМ МИССИИ

Вестника свыше, по-видимому, ангела Джабраила, Коран описывает, как возникшего на расстоянии «двух луков» от Мухаммада, после чего Джабраил «внушил Его рабу откровение». В тот момент, как объясняет нам Коран, сердце Мухаммада «не солгало о том, что он увидел»[914]. Вполне возможно, но правда ли это, решать не нам. Вопрос же, которым мы обязаны задаться, прежде чем двигаться дальше, звучит так: лжет ли Коран, передавая сказанное Мухаммадом? Что бы ни вдохновило Мухаммада на последующие высказывания, надежным ли проводником для них является Коран?

У Корана больше прав на этот статус, чем у евангелий — прав на статус достоверных источников высказываний Иисуса. Отдельные части Корана были записаны при жизни Мухаммада, возможно, под его надзором[915]. Почти наверняка некоторые части появились в письменном виде вскоре после его смерти, многие исследователи убеждены, что работа над Кораном была практически завершена в первые двадцать лет после смерти Мухаммада[916]. Разумеется, двадцать лет — достаточный срок для появления искажений и даже фальсификаций. Тем не менее два фактора говорят в пользу достаточной степени точности.

Во-первых, начиная со времен Мухаммада коранические стихи ритуально читали в сообществах мусульман. Во-вторых, чтение Корана особенно способствует его сохранению: в оригинале на арабском большая его часть рифмована, пусть и достаточно вольно, и ритмизована.

В целом вид Корана также указывает на его аутентичность. К моменту своей смерти Мухаммад прошел путь от монотеистического пророка, проповедовавшего в политеистическом городе Мекка, до главы исламского государства, склонного к экспансии. После его смерти это исламское государство быстро разрослось. Если бы Коран был создан преимущественно после Мухаммада, можно было бы ожидать, что в нем обнаружится отражение потребностей правителей такого государства[917]. Но как мы увидим, большинство частей Корана содержит высказывания, которые может позволить себе не влиятельный политический лидер, а вольный пророк, вытесненный из местных силовых структур. А меньшая часть Корана, которая выглядит приспособленной к потребностям разрастающегося исламского государства, имеет смысл преимущественно как высказывания самого Мухаммада в последние годы его карьеры, когда он был уже не пророком, а политическим деятелем.

Тем не менее нет исследователей, которые всерьез полагали бы, что Коран абсолютно надежен как источник сведений о подлинных словах Мухаммада[918]. И действительно, древние источники за пределами исламской традиции предполагают, что по одной ключевой теме — отношению Мухаммада к евреям в последние годы его жизни — в Коран могли внести поправки или, по крайней мере, творчески истолковали его после смерти Мухаммада.

К этому вопросу мы обратимся через две главы, когда он будет особенно уместен. Но сначала определим, когда он не имеет значения. Как мы убедимся, даже если одна фаза в изменении отношения Корана к евреям отражает поправки, внесенные после Мухаммада, сохранится общая схема, которую до сих пор мы видели в этой книге: терпимость и воинственность, даже изложенные возвышенным языком писания, в конечном итоге подчиняются земным обстоятельствам на местах.

Мекка

В случае Мухаммада эти места находились на Аравийском полуострове. Он жил в городе Мекка. В настоящее время это название стало нарицательным, означающим «центр деятельности, к которому стремятся люди, объединенные общими интересами»[919]. Причина заключается в том, что каждый год Мекка становится местом паломничества мусульман. Но такой «меккой» Мекка была еще до мусульман. Во времена Мухаммада она считалась торговым центром и перевалочным пунктом для товаров, которые везли из Йемена на юге, из Сирии на севере, и, возможно, из Персидской империи на северо-востоке[920].

В торговом мире Мекки господствовало племя курайшитов (курейшитов). В нем родился и Мухаммад, поэтому кажется, что поднимать волну мог кто угодно, только не он: если твой клан и так правит, к чему менять правила?

Но чем больше мы узнаем о ранних годах жизни Мухаммада, тем более естественными выглядят его действия, нарушающие сложившийся порядок. Его клан не считался влиятельным в племени курайшитов, положение самого Мухаммада в клане было ненадежным. Он рос сиротой. Отец Мухаммада умер либо незадолго до его рождения, либо вскоре после него, мать Мухаммад потерял в шестилетнем возрасте. Его новый опекун, дед, скончался спустя два года, и Мухаммад перешел под опеку дяди.

ЧЕМ БОЛЬШЕ МЫ УЗНАЕМ О РАННИХ ГОДАХ ЖИЗНИ МУХАММАДА, ТЕМ БОЛЕЕ ЕСТЕСТВЕННЫМИ ВЫГЛЯДЯТ ЕГО ДЕЙСТВИЯ, НАРУШАЮЩИЕ СЛОЖИВШИЙСЯ ПОРЯДОК

В молодости Мухаммад женился на богатой женщине пятнадцатью годами старше его, уже побывавшей замужем и занимавшейся торговлей; на эту женщину произвела впечатление деловая хватка Мухаммада. Но даже это обстоятельство не дало ему никаких преимуществ. Из всех детей его жены выжили только потомки женского пола, а на Аравийском полуострове статус мужчины отчасти определялся количеством сыновей, имеющихся у него[921]. Порой дочерей зарывали в землю живыми, чтобы мать могла целиком отдаться важному делу рождения сыновей. Неудивительно, что Мухаммад осуждал эту традицию, упоминая в одной из сур о том, как у «зарытой живьем» спрашивают «за какой грех ее убили»[922].

Попытки увязать ценности Корана с обстоятельствами личной жизни Мухаммада — не просто спекуляция. Сам Коран устанавливает эту связь. В одной суре Бог, говоря о себе в третьем лице, обращается к Мухаммаду: «Разве Он не нашел тебя сиротой и не дал тебе приют?.. Он нашел тебя бедным и обогатил. Посему не притесняй сироту! И не гони просящего!» Мухаммад следовал этому наставлению. Он предписывал своим последователям проявлять сострадание и обязывать других быть милосердными. Он говорил, что Аллах улыбнется, увидев «освобождение раба или кормление в голодный день сироты из числа родственников или приникшего к земле бедняка». Он передавал критику Аллаха в адрес жителей Мекки: «Вы же сами не почитаете сироту, не побуждаете друг друга кормить бедняка, жадно (или целиком) пожираете наследство и страстно любите богатство»[923].

Это не единственный фрагмент заявлений Мухаммада, призванных нарушить статус-кво. Мухаммад был монотеистом, а в Мекке преобладали политеисты. Они верили в божества по имени Аль-Узза, Манат и Аллат, а также в бога-создателя Аллаха. С точки зрения Мухаммада, их вера была ошибочной.

Если для политеистов Мекки, занимающих высокое положение в обществе, и существовало что-нибудь хуже человека, осуждающего богатых и проповедующего монотеизм, то лишь человек, который делает и то, и другое одновременно. Таким был Мухаммад. Подобно Иисусу, он был страстным апокалиптистом левого толка; он верил, что Судный день принесет кардинальную смену участи. Иисус говорил, что богатый не войдет в Царство Небесное. Коран гласит, что «тот, кто пожелал нивы мирской жизни», будет процветать, но «ему не будет доли в жизни Последней»[924].

Нам не следует удивляться наличию таких параллелей в Библии и Коране. Мухаммад утверждал, что он пророк, посланный богом, который сначала явился Аврааму, а потом говорил посредством Моисея и Иисуса. (Один немного двойственный коранический стих говорит, по-видимому, что он последний в этом родословии — «печати пророков».) Коран полон сюжетов из Библии и ссылок на Библию, его монотеистическое заявление кажется целиком заимствованным из Исайи: «Нет божества, кроме Меня»[925].

Ввиду убежденности Мухаммада, что он говорит от имени авраамического бога, я отступлю от общепринятых условностей и буду называть Аллаха «Богом». Разумеется, многие христиане и евреи не согласятся с тем, что их Бог — это Бог, которому поклоняются мусульмане. Впрочем, многие евреи не согласятся и с тем, что их Бог — это Бог, которому поклоняются христиане, поскольку, во-первых, их Бог никогда не обретал человеческий облик. Называя бога евреев и христиан «Богом», мы считаемся с убежденностью христиан в том, что их Бог — тот же самый Бог, который говорил устами Моисея. Вполне логично распространить эту идею, отнести ее и к утверждению Мухаммада, что посредством него говорил тот же самый Бог, который говорил устами Моисея и Иисуса. И кроме того, разобравшись, как именно Мухаммад превратил Аллаха в единственного истинного бога арабских народов, мы увидим, что иудео-христианское родословие Аллаха прослеживается отчетливее, чем принято считать.

Установление контакта с Богом Авраама

Как и когда Мухаммад решил, что авраамический бог — единственный истинный Бог? Согласно одной ранней устной мусульманской традиции, у жены Мухаммада был мудрый старый родственник-христианин. Первое откровение настолько сбило Мухаммада с толку — может, он сошел с ума? Или в него вселился демон? — что он обратился за советом к жене, а та — к родственнику[926].

Если Мухаммад действительно разобрался в поначалу смутном религиозном опыте с помощью некоего христианина, это объясняет, почему он счел своей миссией распространение монотеистической идеи, а именно — идеи авраамического бога; особенно если, как сказано в той ранней исламской традиции, христианин, о котором идет речь, давно верил, что Бог пошлет арабам пророка — и объявил, услышав о том, что случилось с Мухаммадом: «Воистину Мухаммад — пророк этого народа»[927]. Заявление такого рода вполне могло помочь ищущему с мессианскими устремлениями, но без четкой миссии, восполнить пробел.

О ЕДИНОМ БОГЕ МУХАММАД УЗНАЛ ОТ РОДСТВЕННИКА-ХРИСТИАНИНА

Но даже в отсутствие родственника-христианина у Мухаммада имелись шансы узнать об иудео-христианском Боге. Вблизи Мекки вполне могли быть поселения христиан и иудеев, а в Йемене, одном из главных торговых партнеров Мекки, существовала довольно большая христианская община. Другой крупный партнер, Сирия, входил в состав Византийской империи, следовательно, тоже был преимущественно христианским[928]. Известно, что Мухаммад в детстве сопровождал дядю в торговых поездках в Сирию.

Вероятно, он придерживался открытого отношения к сирийской религии. Политеистическое общество Мекки в духе классической древности было терпимым к богам торговых партнеров. В сущности, знаменитая святыня Мекки, Кааба, — нынешнее место хаджа, ежегодного мусульманского паломничества, — в доисламские времена была окружена идолами, которым поклонялись разные племена и кланы, и этот плюрализм, по-видимому, способствовал коммерции. Согласно одному раннему мусульманскому источнику, на внутренней стене Каабы одному христианину позволили нарисовать Иисуса и Деву Марию[929], проявив формальное уважение к верованиям торговых партнеров, отнюдь не исключительное в древнем политеистическом городе.

В данном случае уважение, скорее всего, выходило за рамки формальности. Византийская империя была более космополитичной и более развитой в техническом отношении, чем арабское общество, а культура могущественного соседа зачастую обладает особой притягательностью для менее развитого народа. До тех пор пока этот могущественный сосед не воспринимается как враг, эта притягательность остается непреодолимой.

Это дает возможность взглянуть на Мухаммада под одним углом: как на человека, которому хватило сообразительности заполнить свободную духовную нишу. Он выбрал чужеземного бога, уже проникшего на Аравийский полуостров, и стал официальным арабоязычным представителем этого бога. Пользуясь современными коммерческими терминами, происходящее выглядело так, как будто никому до Мухаммада не приходило в голову закрепить права на арабский перевод Библии, хотя потребность в такой книге уже назрела.

Сам Коран вплотную подходит к такому заявлению: «До него было Писание Мусы (Моисея)… Оно [Коран] ниспослано на ясном арабском языке»[930].

Однако есть существенная разница между этими словами и аналогией «Мухаммад как транслятор». В сценарии с транслятором и переводчиком иудео-христианская теология передается Мухаммаду при контактах с иудеями и христианами и/или их писаниями. В сценарии с Кораном иудео-христианская теология передана евреям и христианам Богом, а затем Мухаммаду — тоже Богом. Когда Бог в Коране говорит Мухаммаду, что «сделали его Кораном на арабском языке, чтобы вы могли уразуметь: воистину он находится у Нас в Матери Писания (Хранимой скрижали)»[931], эта Мать Писания — не Библия. Скорее, слово Божье — Логос, как выразились бы некоторые древние христиане и иудеи, — «расшифровкой» которого в равной мере является Библия. Мухаммад не получал Слово через Моисея. Скорее, он, подобно Моисею, имел непосредственный доступ к Богу.

Так что ислам, по собственному отзыву Мухаммада, не произошел от других авраамических религий, несмотря на прочную связь корнями с авраамическим родословием. Да, в исламской традиции отмечается контакт Мухаммада с родственником-христианином, но суть не в том, что родственник был неоценимым наставником в области христианства: гораздо важнее то, что он помог Мухаммаду увидеть, какой бог руководит этим наставничеством.

Такое отличие должно было стать решающим для Мухаммада. Одним из способов привлечения последователей в те дни был особый доступ к сверхъестественному. Наличие родственника, сведущего в библейских текстах, мало кого впечатляло. То, что «откровения» Мухаммада на самом деле исходили от источника-человека, послужило врагам Мухаммада предлогом для попытки лишить его притягательности. Описывая эти споры, Коран говорит, что вестью Мухаммада пренебрегли как «легендами древних народов. Он [Мухаммад] попросил записать их, и их читают ему утром и после полудня». В одном месте Коран даже содержит конкретное обвинение в адрес этих читателей: «Они говорят: „Воистину, его обучает человек“. Язык того, на кого они указывают, является иноземным, тогда как это — ясный арабский язык»[932]. Дело закрыто.

Был ли Мухаммад христианином?

Какой бы позиции ни придерживался по данному вопросу Коран, основная предпосылка этой книги заключается в том, что люди черпают представления о богах из земных источников — у других людей, из писаний, из собственного творческого синтеза входящей информации. Мухаммад предположительно получал теологические идеи от других людей, в том числе от Иисуса, как сам Иисус получал их от евреев, ранних пророков апокалипсиса, и в точности как один из этих евреев, Второисайя, взял существующие цепочки размышлений о Яхве, сочетал их с обстоятельствами и стал первым в Библии недвусмысленно монотеистическим пророком.

Этот преимущественно светский взгляд на религиозное вдохновение изложен во многих книгах, в том числе в большинстве западных книг об исламе. В конечном итоге они заявляют или подразумевают, что объяснение истоков ислама кроется в приземленных исторических фактах; вдохновение Мухаммада было менее возвышенным, чем принято считать в мусульманской традиции. Но в определенном смысле даже авторы этих светских текстов обычно соглашаются с мусульманами, настаивающими на том, что ислам на самом деле не является наследником иудаизма и христианства.

Предмет внимания — рассуждения о происхождении Аллаха. Эволюция Аллаха излагается как поначалу независимая от эволюции иудео-христианского Бога, после чего Мухаммаду приписывают честь объединения двух родословий. До Мухаммада в Мекке, по словам сторонников этой теории, был местный арабский бог Аллах. Как пишет в своей книге «Ислам» Карен Армстронг, к наступлению времени Мухаммада некоторые арабы «уверовали, что верховное божество их пантеона, Ал-Лах (что означает просто „бог“), и было тем божеством, которому поклонялись иудеи и христиане»[933]. Однако понадобились Мухаммад и Коран, чтобы завершить слияние, убедить арабов, что бог, которому они издавна поклонялись, на самом деле бог Авраама.

В этом сюжете есть особая прелесть. Слияние двух прежде обособленных богов имеет множество прецедентов в Древнем мире, однако в данном случае вся история может оказаться ошибочной — вплоть до подробностей, согласно которым арабское слово «аллах» означает «бог».

Разумеется, бог по имени Аллах фигурирует в древнеарабской поэзии, — насколько мы можем судить, доисламской. Однако нет веских оснований полагать, что его корни уходят глубоко в историю религии арабского мира. Так почему бы не предположить, что Аллах — просто иудео-христианский Бог, возможно принятый в пантеон Мекки ранее, чтобы скрепить отношения с христианскими торговыми партнерами из Сирии, а может, еще раньше привезенный на Аравийский полуостров христианскими или иудейскими переселенцами?[934] Почему бы не предположить, что Аллах и Бог с самого начала представляли собой одно и то же?

Чаще всего в Коране Мухаммад сетует на неверующих из Мекки, которые «приобщают к Аллаху сотоварищей» — то есть верят в существование пантеона богов, к который входит и Аллах. Видимо, разногласий по поводу личности самого Аллаха не возникает. Хотя Мухаммад явно верит, что Аллах — тот же бог, что и Бог христиан и иудеев, он не тратит времени на отстаивание этой точки зрения. Очевидно, он полагает, что в его окружении все уже приписали Аллаху главную черту иудео-христианского Бога — роль творца вселенной[935].

Конечно, среднестатистический житель Мекки вряд ли заимствовал другие характеристики иудео-христианских верований — например монотеизм или апокалиптическую идею, согласно которой Аллах будет судить людей в конце времен и обречет неверующих на адские муки. Но этого и следует ожидать, если, допустим, чужеземный бог был принят в пантеон по экономическим или политическим соображениям: большинство жителей Мекки так и не полюбили его настолько, чтобы поклоняться ему во всех проявлениях. И конечно, они не восприняли бы те аспекты, которые тревожили их (например, идею, что богов, которым они долго поклонялись, не существует или что поклонение им обрекает человека на муки в конце времен). Однако все признаки указывают на то, что с существованием Аллаха мирились. Этим объясняется риторическое направление Корана: не заставить жителей Мекки поверить, что Аллах существует или что он бог-творец, а убедить их, что лишь он достоин поклонения, поскольку он единственный существующий Бог.

Если Аллах действительно с самого начала был иудео-христианским Богом, это разрешило бы как минимум одну загадку. Маршалл Ходжсон, чрезвычайно авторитетный специалист по исламу середины XX века, отмечал в своей основополагающей работе «Ислам как авантюра» (The Venture of Islam), что до Мухаммада Аллах «не имел своего культа» — сообщества арабов, которые поклонялись бы только ему, не существовало. Абзацем ниже Ходжсон отмечает в скобках то, что кажется ему любопытным: по каким-то причинам «арабы-христиане совершали паломничества к Каабе, где чтили Аллаха как Бога-творца»[936]. Возможно, это объясняется просто: арабы-христиане и были приверженцами культа Аллаха с тех самых времен, как Аллах при пособничестве христиан появился в Каабе. (По сей день арабы-христиане называют Бога Аллахом.)

Означает ли это, что Мухаммад начал карьеру пророка христианином? Как мы вскоре убедимся, даже ставить вопрос подобным образом — значит чрезмерно упрощать социальный ландшафт, в условиях которого он существовал. Но, безусловно, Мухаммад не принимал теологию христианства в том виде, в каком ее понимают сейчас. И конечно, хотя он надеялся донести свою весть до христиан, он рассчитывал сделать ее притягательной и для иудеев.

ХОТЯ МУХАММАД НАДЕЯЛСЯ ДОНЕСТИ СВОЮ ВЕСТЬ ДО ХРИСТИАН, ОН РАССЧИТЫВАЛ СДЕЛАТЬ ЕЕ ПРИТЯГАТЕЛЬНОЙ И ДЛЯ ИУДЕЕВ

Из всех причин полагать, что арабский бог Аллах всегда был иудео-христианским Богом, вывезенным из Сирии, наиболее действенна фонетическая. Слово, которым сирийские христиане называли Бога, в зависимости от контекста звучало как либо «аллаха», либо «аллах»[937]. Насколько велика вероятность, что сирийцы и арабы верили в двух разных богов, носящих, по сути дела, одно и то же имя и являющихся творцами? В такое было бы трудно поверить, даже если бы Аравийский полуостров и Сирию разделял океан, а поскольку они — соседи и торговые партнеры, поверить в это еще труднее.

Разумеется, ученые, придерживающиеся сценария независимой эволюции, нашли объяснение фонетическому сходству имен арабского бога Аллаха и христианского Бога сирийцев. В арабском языке общее слово для любого божества — «илах», а выражение «этот бог» — «аль-илах». Ввиду стяжения гласных, как утверждают они, это выражение сократилось до «аллах»[938]. Если все так и было, тогда сходство арабского «аллах» и сирийского «аллаха» имеет объяснение, которое не подразумевает прямого переноса из сирийского в арабский. В конце концов, и сирийский, и арабский языки, подобно древнееврейскому, относятся к семитской группе. Если бы мы могли точно проследить историю сирийского слова «аллаха» на тысячелетие назад и поступить точно так же с арабским словом «илах», две этих ветви вполне могли сойтись где-нибудь на стволе генеалогического древа семитских языков. А именно — вблизи слова, которое достаточно сходно по значению и звучанию с «илах» и «аллаха», чтобы предположить их близкородственную связь: слова Элохим, «Бог» на древнееврейском (а также общего обозначения богов). Таким образом, фонетическое сходство сирийского слова «Бог» и арабского слова «бог» может быть свидетельством наличия общего далекого предка, а не означать, что первое из них породило второе.

Проблему в этом сценарии представляет следующий шаг: предположение, что имя «Аллах» возникло как сокращение «этот бог» (аль-илах) и относилось к богу, который был доисламским и до-иудео-христианским, иными словами, к богу политеистов. Насколько вероятно то, что арабы обращались бы к конкретному богу просто «этот бог», прежде чем уверовали, что он действительно «тот самый бог», прежде чем смирились с мыслью о существовании одного-единственного бога? Наиболее правдоподобной выглядит самая прямая лингвистическая последовательность: арабский «Аллах» произошел от сирийского «аллаха», а «аллаха», в свою очередь, состоит в близком родстве с «Элохим». Имена меняются, пусть и незначительно, Бог остается тем же самым[939].

Фонетические следы Бога

Еще одним семитским языком был арамейский, на котором говорил Иисус, — предок сирийского языка времен Мухаммада. Все вместе эти четыре языка — древнееврейский, арамейский, сирийский и арабский — оставили важные следы в эволюции Бога. Древнееврейский Элохим к середине I тысячелетия до н. э. стал означать единственного Бога, который для израильтян был повелителем спасения народа. Этот Бог под арамейским названием «элаха» был богом, который, как подчеркивал Иисус (или, по крайней мере, его последователи), способен обеспечить спасение отдельно взятым людям и судить души в конце времен. К появлению на сцене Мухаммада некоторые христиане уже успели приукрасить спасение, сделать его более притягательным, живописуя рай и ад; сирийское имя Бога, аллаха, или аллах, вероятно, олицетворяло эту живописность для сирийских верующих[940].

В таком случае эти коннотации могли быть перенесены на арабское имя Бога, Аллах. Так или иначе, коннотации слова были таковыми после Мухаммада, плотью облекся иудео-христианский Бог, которого язычники из Мекки прежде принимали лишь схематически. Как объяснил арабам Мухаммад, Аллах — не тот бог, которого можно мимоходом признать в угоду торговой дипломатии. Если веришь в него, то веришь в вездесущего и всеведущего бога, сурового, но справедливого, который в конце концов осудит каждого по заслугам. В конце времен, говорил Мухаммад, «познает душа, что она принесла»[941].

Учение, которое Мухаммад проповедовал арабам, было естественным продолжением экономической логики тех времен: Мекка признала Сирию жизненно важным торговым партнером и, в соответствии с прагматичным политеистическим обычаем, приняла сирийского Бога. Мухаммад просто обратил внимание жителей Мекки на некоторые особые свойства этого бога — например, отвращение к сосуществованию с другими богами.

Но каким бы логичным продуктом экономики Мекки ни была весть Мухаммада, она грозила крушением этой экономики. Кааба была святыней регионального значения, притягивавшей приверженцев разных богов. (По некоторым свидетельствам, ее окружали 360 идолов.[942]) Это было полезно для торговли, особенно в период ежегодного паломничества, когда конфликты были запрещены и торговля процветала[943]. Таким образом, Кааба являлась ключом к региональной сплоченности народов Аравийского полуострова, а Мекка получала прибыль, владея этим ключом. А Мухаммад заявлял, что всю эту сложившуюся систему следует разрушить, начиная с идолов Каабы, притягательность которых помогла превратить город в торговый центр регионального уровня.

Поэтому, несмотря на то что Бог Мухаммада не обрушивал свой гнев на богатых, скорее всего, правящий класс Мекки не обрадовался, услышав весть Мухаммада. Миссия пророка, как и ее сущность, монотеизм, была неизбежна, но вызвала стойкое сопротивление.

Метания Корана между терпимостью и воинственностью отражают меняющуюся стратегию действий в отношении этого сопротивления. Возможно, кому-то такой взгляд на Священное Писание покажется слишком примитивным, но в каком-то смысле его разделяют сами исламские богословы; исламская интеллектуальная традиция давно признала корреляцию между содержанием Корана и его контекстом. В данном смысле этот вопрос соответствует исламской вере.

Но есть и различия. Мусульмане считают, что Бог предназначал отдельные стихи Корана для различных обстоятельств, с которыми сталкивался Мухаммад. В отличие от мусульман, я полагаю, что приспосабливал стихи сам Мухаммад, пусть даже зачастую подсознательно, даже веря, что это делает Бог. Поэтому когда я называю Коран стратегическим руководством, тон которого меняется, отражая изменения в стратегическом контексте, я имею в виду не Бога, а Мухаммада как стратега и автора Корана. Как мы увидим в следующей главе, лишь немногие книги запечатлели неприятие, вызванное их авторами, с такой мучительной откровенностью, как Коран.

ЛИШЬ НЕМНОГИЕ КНИГИ ЗАПЕЧАТЛЕЛИ НЕПРИЯТИЕ, ВЫЗВАННОЕ ИХ АВТОРАМИ, С ТАКОЙ МУЧИТЕЛЬНОЙ ОТКРОВЕННОСТЬЮ, КАК КОРАН

Глава 15. Мекка

• Судный день • Сатанинские аяты

У Мухаммада много общего с Моисеем. Обоих возмущала несправедливость: Моисея — обращение египтян с евреями, Мухаммада — отношение богатых арабов к бедным. Оба в знак протеста возвысили голос. Оба столкнулись с сопротивлением властей. Оба решили сменить место пребывания. Просуществовав десять лет отверженным уличным пророком в Мекке, Мухаммад перебрался в соседний город Медина, в землю обетованную, где и началось процветание ислама.

Еще до своего исхода Мухаммад воспринимал параллели между собственной жизнью и жизнью Моисея как библейское подтверждение его миссии. «Дошел ли до тебя рассказ о Мусе (Моисее)?» — спрашивал он слушателей в Мекке. Он часто рассказывал эту историю, в которой евреи, последователи Моисея, преуспели, в отличие от сомневающихся в нем египтян, особенно в попытках перейти Чермное море. Чтобы никто из жителей Мекки не упустил суть вопроса, Мухаммад добавлял: «Воистину, в этом было назидание для тех, кто богобоязнен»[944].

МУХАММАД ВОСПРИНИМАЛ ПАРАЛЛЕЛИ МЕЖДУ СОБСТВЕННОЙ ЖИЗНЬЮ И ЖИЗНЬЮ МОИСЕЯ КАК БИБЛЕЙСКОЕ ПОДТВЕРЖДЕНИЕ ЕГО МИССИИ

Кроме того, Мухаммад, по-видимому, замечал параллели между самим собой и Иисусом. В Коране молодой Иисус у него говорит: «Я — раб Аллаха/Бога. Он даровал мне Писание и сделал меня пророком»[945]. Но параллели между этими двумя выходят за рамки их миссий, затрагивают политические обстоятельства и прием, которого оба удостоились. Упомянутый в евангелиях враждебный прием Иисуса в Назарете — «никакой пророк не принимается в своем отечестве» — применим и к годам, проведенным Мухаммадом в Мекке.

Не стоит удивляться тому, что на этой параллели Мухаммад не делал акцента. Прежде всего, он, видимо, не имел доступа к евангелиям в письменном виде. (Согласно мусульманской традиции, он был неграмотным, во всяком случае, его версия истории Иисуса примечательна отступлениями от библейской.) Кроме того, тема отверженного Иисуса, как мы уже видели, в евангелиях замалчивается, и со временем все активнее; к моменту написания Евангелия от Иоанна, более чем через полвека после казни на кресте и за столетия до откровений Мухаммада, Иисус поражает толпы народа, воскрешая мертвых.

В отличие от этого, в Коране не предпринято никаких попыток скрыть «неудобную» истину, касающуюся главного персонажа. Здесь пророк неоднократно терпит поражение в попытках убедить людей, мнение которых имеет значение. На протяжении всех лет, проведенных в Мекке, то есть в период, соответствующий большей части Корана, история Мухаммада — это история неприятия.

С этого неприятия начинается путь к пониманию нравственных колебаний Корана. Мухаммад то призывает мусульман убивать неверных, то превращается в светоч религиозной терпимости. Эти два Мухаммада поначалу кажутся несовместимыми, но на самом деле это всего лишь один человек, приспосабливающийся к обстоятельствам.

Судный день

Как мы уже видели, один из наиболее убедительных фрагментов евангелий — провозглашение Иисусом после возвращения из пустыни, что Царство Божье грядет. Уже близок Судный день — время, когда грешникам предстоит раскаяться и утвердиться в вере в единственного истинного Бога. С самого начала своего служения Мухаммад, по-видимому, пытался донести до слушателей ту же мысль. Приближается апокалипсис, и когда он настанет, всем придется отвечать за свои поступки. Мухаммад набрасывает картину этого кульминационного момента истории, не жалея красочных подробностей:

Когда небо расколется,

когда тела небесные осыплются,

когда моря перельются и смешаются (или высохнут),

когда могилы перевернутся,

тогда каждая душа узнает, что она совершила

и что оставила после себя.

О человек! Что ввело тебя в заблуждение

относительно твоего Великодушного Господа,

Который сотворил тебя и сделал облик твой

совершенным и соразмеренным?

Он сложил тебя в том облике, в каком пожелал.

Но нет! Вы же считаете ложью воздаяние[946].

Последняя строчка — далеко не единственный коранический стих, отражающий неприятие идей Мухаммада. В сурах, относящихся к периоду Мекки, Мухаммадом вновь и вновь пренебрегают — как «лживым колдуном». Как и Иисуса, его обвиняют в подчинении демонам, одержимости «джинном». (И в отличие от Иисуса, Мухаммада обвиняют в том, что он «поэт». Звучит лестно, но это упоминание о красоте его стихов на арабском уничижительно по сравнению с его собственным объяснением — что Коран исходит от Бога через него, Мухаммада, как избранного посредника.)

Согласно одной суре, жители Мекки относились к служению Мухаммада как к шутке: «Грешники смеялись над теми, которые уверовали. Проходя мимо них, они подмигивали друг другу, возвращаясь к своим семьям, они возвращались радостными».

В другой суре описана реакция влиятельного жителя Мекки на проповеди Мухаммада: «Затем он задумался. Затем он нахмурился и насупился. Затем он повернулся спиной и возгордился»[947].

Иногда сомневающиеся не выдерживали: «Неверующие сказали: „Не слушайте этот Коран, а начинайте говорить вздор. Может быть, вы одержите верх“»[948]. Согласно исламской традиции, элита Мекки так стремилась заткнуть Мухаммаду рот, что покарала его клан не только экономическим, но и брачным бойкотом[949].

Все это поставило перед Мухаммадом задачу: как сохранить невредимым религиозное движение меньшинства, столкнувшееся с притеснениями при попустительстве самых влиятельных жителей города? К счастью для Мухаммада, авраамический бог не в первый раз столкнулся с такой проблемой. Элементы решения уже имелись в наличии.

Один из них был любезно предоставлен христианином, жившим четырьмя веками ранее. Епископ Лионский Ириней ближе к концу II века н. э. оказался в гораздо более стесненных обстоятельствах, чем Мухаммад. В Лионе христиане оставались в меньшинстве, их не только преследовали, но и порой убивали. Но как удержать верующих в рамках религии, если эти рамки серьезно осложняют жизнь? Например, нарисовать картину щедрых вознаграждений в загробной жизни. Если верить Иринею, там будет вволю зерна, изобилие разносолов и плодовитых женщин. И вдобавок никакой работы, да еще тела, не ведающие усталости[950]. Неясно, правда, что люди будут делать с имеющимся временем, но разумеется, им не придется страдать от нехватки вина. «Будут расти виноградные деревья, и на каждом будет по десяти тысяч лоз, на каждой лозе по 10 тысяч веток, на каждой ветке по 10 тысяч прутьев, на каждом пруте по 10 тысяч кистей и на каждой кисти по 10 тысяч ягод и каждая выжатая ягода даст по двадцати пяти метрет вина»[951].

КАК УДЕРЖАТЬ ВЕРУЮЩИХ В РАМКАХ РЕЛИГИИ, ЕСЛИ ЭТИ РАМКИ СЕРЬЕЗНО ОСЛОЖНЯЮТ ЖИЗНЬ? НАПРИМЕР, НАРИСОВАТЬ КАРТИНУ ЩЕДРЫХ ВОЗНАГРАЖДЕНИЙ В ЗАГРОБНОЙ ЖИЗНИ

Рай, нарисованный Иринеем, осудили бы христианские богословы аскетического толка, но не Мухаммад. Подобно Иринею, он столкнулся с обостряющимися проблемами мотивации и, как Ириней, решил предложить своим последователям обилие наград в перспективе. Воскреснув, жители пустыни окажутся «под бананами с висящими рядами плодами, в распростертой тени среди разлитых вод». Там будут «матрацы, выстланные снизу парчой», на которых можно возлежать в непосредственной близости от плодов «склоняющихся низко». Там будут «девы, потупляющие взоры», с которыми ни один мужчина «прежде не имел близости». Каким-то образом эти черноглазые красавицы будут оставаться «любящими девственницами». И никогда не постареют, как, впрочем, их супруги[952].

Но это лишь половина стимулирующей конструкции. Вторая половина совсем другая — туда попадают те, кто при жизни не был последователем Мухаммада. Если верующие в раю облачатся в «одеяния из атласа и парчи» и «серебряные браслеты», неверующим приготовлены «цепи, оковы и пламя». А если они запросят пощады, им дадут «воду, подобную расплавленному металлу, которая обжигает лицо»[953].

Возобновляющаяся в Коране тема награды и наказания была не просто очередным кнутом и пряником. Видение ада, кнут, внушало страх, но служило не просто для устрашения. Оно вызывало ощущение карательного правосудия, уверяло последователей пророка, что жители Мекки, которые сейчас насмехаются над ними, когда-нибудь получат по заслугам. Помните человека, который отвернулся и «возгордился», послушав проповеди пророка? Бог обязательно «бросит его в Преисподнюю». Помните жителей Мекки, которые пытались заглушить чтение Корана? «Огонь! В нем будет их Вечная обитель»[954].

Положение последователей Мухаммада в обществе было таким, что все эти образы доставляли им особое удовольствие. Если ты небогат, в отличие от твоего врага, то грозящие ему неминуемые беды неизбежно вызывают злорадство. «Он думает, что богатство увековечит его. Но нет! Его непременно ввергнут в Огонь сокрушающий». Не бойтесь, уверял Мухаммад своих последователей: «Пусть они едят, пользуются благами и увлекаются чаяниями. Скоро они узнают. Неверующие непременно пожелают оказаться мусульманами»[955].

СКОРО ОНИ УЗНАЮТ. НЕВЕРУЮЩИЕ НЕПРЕМЕННО ПОЖЕЛАЮТ ОКАЗАТЬСЯ МУСУЛЬМАНАМИ

Это классическая риторика апокалипсиса. Мухаммад представляет себе день, когда униженные возвысятся, а имевшие власть будут унижены, когда последние станут первыми, а первые — последними. Подобно Второисайе, воображающему будущие страдания врагов Израиля, подобно автору Откровения, представляющему себе мучения римского императора-гонителя, Мухаммад не сомневается в том, что на его мучителей обрушатся беды. Видения возмездия в Коране не превосходят яркостью и насильственностью видения Второисайи или Откровения, однако в Коране их насчитывается гораздо больше, чем во всей Библии.

И это неудивительно, если вспомнить, что большая часть Корана была произнесена во время пребывания Мухаммада в Мекке, в попытках не дать разбежаться гонимой горстке его последователей. Их сплоченность зависела от веры в то, что когда-нибудь их посмеяние сменит полярность, и тогда верующие, наконец очутившиеся в раю, «на ложах» будут «смеяться над неверующими»[956].

Несомненно, мысли о божественном правосудии радовали и самого Мухаммада. В конце концов, это его называли лжецом и самозванцем — об этих обвинениях он часто вспоминал, пророчествуя об участи неверующих в Судный день. «Горе в тот день тем, кто считает истину ложью!» И «вкусите мучение в Огне, который вы считали ложью». И «это День различения, который вы считали ложью»[957]. И так далее.

В годы, проведенные в Мекке, эти образы наказания свыше были наиболее близким подобием возмездия, доступным мусульманам. Немногочисленные, занимающие низкое положение в обществе последователи пророка не имели возможности сами осуществить это возмездие. Когда критики решали применить силу, Мухаммад не мог ответить им тем же и был вынужден ждать конца времен. «Пусть он зовет свое сборище», — говорит Мухаммад об одном критике и добавляет, что «мы же позовем адских стражей». Сила, о которой Мухаммад просил своих последователей, заключалась в решимости, а не в агрессии. «Так нет! Не повинуйся ему, а пади ниц и приближайся к Аллаху»[958].

Такова нравственная ирония Корана. С одной стороны, он полон мстительных пассажей; люди, которые берутся читать его, наслушавшись приукрашенных отрывков, зачастую удивляются возобновляющейся теме возмездия. Однако большинство фрагментов, где говорится о возмездии, не приветствуют его: почти везде в них сказано, что неверующих должен карать Бог, а не кто-либо из мусульман. А в годы, проведенные в Мекке — которым соответствует большая часть Корана, — мусульман побуждали противостоять своим мстительным порывам. Встречая неверующих, гласит одна сура, «отвернись же от них и скажи: „Мир!“ Пусть Бог довершит остальное: „Скоро они узнают“». Еще одна сура периода Мекки подсказывает, как вести себя в случае конфликта с убежденным неверующим. Достаточно сказать: «Я не поклоняюсь так, как поклоняетесь вы, а вы не поклоняетесь так, как поклоняюсь я. У вас есть ваша религия, а у меня — моя!»[959]

Эту идею сдержанности внушал не только Мухаммад мусульманам, но и Бог Мухаммаду. Бог уверяет своего пророка: ему прекрасно известно, что говорят неверующие, «и тебе не надо принуждать их». Просто «увещевай же Кораном тех, кто страшится Моей угрозы», предоставив тем, кто не страшится, встретить заслуженную участь. В конце концов, «ведь ты — наставник, и ты не властен над ними»[960].

Эта тема постоянно фигурирует в текстах, относящихся к дням, которые Мухаммад провел в Мекке. В суре, которая считается одной из самых ранних в этот период, Бог говорит Мухаммаду: «Терпимо относись к их словам и сторонись их красиво»[961]. В суре, которую часто называют одной из последних относящихся к периоду Мекки, Бог говорит: «На тебя возложена только передача откровения», а «предъявлять счет» надлежит Богу. Вот еще отрывок из середины периода: «Рабами Милостивого являются те, которые ступают по земле смиренно, а когда невежды обращаются к ним, они говорят: „Мир!“»[962]

Задействованный здесь принцип уже известен. Толкование воли Божьей подчиняется обстоятельствам, а также их восприятию. Философия «живи и не мешай жить другим» процветает, когда борьбой ничего не добьешься. В такой ситуации находился Павел. Христиане были в меньшинстве, политеисты-римляне многократно превосходили их, поэтому неудивительно, что Павел внушал своим последователям: «Благословляйте гонителей ваших» и «никому не воздавайте злом за зло». И неудивительно, что Мухаммад приблизительно в такой же ситуации говорил: «Оттолкни зло тем, что лучше, и тогда тот, с кем ты враждуешь, станет для тебя словно близкий любящий родственник»[963].

То же самое мы уже видели в Еврейской Библии. С одной стороны, пострадав от руки аммонитян, израильтяне были теологически подготовлены к мирному началу переговоров с ближайшими соседями: «Не владеешь ли ты тем, что дал тебе Хамос, бог твой? И мы владеем всем тем, что дал нам в наследие Господь, Бог наш». С другой стороны, когда война обещает легкую победу, религиозная терпимость улетучивается. И тогда израильтян во Второзаконии призывают «предать заклятию Хеттеев, и Аморреев, и Хананеев, и Ферезеев, и Евеев, и Иевусеев», «дабы они не научили вас делать такие же мерзости, какие они делали для богов своих, и дабы вы не грешили пред Господом, Богом вашим»[964].

Перебравшись в Медину и мобилизовав свои ресурсы, Мухаммад, как израильтяне во Второзаконии, начал более оптимистично относиться к возможной войне. И как мы убедимся, взгляды Бога на борьбу с неверующими соответственно изменились, как это произошло в Библии. Но пока Мухаммад оставался в Мекке, борьба его не прельщала, зато процветала религиозная терпимость. В моменты, когда сотрудничество с язычниками приобретало притягательность, толерантность Мухаммада достигала таких пределов, что он готов был пожертвовать даже монотеизмом. В этом основная идея «сатанинских аятов».

Сатанинские аяты

Аяты, которые мусульмане называют «сатанинскими», не вошли в Коран. По крайней мере, больше они в нем не значатся. Согласно мусульманской традиции, они были изречены пророком и потому сначала были включены в писание, но когда пророк понял, что эти слова внушил ему сатана, то вычеркнул аяты из Корана.

В них фигурируют три богини — Аллат, Аль-Узза и Манат, у которых насчитывалось множество приверженцев в странах Аравийского полуострова и которых некоторые язычники считала дочерьми Аллаха. Признавая существование и власть этих богинь, Мухаммад облегчил себе сотрудничество с их приверженцами, среди которых были и весьма влиятельные. В соседнем городе, где аристократы Мекки владели собственностью, имелось святилище Аллат[965].

По-видимому, Мухаммад поддался искушению. Ныне вычеркнутые из Корана высказывания гласили, что три богини «чтимые» и что на их «заступничество можно уповать».

НЫНЕ ВЫЧЕРКНУТЫЕ ИЗ КОРАНА ВЫСКАЗЫВАНИЯ ГЛАСИЛИ, ЧТО ТРИ БОГИНИ «ЧТИМЫЕ» И ЧТО НА ИХ «ЗАСТУПНИЧЕСТВО МОЖНО УПОВАТЬ»

Эта уступка в любом отношении выглядит опрометчивой. Возможно, язычники дали Мухаммаду отпор, или же его последователи взбунтовались при виде такой ереси. (Согласно мусульманской традиции, язычники приветствовали этот шаг, но вскоре после этого Мухаммад получил негативный отзыв от ангела Джабраила.) Так или иначе, сура подверглась правке. В настоящее время она гласит, что эти богини не «чтимые», а «всего лишь имена», и что упоминание их не принесет никакого заступничества[966].

Внезапное обращение Мухаммада к политеизму не вписывается в мусульманскую традицию, но именно «теологическое неудобство» — явление, которое мы рассмотрели на примере христианских и иудейских текстов в главе 10, — придает этому случаю убедительность. По выражению видного специалиста по исламу XX века Монтгомери Уотта, эта история «настолько странная, что по сути своей должна быть истинной»[967].

И конечно, ее мораль имеет смысл: когда люди видят перспективу взаимодействия с ненулевой суммой, при котором преодолеваются религиозные границы, толерантность этих людей растет. Надежды на плодотворный альянс побудили Мухаммада отказаться от монотеизма.

Даже в тех сурах периода Мекки, которые не были вычеркнуты из Корана, сохранились следы попыток Мухаммада построить межрелигиозные коалиции. По-видимому, вначале он обратился к иудеям. Доказательство тому — немногочисленные ссылки на еврейские писания. (Вполне естественно, что Мухаммад ссылался на иудео-христианскую Библию как авторитет в своих в остальном радикальных заявлениях, учитывая ее связь с августейшей и космополитической Византийской империей.) Скорее, доказательство содержится в том факте, что во время пребывания в Мекке Мухаммад не говорит о евреях ничего плохого, зато лестно высказывается об их предках. В своем божественном предвидении Бог «сынов Исраила (Израиля)… избрал и возвысил их над мирами»[968].

В суре, которую обычно датируют концом периода пребывания в Мекке, Мухаммад, очевидно, стремится достичь согласия и с иудеями, и с христианами. Эта сура объясняет, как относиться к получателям «прежних откровений»[969]. Мусульмане не должны вступать с ними в спор, разве что «вести его наилучшим образом» (но если христианин или иудей, о котором идет речь, ведет себя несправедливо, сдержанность проявлять не требуется). Вместо этого следует подчеркивать объединяющие черты: «Мы уверовали в то, что ниспослано нам, и то, что ниспослано вам. Наш Бог и ваш Бог — один»[970].

Словом, Мухаммад был искушенным политиком, стремящимся построить коалицию, внимательным к замалчиванию различий, угрожающих сорвать эти замыслы. Кое-кто из мусульман мог бы возразить против использования в этом случае слова «политик», подразумевающего, что исламское писание можно рассматривать как образец ораторского искусства. А некоторые критики ислама, наоборот, приветствовали бы это слово, — как подтверждающее, что «откровения» Мухаммада на самом деле были изощренным маневром, частью разработанного пророком плана сосредоточения власти.

МУХАММАД БЫЛ ИСКУШЕНН ПОЛИТИКОМ, СТРЕМЯЩИМСЯ ПОСТРОИТЬ КОАЛИЦИЮ, ВНИМАТЕЛЬНЫМ К ЗАМАЛЧИВАНИЮ РАЗЛИЧИЙ, УГРОЖАЮЩИХ СОРВАТЬ ЭТИ ЗАМЫСЛЫ

Обе эти реакции по сути современны. Они возникают в мире, где сферы религии и политики зачастую четко разграничены. Но в прежние времена, как мы уже видели неоднократно, религия и политика оказывались сторонами одной и той же медали. Несомненно, особый доступ Мухаммада к слову Бога придавал ему светский авторитет в глазах верующих. Несомненно, то же самое справедливо для Иисуса и Моисея. Но это не значит, что кто-либо из них считал свою связь с божественным ненастоящей. Как бы мы ни относились к реальности богодухновения, человеческая натура позволяет людям верить, что они находятся под влиянием свыше. И главное: люди способны верить, что их направляют свыше, и это влияние соответствует их собственному восприятию политических факторов. Мы политические животные, естественный отбор наделил нас политическими гироскопами, способными работать причудливым и удивительным образом.

Перебравшись в Медину, Мухаммад прояснил связь между религией и политикой. «Повинуйтесь Аллаху и его Посланнику» — фраза, которая несколько раз встречается в сурах периода Медины, и никогда — в сурах периода Мекки[971]. Находясь в Мекке, Мухаммад еще не удостоился привилегии выдвигать такие требования — по крайней мере, явно; суры периода Мекки нередко содержат другой текст — «бойтесь Аллаха и повинуйтесь мне», но эти слова вложены в уста библейских персонажей, с которыми Мухаммад косвенно сравнивает себя[972]. Его последователи, конечно, имели полное право самостоятельно делать выводы.

Так же обстоит дело и с указаниями на то, что неверующие будут наказаны не просто когда-нибудь потом, а прямо здесь и сейчас. В сурах периода Мекки подчеркивается, как часто библейские народы, не верившие в Бога, массово гибли — вероятно, это намек: несмотря на все коранические акценты на ужасах ада, вкус божественного возмездия можно узнать и до наступления Судного дня. Однако Мухаммад из Мекки никогда не высказывал эту угрозу явно и не побуждал своих последователей осуществлять ее. У него не было войска, такая миссия стала бы самоубийством.

Словом, Мухаммад из Мекки подобен Иисусу. Он так и не приобрел официальной политической власти Моисея, а тем более — израильского царя Иосии, который правил зрелым государством и чье наследие в Писании — разрешенный геноцид против неверующих. Мухаммад из Медины так и не приобрел власти императора Константина. Согласно некоторым источникам, Константин приказал переплавить гвозди, которые считал извлеченными из распятия Иисуса, и сделать из них узду для его боевого коня. Независимо от достоверности этой истории, в ней отражена частица истины: вероятно, забывая о наставлении подставить другую щеку, Константин считал распятие символом масштабного насилия.

Мы никогда не узнаем, каким стал бы Иисус, если бы преуспел в своей политической миссии до того, как его казнили на кресте. Мы никогда не узнаем, каким стал бы Моисей, если бы в его распоряжении была сильная армия. Но в случае Мухаммада нам это известно. После десятилетия проповедей в Мекке он вместе с отрядом последователей отправился в Медину, в то время называвшуюся Ясриб. Мухаммад вознамерился обрести подлинную власть, ситуации предстояло измениться.

Глава 16. Медина

• Закладка фундамента • Мухаммад-экуменист • Авраамическая инверсия • Сверху вниз или снизу вверх? • А был ли на самом деле «разрыв с иудеями»? • Искажение как норма

Когда Мухаммад и его единомышленники из Мекки въехали на верблюдах в Медину, горожане выстроились вдоль улицы, крича: «Едет пророк Бога! Едет пророк Бога!»[973] По крайней мере, в таком виде этот сюжет фигурировал в исламской традиции на протяжении веков после смерти Мухаммада. Дух этой традиции жив в популярных западных повествованиях о рождении ислама. Согласно им, вожди племен Медины, устав от распрей, просили Мухаммада положить этим распрям конец и поклялись подчиняться его суду[974]. Мухаммад появляется, радуется теплому приему и спокойно принимает предназначенную ему роль лидера.

Однако рассказ о том, как тепло встретили Мухаммада в Медине, не более достоверен, чем рассказы об Иисусе в евангелиях, и также записан постфактум, спустя длительное время. Сам Коран, более непосредственный свидетель событий, рисует совсем иную картину.

Возьмем простой рефрен, впервые прозвучавший в одной из самых ранних сур периода Медины: «Повинуйтесь Аллаху и его Посланнику». По-видимому, нельзя было рассчитывать на то, что люди будут повиноваться Мухаммаду без постоянных напоминаний. Возможно, даже напоминаний было мало, и в следующей строке той же суры звучит отказ от ответственности: «Если же вы отвернетесь, то ведь на Нашего Посланника возложена только ясная передача откровения»[975].

И действительно, суры из Медины указывают, что там, как и в Мекке, Мухаммад продолжал создавать движение, пытался обращать в свою веру. В одной суре начала мединского периода Бог дает Мухаммаду наставления по вербовке, применяя ту же формулу, которой пользовался Павел, чтобы пополнять ряды христиан почти за полтысячелетия до того: «Скажи: „Если вы любите Аллаха, то следуйте за мной, и тогда Аллах возлюбит вас и простит вам ваши грехи, ведь Аллах — Прощающий, Милосердный“». У этой стимулирующей структуры есть и оборотная сторона: «Скажи: „Повинуйтесь Аллаху и Посланнику“. Если же они отвратятся, то ведь Аллах не любит неверующих»[976].

Если общепринятое описание въезда Мухаммада в Медину слишком упрощено, каким же был этот въезд на самом деле? Как гласит раннеисламская традиция, почти наверняка еще во время пребывания в Мекке у него появилась группа сторонников в Медине. Когда Мухаммад и его свита из Мекки обосновались в Медине, у них уже была и основная поддержка, и более надежная защита, чем прежде. Можно даже по примеру некоторых богословов сказать, что Мухаммад основал новое мединское «племя», объединенное не общими предками, а общими убеждениями, но все-таки племя, которое в дальнейшем разрослось, добилось господства в городе, а затем и во всем регионе[977].

Конечно, исламское «племя» не стало заменой существующих: это было племя, к которому можно присоединиться, сохранив родственные узы. Тем не менее мединские суры свидетельствуют о том, что Мухаммад требовал преданности, нарушающей традиционные узы. «О те, которые уверовали! Воистину, среди ваших жен и ваших детей есть враги вам. Остерегайтесь их»[978].

Эти строки очень похожи на высказывание, приписываемое евангелиями Иисусу: «Я пришел разделить человека с отцем его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее, и враги человеку — домашние его. Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто не берет креста своего и следует за Мною, тот не достоин Меня»[979].

Какое бы раздражение ни вызывали эти отрывки из Корана и евангелий, они имеют смысл. Чтобы движение Мухаммада в Медине преуспело, как и движение Иисуса в Римской империи, они должны были внушить своим приверженцам преданность, которая превосходила бы уже существующую. Обе религии занялись реконструкцией, созданием социальной организации нового рода. А когда хочешь приготовить омлет, хоть несколько яиц да приходится разбить.

По сути дела, рождение всех трех авраамических религий было упражнением в широкомасштабной социальной инженерии. В Древнем Израиле некогда независимые племена объединились сначала в конфедерацию, затем — в государство. Рождение христианства ознаменовалось социальной консолидацией второго рода — не племен, а целых народов. Не было уже «ни иудея, ни эллина», ни римлянина, ни египтянина: все верующие стали «едиными во Христе Иисусе». Римская империя, по территории которой распространялось христианство, была многонациональной империей, а христианство стало многонациональной религией.

РОЖДЕНИЕ ВСЕХ ТРЕХ АВРААМИЧЕСКИХ РЕЛИГИЙ БЫЛО УПРАЖНЕНИЕМ В ШИРОКОМАСШТАБНОЙ СОЦИАЛЬНОЙ ИНЖЕНЕРИИ

При рождении ислама оба этих порога — конгломерацию племен и народов — пришлось преодолевать в срочном порядке. Когда Мухаммад совершил хиджру, переселение из Мекки в Медину, племена в Медине не имели централизованного управления, как и население Аравийского полуострова в целом. К моменту смерти Мухаммада в 632 году племена в Медине, Мекке и на большей части прилегающих территорий признали его власть. Через пять лет исламское владычество распространилось не только на арабов, но и на сирийцев, людей, которых мы сейчас считаем арабами, но не говоривших по-арабски до того, как они приняли ислам. Как мусульманские армии отвоевали Сирию у Византийской империи, так у Персидской империи был отвоеван Ирак. Следующей стала очередь Египта и Палестины[980]; в течение десятилетия после смерти пророка обе перешли из рук Византии в ислам, началось завоевание Ирана — сердца Персидской империи[981]. Через четверть века после переселения Мухаммада из Мекки в Медину, где его власть не превосходила власти мэра какого-нибудь провинциального городка, исламское государство сформировалось и превратилось в многонациональную империю.

Эта экспансия особенно поразительна, если взглянуть на малообещающее социальное устройство, ждавшее Мухаммада по прибытии в Медину. Арабские племена города были не только махровыми политеистами, но и враждовали друг с другом. Имелся и еще один осложняющий момент, которого не было в Мекке: целые племена иудеев. И христиане в количестве, которым не следовало пренебрегать[982]. Столь разнообразный в религиозном и этническом отношении ландшафт был малопригоден для централизации политической власти. Мобилизация и объединение этих структур представляли собой работу поистине сверхчеловеческих масштабов.

Мухаммад в ней не преуспел. Если верить Корану, его политическое доминирование в Медине, затем в Мекке и на территориях за их пределами не вызвало интереса у иудеев и христиан. В сущности, это еще мягко сказано. Согласно исламским писаниям и устной традиции, а также западной истории, основанной на этих источниках, в отношениях Мухаммада с христианами и иудеями преобладали враждебность, а в некоторых случаях — насилие.

Каков был источник этой враждебности? Некоторые коранические высказывания Мухаммада свидетельствуют о том, что проблема носила теологический характер: и христианам, и иудеям недоставало чистого монотеизма, свойственного исламу, как утверждал Мухаммад, поэтому они служили тревожным напоминанием о политеистах. Они «произносят своими устами слова, похожие на слова прежних неверующих. Да погубит их Аллах! До чего же они отвращены от истины!»[983]

Теория, согласно которой теологические расхождения были главным двигателем внутриавраамического конфликта, обладает естественной притягательностью в настоящее время, когда догматической определенностью пропитаны конфликты между мусульманами, христианами и иудеями. Но истина гораздо сложнее. Пристальный взгляд на Коран свидетельствует о том, что проблемы, возникавшие у Мухаммада с христианами и иудеями, были не только теологическими и даже не преимущественно теологическими. Более того, как мы увидим, глубина этих конфликтов, в том числе и накал известного «разрыва с евреями» Мухаммада, могли быть преувеличены традицией ислама и историческими трудами. Во всяком случае, считать, что Мухаммад отстаивал твердое кредо, — значит, превратно понимать, кем он был и как создал ислам силой, с тех пор существующей в мире.

Закладка фундамента

В каком-то смысле разница между Мухаммадом в Мекке и Мухаммадом в Медине — это разница между пророком и политиком. В Медине Мухаммад приступил к строительству действующего правительства, что отражено в мединских сурах. В целом они более формальны, чем суры периода Мекки, и менее поэтичны, менее… да, богодухновенны. Тем не менее, даже став политиком, Мухаммад остался пророком. В эпоху, когда политический авторитет зависел от авторитета свыше, создание правительства всегда было в той или иной мере религиозным предприятием, особенно когда глава церкви и глава государства — один и тот же человек. Преданность Мухаммаду и преданность его Богу развивались в тесном взаимодействии.

Способом добиться от людей преданности какому-нибудь богу в Древнем мире было продемонстрировать его силу. Это могла быть сила, дарующая живительный дождь, или исцеляющая болезни, или просто улучшающая качество жизни. Несомненно, отчасти притягательность ислама объясняется последней. Его нравственная строгость[984] могла помочь привести в порядок жизнь и общество, забота об угнетенных должна была помочь как минимум самим угнетенным. Тем не менее во время критического мединского этапа эволюции ислама, когда религиозное движение стало системой управления, притязания Бога на власть и авторитет опирались, по-видимому, в основном на успехи в бою.

Все началось, когда Мухаммад решил совершить набег на торговый караван жителей Мекки. В то время такие набеги на Аравийском полуострове не были редкостью. Некоторые племена жили тем, что устанавливали контроль над определенной территорией и брали с торговцев плату за беспрепятственный проезд, и одним из показателей такого «контроля» служила способность совершать набеги на караваны тех, кто не заплатил. Хотя в исламе такой разбой в конце концов был признан противозаконным, неясно, существовало ли до ислама в арабском языке само слово «разбой», а некоторые исследователи полагают, что во времена Мухаммада набеги и грабежи в его мире не считались преступлением[985].

Тем не менее Мухаммад ощущал потребность оправдать этот набег. И поскольку жители Мекки преследовали его десять лет и наконец вынудили поселиться в другом месте, проявлять бурную фантазию ему не понадобилось. В Коране Бог говорит: «Дозволено тем, против кого сражаются, сражаться, потому что с ними поступили несправедливо… Они были несправедливо изгнаны из своих жилищ только за то, что говорили: „Наш Господь — Аллах“»[986].

Особого успеха тот набег не имел, но Мухаммад сумел причинить противникам достаточно вреда, чтобы укрепить свой авторитет в Медине. Набег начался рядом столкновений, в конце концов повысивших статус организатора: жители Мекки, которым осточертели нападения на караваны, предприняли крупное наступление на Медину, которое отразил Мухаммад. Численность его сторонников в Медине росла, и Мухаммад, обладая армией, решил, что вправе явиться в Мекку и потребовать права поклоняться ее святыне, Каабе. Результатом стал договор, действовавший менее двух лет, после чего Мухаммад, утверждая, что жители Мекки нарушили его, дождался своего звездного часа. Он собрал такое огромное войско, что занял Мекку почти без сопротивления и насилия. Пророк, которого, как Иисуса, не признавали в его родном городе, вдруг стал его правителем. Кааба, некогда бывшая местом поклонения в том числе и Богу Мухаммада, теперь стала местом поклонения Богу Мухаммада. И больше никому.

Так проект «Ислам» получил существенный импульс. Мухаммад располагал большей военной мощью, чем когда-либо, и контролировал широкую сферу торговли. Соседние племена постепенно признавали, что логичнее всего подчиняться и выказывать ему преданность. К моменту смерти Мухаммада в 632 году территория его «суперплемени», как его иногда называют, охватывала большую часть Аравийского полуострова, и он начинал оспаривать владычество Византийской империи над Сирией. Десятилетие после его прибытия в Медину прошло плодотворно — по крайней мере, с точки зрения последователей пророка.

Мухаммад-экуменист

А что же те, кто не принадлежал к последователям? Почему у Мухаммада не сложились отношения с мединскими иудеями и христианами?

Трудно со всей достоверностью реконструировать эти события, но одно кажется ясным: Мухаммад не просто потребовал обратиться в ислам и получил отпор. Какое-то время он ставил перед собой цель объединения авраамических религий, а не их слияния. Явно подлинный документ, известный под названием Мединской конституции, свидетельствует о том, что Мухаммаду приходилось разрешать споры в Медине как ее лидеру, вместе с тем он признавал обособленность иудаизма. Точно так же и откровение, оправдывающее первое нападение на караван жителей Мекки, представляет это нападение как упреждающий удар с целью защиты конкретных авраамических религий. «Если бы Аллах не позволил одним людям защищаться от других, то были бы разрушены кельи, церкви, синагоги, а также мечети, в которых премного поминают имя Аллаха»[987].

Для управления городом было целесообразно, чтобы все мединцы считали Мухаммада не только защитником их права на поклонение, но и человеком, обладающим подлинной властью, дарованной свыше. Поэтому он стремился показать христианам и иудеям, что позволительно признавать истинность его заявлений, не отрекаясь при этом от собственных традиций. Он объяснял, что Бог «ниспослал Таурат (Тору) и Инджил (Евангелие) как руководство для людей», а теперь посылает Коран, «подтверждающий то, что было до него» [У Кулиева — «ниспослал Таурат (Тору) и Инджил (Евангелие), которые прежде были руководством для людей. Он также ниспослал Различение (Коран)». — Прим. пер.] И он побуждает иудеев и христиан сосредоточиться на общем авраамическом знаменателе: «О последователи ранних откровений! Давайте придем к принципу, общему для нас: что мы не будем поклоняться никому, кроме Бога и не будем приписывать божественность никому, кроме Него»[988] (У Кулиева — «О люди Писания! Давайте придем к единому слову для нас и для вас, о том, что мы не будем поклоняться никому, кроме Аллаха, не будем приобщать к Нему никаких сотоварищей и не будем считать друг друга господами наряду с Аллахом». — Прим. пер.)

Разумеется, чем больше область согласия авраамических религий, тем полнее христиане и иудеи могли признать авторитет Мухаммада. Чем больше общих ритуалов у разных вер, чем больше теологических различий они способны устранить, тем более сплоченным государством может быть Медина.

Здесь Мухаммад был готов нести некоторое бремя приспособления. Оказавшись в Медине, он решил, что его последователи будут каждый год поститься двадцать четыре часа, как иудеи на Йом Киппур. Он даже назвал этот обряд Йом Киппуром, по крайней мере воспользовался выражением, которым называют Йом Киппур арабские иудеи[989]. Еврейский запрет на поедание свинины нашел отражение в исламе, будучи, вероятно, впервые провозглашенным в Медине[990]. Мухаммад также объявил, что его последователи должны молиться, обратившись лицом к Иерусалиму. В сущности, он так перемешал исламские и иудейские обряды, что через полвека после его смерти один византийский христианин назвал Мухаммада «наставником», который разъяснял арабам Тору[991].

МУХАММАД ТАК ПЕРЕМЕШАЛ ИСЛАМСКИЕ И ИУДЕЙСКИЕ ОБРЯДЫ, ЧТО ЧЕРЕЗ ПОЛВЕКА ПОСЛЕ ЕГО СМЕРТИ ОДИН ВИЗАНТИЙСКИЙ ХРИСТИАНИН НАЗВАЛ ЕГО «НАСТАВНИКОМ», КОТОРЫЙ РАЗЪЯСНЯЛ АРАБАМ ТОРУ

А установить контакт с христианами оказалось сложнее. В общих чертах отношение ислама к Иисусу Мухаммад наметил еще в Мекке. Он восхвалял Иисуса как великого пророка, но отказывался считать его Сыном Божьим. Да, говорил Мухаммад, Иисус был послан как знак Божий, да, его родила непорочная дева. Но «не подобает Аллаху иметь сына»[992].

Возможно, эта позиция была логически обоснованна. В ходе своей монотеистической миссии, находясь среди арабов-политеистов, Мухаммад осуждал тех, кто признавал существование Бога самого Мухаммада, Аллаха, и при этом утверждал, что у Аллаха есть дочери. Нет, говорил Мухаммад, Бог только один — никаких дочерей богам не полагается (кроме случаев, когда необходимо заключить союз с политеистами, который, как мы видели, привел к появлению впоследствии вычеркнутых «сатанинских аятов»). А если у Бога не может быть дочерей, как же у него может быть сын? В одной суре периода Мекки указано, что именно так возражали самому Мухаммаду языческие скептики в редкие моменты, когда он относился к Иисусу с почтительностью, соответствующей его божественному статусу. «Они говорят: „Наши боги лучше или он?“ Они приводят его тебе в пример только для того, чтобы поспорить. Они являются людьми препирающимися!»[993]

Возможно, это и есть теологический поворотный пункт для Мухаммада: он приблизился к признанию божественности Иисуса, как мог, и понял, что загоняет самого себя в угол, подрывает монотеистическую идею собственных слов.

В итоге возникает вопрос: зачем Мухаммаду вообще понадобилось восхвалять Иисуса, если он собирался отрицать его божественность и тем самым вызвать отчуждение у всех истинных христиан?

Здесь выражение «истинные христиане» вводит в заблуждение. Как мы уже видели, древнее христианство было гораздо более пестрым, чем его причесанная версия, позднее утвердившаяся в истории. Вспомним евионитов, «еврейских» христиан, которые считали Иисуса признанным сыном Бога — мессией, но человеком. Мы не знаем, что стало с ними после того, как об их существовании упомянули в текстах IV века, однако их влияние вполне могло достичь арабского мира. Дж. М. Родуэлл, британский переводчик Корана в XIX веке, полагал «ясным, что Мухаммад заимствовал… из учений евионитов»[994]. Если евионитские учения действительно распространялись по арабскому миру, вероятно, в нем существовали и сами евиониты — или подобные им люди[995]. И Мухаммад вполне мог надеяться завоевать их уважение, поклоняясь Иисусу-человеку.

Евиониты были не единственным источником многообразия христианства. Поскольку арабский мир поддерживал торговые связи не только с византийской Сирией на севере, но и с Персидской империей на востоке, ему были знакомы сторонники «несторианства» — христиане, которые верили, что Христос, несмотря на божественность, был в большей мере человеком, чем допускали римские или греческие христиане. В Персии манихейцы считали Иисуса пророком, но не божеством. Кроме них, были сирийские, более ортодоксальные христиане. Словом, ассортимент «христианских» верований был широк[996].

Собственно говоря, и арабские иудеи во времена Мухаммада могли соответствовать любой части иудейского спектра — от евангелического апокалиптизма до умеренного консерватизма[997]. Мекка VII века была сродни современному миру, в ней соприкасались разнообразные культуры, со временем создавались условия для творческого синтеза. Стремление анализировать Коран, разделяя аудиторию Мухаммада на «христиан», «иудеев» и «язычников», принижает культурную сложность эпохи и утонченность политического испытания, с которым столкнулся Мухаммад.

Все это могло бы объяснить в противном случае кажущийся загадочным факт, что в Медине Мухаммад продолжает добиваться преданности христиан и в то же время осуждает «христианскую» теологию более явно, чем в Мекке. Здесь он впервые отвергает учение о Троице, так и называя ее. «Не говорите: „Троица!“» — советует он последователям Иисуса[998].

Однако даже в этой суре, отказывая Иисусу в статусе Бога, Мухаммад подчеркивает его особое положение, называет его Мессией и ссылается на Евангелие от Иоанна, где Иисус назван воплощением божественного Логоса, «Слова». «Люди Писания, — говорит Мухаммад, — Мессия Иса (Иисус), сын Марьям (Марии), является посланником Аллаха, Его словом, которое Он послал Марьям (Марии), и духом от Него». Мухаммад также восхвалял христианские добродетели; Бог, согласно Корану, дал Иисусу евангелие и «в сердца тех, которые последовали за ним… вселил сострадание и милосердие»[999].

Даже если бы Мухаммад смог убедить таким способом христиан, перед ним все равно стояла бы проблема. Он называл Иисуса Мессией, а иудеи придерживались того мнения, что пришествия Мессии еще не было. Если Мухаммад действительно стремился, как порой кажется, создать общий религиозный фундамент для христиан и иудеев, а затем назвать этот фундамент «исламом», он выбрал нелегкую задачу.

Вдобавок положение осложнял неудобный вопрос о конкретном характере отношений между христианами, иудеями и Мухаммадом. Да, Мухаммад был готов запретить мусульманам есть свинину, наставлять их молиться, повернувшись в сторону Иерусалима, и даже праздновать Йом Киппур. Да, он соглашался признать непорочное зачатие Иисуса, называть его Словом и Мессией. Но в конечном итоге он стремился к тому, чтобы иудеи и христиане приняли его религию, признали, что все их писания, хоть и священные, были прелюдией к Корану, что их пророки, несмотря на все их величие, были предтечами самого Мухаммада. Любое слияние религий, которое представлялось ему, вовсе не было слиянием на равных.

Авраамическая инверсия

Условия этого слияния можно увидеть в вопросе об Аврааме. Мухаммад признавал библейские притязания на то, что Бог исторически явился Аврааму как единственный истинный бог. И соглашался с библейским заявлением, что израильтяне ведут свой род от Авраама. Казалось бы, в итоге израильтяне, а значит, иудаизм, должны оказаться у истоков авраамического генеалогического древа. Но Мухаммад излагал историю Авраама так, что напрашивалось другое толкование, которое отводило центральное место исламу и арабам.

МУХАММАД ИЗЛАГАЯ ИСТОРИЮ АВРААМА ТАК, ЧТО В НЕЙ ОТВОДИЛОСЬ ЦЕНТРАЛЬНОЕ МЕСТО ИСЛАМУ И АРАБАМ

В библейском предании об Аврааме всегда присутствовало скрытое примечание об относительном статусе израильтян и арабов. Кочевые бедуинские племена, населявшие Аравийский полуостров вблизи Израиля, называли измаилитскими, потому что они считались потомками Измаила. Библейские описания Измаила — это, по сути дела, описание измаилитов, арабов, известных древним израильтянам.

Каким же был Измаил с точки зрения израильтян? Хорошая новость для Измаила заключается в том, что он бы потомком Авраама. Плохая — в том, что он был сыном Авраама от рабыни Агарь. Поэтому он занимал более низкое положение, чем сын Авраама Исаак, рожденный женой Авраама Сарой, предок израильтян.

Однако это не сулило арабам ничего хорошего в отношении положения в обществе, вдобавок следует учесть обстоятельства рождения Измаила. Согласно Книге Бытия, Сара прогнала Агарь в пустыню, где та одна должна была родить своего ребенка. Позднее в той же пустыне Сара оставила ее ребенка. Ангел предсказывает ему судьбу так, что отнюдь не способствует благосклонности израильтян к арабам: «Он будет между людьми, как дикий осел; руки его на всех, и руки всех на него»[1000].

Естественно, Мухаммад стремился представить отца арабов Измаила в более лестном свете. При этом ему не пришлось даже прокладывать принципиально новый путь. Ибо существовал второй библейский взгляд на Измаила, более приемлемый для мусульман, вплетенный в Еврейскую Библию наряду с первым. Это сделал автор или авторы источника Р, который, как мы уже видели, отражал цели Персидской империи по окончании Вавилонского пленения. Согласно описанию Измаила в источнике Р, царь Кир желал, чтобы его израильские подданные жили в мире со своими арабскими соседями, питая взаимное уважение. (Это логичное стремление. Злейшим врагом Кира в этом регионе был Египет, меньше всего ему требовалось, чтобы бедуины Аравийского полуострова объединились со своими египетскими соседями против его империи.)

Различие между доизгнанническими и послеизгнанническими представлениями Библии об Измаиле, согласно источнику Р, настолько кардинальны, что библейское повествование, если читать его внимательно, балансирует на грани бессвязности. В написанном до пленения стихе Сара, неспособная иметь детей, убеждает Авраама (Аврама) взять в наложницы египтянку Агарь: «Войди же к служанке моей: может быть, и я буду иметь детей от нее». Но в последующих стихах, написанных после пленения автором источника Р, Агарь не просто наложница — она «жена» Авраама, полигамный брак совершается с благословения Сары. И если в доизгнанническом стихе Агарь рожает одна в пустыне, то источник Р подразумевает присутствие рядом Авраама, ибо именно Авраам нарекает новорожденного Измаилом[1001].

Что же касается доизгнаннического пророчества ангела, по которому Измаил «будет между людьми, как дикий осел», — согласно источнику Р, сам Бог возлагает на него более возвышенные надежды. Авраам просит Бога присмотреть за Измаилом, и Бог отвечает: «Я благословлю его, и возвращу его, и весьма, весьма размножу; двенадцать князей родятся от него; и Я произведу от него великий народ»[1002].

Даже в источнике Р арабы не совсем ровня израильтянам. Сразу же после добрых слов об Измаиле Бог говорит: «Но завет Мой я поставлю с Исааком, которого родит тебе Сарра в сие самое время на другой год». Следовательно, Исаак, прародитель израильтян, а не Измаил, отец арабов, служит промежуточным звеном в завете с Богом. И все-таки даже если арабы не вполне израильтяне, эти два народа близки. Прежде всего, завет требовал, чтобы народ Бога, потомки Авраама, были обрезаны, если они мужского пола. И Измаил, согласно источнику Р, подвергся обрезанию, да еще в один день с Авраамом[1003].

Изображая Измаила любимым сыном Авраама, источник Р подал Мухаммаду мысль, которую можно было развернуть и усилить. В тексте Мухаммада Авраам и Измаил каким-то образом очутились вдвоем в Мекке, где воздвигли и очистили Каабу, чтобы там можно было поклоняться Богу Авраама. Более того, эту часть своего «завета» Бог заключил с Измаилом и Авраамом[1004].

Вот вам и великое объединяющее повествование! Сделав Авраама одним из создателей Каабы, Мухаммад взял древнейшую священную фигуру иудейской и христианской традиции и показал, что она связана с главной святыней арабских политеистов. Практически каждая религиозная традиция, представленная по соседству с Мухаммадом, могла найти для себя пробный камень в религии, которую он создавал. Это был изобретательный способ привести все народы региона под одну крышу.

Тем не менее каждый из них просил пожертвовать частью его наследия ради разрешения укрыться под этой крышей. Да, политеистам оставалась их святыня, но из нее требовалось изгнать всех богов, кроме единственного. Да, христиане и иудеи могли и впредь считаться потомками Авраама, но должны были признать, что отступили от чистой авраамической традиции, заложенной еще во времена Исаака и Измаила. В Коране приводится подобающий ответ людям, которые сказали: «Обратитесь в иудаизм или христианство, и вы последуете прямым путем»: «Нет, в религию Ибрахима (Авраама), который был человеком чистой веры»[1005] (У Кулиева — «который был ханифом и не был одним из многобожников». — Прим. пер.)

Было ли название у этой «чистой веры»? В Коране содержатся слова Авраама: «О сыновья мои! Аллах избрал для вас религию. И умирайте не иначе, как повинуясь Богу». Слово, переведенное как «повинуясь» — то же самое, от которого произошли «ислам» и «мусульманин». И действительно, иногда эти слова переводят как «умирайте не иначе, как в вере ислама» или «не иначе, как будучи мусульманами» (так у Кулиева — Прим. пер.). Так и с кораническими строками: «Ибрахим (Авраам) не был ни иудеем, ни христианином. Он был честным человеком, повинующимся Богу». Иногда эти слова переводят как «Ибрахим (Авраам) не был ни иудеем, ни христианином. Он был ханифом, мусульманином и не был из числа многобожников»[1006].

Сверху вниз или снизу вверх?

В свете вышесказанного периодические вспышки враждебности Корана по отношению к иудеям и христианам неудивительны. Мухаммад просил их примириться с серьезными поправками: продвижением Измаила относительно Исаака и понижением Иисуса в звании относительно Бога. Отказ вполне объясним. И если Мухаммад был убежден, что его предначертанная свыше миссия — привести всех жителей Медины к общим представлениям об отношениях с Богом, нет ничего странного в том, что их отпор он воспринял как основание для вражды.

По крайней мере, так выглядит ситуация, если рассматривать религиозные убеждения как основную движущую силу: логическая несовместимость веры приводит к социальной и политической несовместимости верующих. А если рассмотреть причинно-следственную связь в обратном направлении, принять за основную движущую силу факты? Рассмотрим кораническую характеристику христиан и иудеев, предпочтительно высказанную после того, как провал экуменической миссии Мухаммада был уже очевиден: «О те, которые уверовали! Не считайте иудеев и христиан своими помощниками и друзьями, поскольку они помогают друг другу»[1007]. Мухаммад рекомендует враждебность, или, по крайней мере, холодную сдержанность как отношение, приличествующее при общении с христианами и иудеями, но причина, которую он называет, заключается не в их теологических заблуждениях. Скорее, причина в том, что они не друзья, а люди, с которыми лучше не иметь дела. Подразумевается, что если бы христиане и иудеи были более дружелюбны к мусульманам, дружба с ними была бы в порядке вещей, хоть они и не приверженцы ислама.

Почему же христиане и иудеи недружелюбны? Если основная движущая сила — вера, ответ прост: мусульмане просили христиан и иудеев принять религию, которую те не хотели принимать. Но вспомним: религия, которую предлагал им принять Мухаммад, была отражением силовой структуры, которую им также следовало признать. Мухаммад хотел быть их политическим лидером, а чтобы выразить преданность ему, они должны были согласиться с тем, что он и есть избранный представитель единственного истинного бога. Возможно, этой комплексной сделке они сопротивлялись в меньшей степени из-за теологической составляющей и в большей — из-за политической. Или просто оценили Мухаммада и решили, что не доверяют ему в решении повседневных вопросов или что его политические цели не совпадают с их целями.

Рассмотрим известный «разрыв с иудеями». Согласно исламской традиции, Мухаммад последовательно изгнал из Медины три еврейских племени (для третьего «изгнал» — это эвфемизм: он казнил всех взрослых мужчин). Обстоятельства туманны, но во всех трех случаях наиболее убедительные объяснения имеют отношение к фактам, указывающим на явные политические трения.

Представители первого племени, бану Кайнука, были ремесленниками и торговцами, поэтому, как указывал Фред Доннер, поддерживали добрые отношения с Меккой, что не соответствовало растущей враждебности Мухаммада к ней[1008]. Представители второго, бану ан-Надир, оспаривали лидерство Мухаммада в Медине после того, как он потерпел поражение в войне против Мекки[1009]. Третье племя, бану Курайза, подозревали в тайном обращении за помощью к жителям Мекки во время битвы, которую, к сожалению для Курайза, Мухаммад в конце концов выиграл. Ни в одном случае религия сама по себе не представляла проблемы.

Суть в том, что несовместимость ислама с иудаизмом и христианством на обрядовом и теологическом уровне может и не быть интеллектуальной неизбежностью. Экуменический проект Мухаммада вполне мог бы оказаться успешным, если бы его политическая составляющая, особенно предусматривающая принятие лидерства Мухаммада, понравилась большему числу христиан и иудеев.

Этого мы, вероятно, никогда не узнаем, в том числе и по той причине, что никогда не выясним точно, каким изначально был экуменический проект Мухаммада. Его элементы — обряды и теологию, принятые Мухаммадом, его вариант предания об Аврааме — я собрал из сур мединского периода. Но мединские суры накапливались на протяжении десятилетия, у нас нет достаточно четкого представления о точном порядке, в котором они создавались. Например, мы на самом деле не знаем, действительно ли именно этот вариант предания об Аврааме он предлагал христианам и иудеям, или же известный нам вариант возник лишь после того, как Мухаммад отчаялся обратить их и решил заверить мусульман в их авраамическом главенстве.

Если уж на то пошло, мы не знаем даже, насколько высокое место в его списке приоритетов занимало обращение христиан и иудеев. Если, как подразумевает Мединская конституция, Мухаммад действительно поначалу собирался возглавить разнообразное сообщество и смириться с религиозной независимостью еврейских племен, возможно, неудача на этом поприще удержала его от серьезных стремлений к более масштабной цели, внутриавраамической коалиции.

В одной мединской суре есть свидетельства того, что его честолюбивые замыслы были пресечены. Бог велит Мухаммаду отказаться от попытки объединения народов на ритуальном уровне: «Для каждой общины мы установили обряды, которые они отправляют, и пусть они не спорят с тобой по этому поводу. Призывай же к своему Господу. Воистину, ты — на прямом пути»[1010]. Пока Мухаммад направлял людей к единственному истинному богу, этого было достаточно, — или, по крайней мере, это было все, на что он мог надеяться.

А был ли на самом деле «разрыв с иудеями»?

Есть еще одно обстоятельство, которого мы не знаем, и вопрос о нем в буквальном смысле никогда не поднимался: действительно ли произошел разрыв Мухаммада с иудеями, и если да, был ли он на самом деле настолько впечатляющим, как принято считать.

Согласно общепринятым представлениям, (а) иудеи сопротивлялись теологическим идеям Мухаммада, замечая противоречия между своим Писанием и его учениями; (б) Мухаммад в конце концов отказался от мысли об обращении иудеев и возвестил об этом резким изменением ритуальной стороны: если раньше мусульмане в Медине молились, повернувшись лицом к Иерусалиму, то теперь — лицом к Мекке; (в) одно за другим он изгоняет еврейские племена из Медины, причем последнее «изгнание» оказывается настолько кровопролитным, что больше напоминает истребление.

Но во многом это повествование опирается на исламскую устную традицию, развившуюся уже после смерти Мухаммада; ссылки в Коране выглядят туманно. Ключевой аят, который устная традиция связывает с последним насильственным конфликтом, повествует о неких «людях Писания», которые помогали врагам, в итоге «одну часть их вы [Мухаммад] убили, а другую взяли в плен. Он [Бог] дал вам в наследство их землю»[1011].

Этот фрагмент действительно мог, как широко принято считать, относиться к конкретному инциденту с участием иудеев, но мог также иметь отношение к христианам, поскольку термин «люди Писания» применяют и к тем, и к другим. Во всяком случае, исламская традиция известна творческим подходом к ассоциированию загадочных коранических строк с конкретными историческими событиями. Иногда единственный аят несколько мусульманских мыслителей с уверенностью приписывают совершенно разным наборам обстоятельств[1012]. Может быть, принятая интерпретация этого отрывка — пример такого творчества?

Веская причина подозревать это появилась бы, если бы через несколько десятилетий после смерти Мухаммада нашлись влиятельные мусульмане, которым была бы выгодна идея вражды пророка и иудеев. Одним таким мусульманином мог быть Умар ибн аль-Хаттаб, который стал лидером исламского государства в 634 году, через два года после смерти пророка.

В 638 году Умар завоевал Иерусалим. В трудах по истории так прямо и говорится: мусульмане отвоевали Иерусалим у христианской Византийской империи и сделали его оплотом своей веры, а через несколько десятилетий построили мечеть Купол Скалы над руинами иудейского храма, который римляне разрушили за пятьсот лет до того. Но эти исторические свидетельства также частично опираются на устную традицию, поэтому не следует полностью принимать их на веру. Есть древние документы, написанные людьми, не принадлежащими к исламской традиции, и эти документы свидетельствуют о совсем ином.

Древнейший из документов, содержащий связный рассказ о раннем исламе, — армянские летописи 660-х годов, приписываемые историку и священнику Себеосу. Он называет Мухаммада «измаильским» купцом и проповедником, которому известна история Моисея и который представляется иудеям как человек, действующий «по повелению Бога». В этом отчете ему удается убедить иудеев. Они объединяются с арабами «под властью одного человека». Затем Мухаммад уговаривает их отвоевать общую родину, Землю Обетованную. «Идите и возьмите страну, которую Бог даровал вашему отцу Аврааму, и никто не сможет противостоять вам в борьбе, ибо Бог будет с вами».

У этого документа как исторического повествования есть изъяны. В нем библейские предания о родословии измаильтян изобретательно сочетаются с упорядоченным изложением раннеисламской истории. Тем не менее фактом остается то, что он был написан не позднее чем через три десятилетия после того, как Умар отвоевал Иерусалим у приверженцев греческой христианской церкви из Византийской империи, вдобавок он изображает иудеев и арабов-мусульман как единый фронт. «Есть племена Измаила… Все, кто остался от детей Израиля, примкнули к ним, получилась сильное войско. Тогда они отправили послов к императору греков со словами: „Бог дал эту землю в наследство нашему отцу Аврааму и потомкам его; мы дети Авраама, ты долго владел нашей страной, отдай ее миром, и мы не вторгнемся на твою землю, а не то отберем то, что взял ты, с лихвой“»[1013].

Эта перспектива сбивает с толку: вопреки исламской традиции и построенной на ней западной истории Иерусалим завоевала не армия мусульман, а союз мусульман с иудеями. Но как бы странно это ни звучало, есть причины отнестись к этому сценарию со всей серьезностью. Особенно полезно прояснить загадочную деталь более раннего документа, греческого, 630-х годов, где говорится о «пророке, который появился у сарацинов». («Сарацин» — греческое название арабов, позднее — мусульман.) Этот пророк утверждает, что «владеет ключами от рая» — похоже, что речь идет о Мухаммаде, — вместе с тем провозглашает «пришествие помазанника, который грядет». С какой стати Мухаммаду или любому другому исламскому лидеру брать на вооружение иудейскую идею о только предстоящем пришествии Мессии? Может, все дело в том, что на самом деле его союз с иудеями продолжался долгое время после предполагаемого «разрыва» с ними?

Эти расхождения между традиционными исламскими свидетельствами и древнейшими письменными неисламскими источниками подчеркивались в опубликованной в 1977 году книге «Агаризм» (Hagarism), написанной двумя молодыми специалистами по исламу, Патрисией Кроун и Майклом Куком. Выдвинутое ими положение носило радикальный характер: в действительности ислам зародился как движение, в котором участвовали иудеи, приверженцы апокалиптизма, и только спустя долгое время после завоевания Иерусалима это движение приобрело религиозные особенности, отличавшие его от иудаизма. Согласно такому сценарию, Коран на самом деле был составлен в VIII веке, а не в VII веке — как попытка новой авраамической веры претендовать на глубокие корни, то есть попытка представить новую религию как древнюю.

Книга была прохладно встречена в научном мире и успеха не имела. Но незачем принимать на веру все доводы Кроун и Кука, чтобы обратить внимание на данные, приведенные ими и требующие объяснения: почему ранний византийский документ, в котором речь идет явно о Мухаммаде, описывает его сторонников как союзников иудеев, объединенных стремлением отвоевать Иерусалим? Может, потому, что это правда? И может, после завоевания, когда наконец произошел «разрыв с иудеями», преемник Мухаммада Умар стремился оправдать этот разрыв, приписывая Мухаммаду более яростный антагонизм с иудеями, чем существовавший на самом деле?

Безусловно, завоевание Иерусалима объединенными силами иудеев и мусульман представляло собой естественную возможность для ссоры. Иудеи могли рассчитывать на восстановление Храма, разрушенного римлянами за пятьсот лет до того. Если мусульмане предпочли построить на развалинах Храма мечеть, ссора могла обостриться. И действительно, в том же армянском документе 660-х годов описан спор между евреями и арабами из-за места для Храма, когда евреи начали восстанавливать Храм, а арабы их прогнали[1014]. Если общеизвестная история верна, если армия мусульман, давно порвавших с иудеями, маршем двинулась к Иерусалиму и захватила его, трудно представить себе, зачем иудеям в Иерусалиме понадобилось затевать заведомо проигрышный для них спор.

Даже если исламская традиция и общепринятая западная история выбрали слишком раннюю дату «разрыва с иудеями», который на самом деле произошел после смерти Мухаммада, маловероятно, что весь сюжет с конфликтом между Мухаммадом и мединскими евреями выдуман. Об этом конфликте упоминается в слишком многих коранических аятах, кроме того, существовал конфликт в отношениях с христианами, который выглядит вполне логично. Учитывая амбиции Мухаммада, за десять лет, проведенных им в Медине, отношения с христианами и иудеями наверняка пережили немало взлетов и падений.

В любом случае стоит вспомнить, что Коран еще не представлял собой канонический, сложившийся текст, когда Умар пришел к власти. По прошествии длительного времени после его смерти и через полвека после смерти Мухаммада на мусульманских монетах чеканили изречения из Корана, которые как минимум в некоторых случаях отличались от текста, считающегося каноническим[1015].Так что Умару и другим влиятельным мусульманам хватило времени, чтобы выбрать окончательный вариант из различающихся коранических стихов. Предположительно любое сопутствующее тематическое формирование Корана предназначалось для того, чтобы соответствовать потребностям людей, руководивших этим формированием[1016].

Искажение как норма

В чем бы ни заключалась истина, касающаяся «разрыва с иудеями», источник нашей неуверенности в ней стоит держать в памяти. А именно: непосредственные преемники Мухаммада были заинтересованы в искажении его слов. Это не значит, что они целиком и полностью выдумывали отдельные фрагменты Корана, хотя могло быть и такое. Но явно различающиеся по подбору слов в коранических стихах ранние традиции предоставляли возможность подправить смысл книги, выбирая традицию, подходящую к случаю. А еще больше свободы давал тот факт, что в ранних письменных вариантах, как и в древнейших писаниях на древнееврейском, отсутствовали гласные, при чтении смысл прояснялся, но не всегда. Несомненно, священники последующих времен, выбирая ту или иную гласную, периодически обнаруживали, что семантически сошли с пути. Более того, спустя долгое время после расстановки гласных сохранились неясные и двусмысленные места, требовавшие работы.

НЕПОСРЕДСТВЕННЫЕ ПРЕЕМНИКИ МУХАММАДА БЫЛИ ЗАИНТЕРЕСОВАНЫ В ИСКАЖЕНИИ СЛОВ КОРАНА

Вполне возможно, что значительным искажениям после смерти Мухаммада Коран не подвергался. Но если истина, касающаяся его времен, действительно осталась незапятнанной, она дает право приписывать исламу уникальность среди авраамических религий. Как мы уже видели, официальная история иудаизма более чем правдоподобно вписывается в историю раннего монотеизма. Древние израильтяне, несмотря на все протесты Библии, поддерживали тесную связь с политеистами хананеями — по сути дела, были этими самыми хананеями и политеистами.

Несмотря на все притязания христианских евангелий, «исторический Иисус» был, по всей вероятности, апокалиптически настроенным иудеем из тех, которых в его время можно было встретить странствующими по селениям Палестины в ожидании дня, когда Израиль займет подобающее его величию место среди народов. Космополитичные нравственные ценности, приписываемые ему — этническая инклюзивность, межнациональная любовь, — были вплетены в его слова космополитами, которые позднее основали христианство. Кто-то из христиан после смерти Иисуса, возможно, как кто-то из мусульман после смерти Мухаммада, воспроизвел своего рода «разрыв с иудеями», преувеличив ответственность последних за казнь на кресте.

Словом, религиям, достигающим высокого положения, свойственно переписывать свою историю в процессе. Они пытаются абстрагироваться от своих истоков вместо того, чтобы выглядеть органически выросшими в их окружении. Они находят характерную для конкретной эпохи фигуру — Моисея, Иисуса, Мухаммада, — и превращают ее в эпохальную. Учение этого персонажа они изображают резко контрастирующим с фоном, на котором, собственно, зародилось это учение.

Разумеется, Мухаммад в большей степени, чем Моисей или Иисус, был вестником перемен в свое время. Он основал правительство и с этого плацдарма, действуя войной и миром, приступил к созданию империи. Но и его высказывания о войне и мире потомки формулировали и переформулировали заново. Даже сегодня некоторым мусульманам нравится подчеркивать его воинственность — они размахивают знаменем священной войны и утверждают, что в точности следуют традициям пророка, в то время как другие мусульмане утверждают, что ислам — религия мира, опять-таки согласно традициям пророка.

Этот спор, затрагивающий учение о джихаде, в итоге способен сформировать отношения между мусульманами и представителями других авраамических религий лучше, чем многочисленные и разнообразные ссылки на эти религии в Коране. Данный спор и является предметом следующей главы.

Глава 17. Джихад

• Мухаммад на военных рельсах • Realpolitik • Изобретение джихада • Джихад без Корана • Цена терпимости • Мухаммад и бен Ладен

В середине XX века многие американские и европейские родители тревожились за молодое поколение: громкая музыка, шумные вечеринки, непочтительность к властям и авторитетам. Тем временем в Египте человек средних лет по имени Саид Кутб сетовал не на младшее, а на собственное поколение. Проблему представляли не бунтарские настроения, а сдержанность.

В книге «Вехи» (Milestones, или Ma'alim fi al-Tariq), написанной в 50-х и начале 60-х годов XX века, он сожалел о «плачевном состоянии нынешнего поколения мусульман» и ссылался, как на основное доказательство, на превалирующую интерпретацию учения о джихаде. Большинство мусульманских экспертов утверждали, что священная война оправдана лишь в том случае, если мусульманский народ подвергся нападению. Такие мыслители, говорил Кутб, превратно понимают Коран. Они «сложили духовное и умственное оружие, смирившись с поражением. Они говорят: „Ислам предписывает лишь оборонительную войну!“ и думают, что сделали благо для своей религии, лишив ее своих методов, а именно — положить конец всей несправедливости на земле, привести народы к поклонению единственному Богу, превратить их из рабов других народов в слуг Господа»[1017].

К несправедливостям, которым следовало положить конец, Кутб относил недостаточно фундаменталистские режимы в мусульманских странах. Один из образцов таковых, египетское правительство, казнило Кутба в 1966 году. Но его идеи выжили и наряду с прочими оказали влияние на Усаму бен Ладена.

После тактического триумфа бен Ладена 11 сентября 2001 года на Западе разгорелись споры. Одни участники, в том числе президент Джордж Буш, утверждали, что ислам — «религия мира», которую использовали в своих целях бен Ладен и другие радикалы. Согласно этой точке зрения, современные джихадисты не понимают Коран и не понимают ислам; преобладающая трактовка ислама, которая так тревожила Кутба, на самом деле является истинной, соответствующей словам пророка.

Другие участники спора из числа жителей Запада, особенно правые, утверждали, что ислам — религия насилия, и ссылались на ее Писание. Они много чего вменяли радикальным мусульманам в вину, но в этот список не входило ошибочное толкование Корана.

Кто же прав? Действительно ли ислам — религия мира? Или войны? В каком-то смысле ответ тот же самый, что и для любой другой авраамической религии. Вот он: ответ напоминает выпущенную примерно в 1971 году рекламу конфет Certs, в которой ведется спор о том, что же такое Certs — мятные конфеты для освежения дыхания или сладкие мятные конфеты, и так продолжается до тех пор, пока властный голос не произносит: «Стоп! Вы оба правы!» Как уже должно быть ясно, у религий есть свои достоинства и недостатки, хорошие и плохие священные тексты. Соотношение хороших текстов и плохих в авраамических религиях варьируется, но во всех религиях есть возможность преобладания благоприятного толкования писаний, (Вспомним «плачевное состояние нынешнего поколения мусульман» — поколения, которое в середине XX века считало джихад учением об оборонительной войне.) Словом, спрашивать «является ли религия Икс религией мира?» — значит, задавать глупый вопрос.

СООТНОШЕНИЕ ХОРОШИХ СВЯЩЕННЫХ ТЕКСТОВ И ПЛОХИХ В АВРААМИЧЕСКИХ РЕЛИГИЯХ ВАРЬИРУЕТСЯ, НО ВО ВСЕХ РЕЛИГИЯХ ЕСТЬ ВОЗМОЖНОСТЬ ПРЕОБЛАДАНИЯ БЛАГОПРИЯТНОГО ТОЛКОВАНИЯ ПИСАНИЙ

Но можно задаться и не столь глупыми вопросами. Действительно ли учение о джихаде пустило глубокие корни в Коране? Одобрил бы Мухаммад действия джихадистов? Или, если сформулировать последний вопрос на мусульманский лад, одобрил бы Бог, — который, как считают мусульмане, вдохновил Мухаммада на высказывания, собранные в Коране, — то, что делают джихадисты? И если признать, что со временем ответы, которые мусульмане дают на эти вопросы, заметно меняются, какие из них следует считать верными?

Мухаммад на военных рельсах

Слово «джихад» означает усилие, старание или борьбу и может применяться к чему угодно — от насильственной борьбы, например во время войны, до тихого стремления, например душевного, поступать правильно. После 11 сентября кое-кто утверждал, что внутренняя борьба и есть истинное значение этого термина. Другие же настаивали на том, что «джихад» — насильственная борьба против неверных.

Кто прав? В Коране ответа вы не найдете. Хотя глагольная форма от «джихада», «джахада», часто появляется в тексте Корана, само по себе существительное «джихад» фигурирует в нем лишь четыре раза, обычно в выражении «сражаться на пути Аллаха»[1018]. В зависимости от того, какие из этих четырех аятов выбраны, можно сделать вывод, что джихад означает внутреннее стремление либо к духовной дисциплине, либо к войне; никакого «учения» о джихаде в Коране нет[1019]. Только спустя десятилетия и века после смерти Мухаммада мусульманские мыслители превратили джихад в юридическую концепцию и с тех пор ведут споры об истинном значении термина.

Разумеется, Коран имеет отношение к данному вопросу. Это один из двух основных источников, откуда спорщики черпают доводы (второй — хадисы, изречения пророка, передаваемые устно). Но мусульманские мыслители, ищущие в Коране значение джихада, выходят далеко за рамки четырех малоубедительных случаев употребления существительного «джихад». Они обращают внимание на десятки других употреблений глагольной формы джихада, особенно на те (таких насчитывается около половины), которые появляются в военном контексте[1020]. Вместе с тем они рассматривают большее количество упоминаний о военной борьбе, где применяется другой глагол[1021].

Таких «боевых» стихов множество в мединских сурах, так как в мединские годы Мухаммад постоянно сражался. Среди его изречений есть и обращенные к мединцам призывы принять участие в битве Бога, и уверения, что погибшие в бою обретут место в райских кущах. Есть и приказы вселять ужас в сердца неверных, истреблять их, рубить им головы. Эти слова не оставляют сомнений в том, что временами Мухаммад считал, что получил от Бога лицензию на убийство людей, не обратившихся в ислам.

КОРАН НЕ ОСТАВЛЯЕТ СОМНЕНИЙ В ТОМ, ЧТО ВРЕМЕНАМИ МУХАММАД СЧИТАЛ, ЧТО ПОЛУЧИЛ ОТ БОГА ЛИЦЕНЗИЮ НА УБИЙСТВО ЛЮДЕЙ, НЕ ОБРАТИВШИХСЯ В ИСЛАМ

Вопрос в том, насколько ограниченной была эта лицензия. Когда Бог посылает Мухаммада убивать неверных, говорит ли он о том, что истребление неверных — всегда благо? Или Бог действует, скорее, как американский офицер, перед высадкой в Нормандии призывающий своих подчиненных убивать немцев — не потому, что убийство немцев всегда является благим делом, и не потому, что убийство всех немцев — благое дело в тот конкретный момент, а скорее, потому, что раз уж идет война, работа солдата — убивать врага?

Правые сайты, стремящиеся поведать «истину об исламе», демонстрируют выборки душераздирающих аятов, явно свидетельствующих о том, что Коран предлагает почти неограниченную лицензию на убийство. (Через несколько лет после 11 сентября на консервативном сайте freerepublic.com был опубликован список «111 стихов о джихаде из Корана».[1022]) Но чем пристальнее мы посмотрим на контекст этих стихов, тем лучше поймем, насколько ограничена эта лицензия.

Чаще всего цитируется пятый стих девятой суры, давно известный мусульманам под названием «Аята меча». На него ссылался Усама бен Ладен в знаменитом манифесте, обнародованном в 1996 году, при первом прочтении якобы заявляющем, что бен Ладен оправдывает истребление всех немусульман планеты[1023]. Этот стих часто переводят в разговорном стиле — особенно на правых сайтах, — как «убей неверных всюду, где найдешь их».

Этот распространенный перевод ошибочен. В стихе на самом деле упоминаются не неверные, а «многобожники», «те, кто верит не только в Бога, но и в других богов», — то есть политеисты. Следовательно, несмотря на заявления бен Ладена, «Аят меча» не является надежным основанием для нападений на христиан и иудеев[1024].

Но несмотря на то что «Аят меча» не нацелен на христиан и иудеев, он бесспорно кровав: «Когда же завершатся запретные месяцы, то убивайте многобожников, где бы вы их ни обнаружили, берите их в плен, осаждайте их и устраивайте для них любую засаду». По-видимому, политеист мог избежать этой участи лишь одним способом — обратившись в ислам, «совершая намаз и выплачивая закят».

Но в следующем стихе, редко цитируемом и джихадистами, и правыми сайтами, указано, что такое обращение не обязательно: «Если же какой-либо многобожник попросит у тебя убежища, то предоставь ему убежище, чтобы он мог услышать Слово Аллаха. Затем доставь его в безопасное место». В конце концов, политеисты — «невежественные люди»[1025].

Следующий стих указывает, что целые племена политеистов можно пощадить, если они не представляют военной угрозы. Если «многобожники» заключили с мусульманами «договор у Заповедной мечети», «пока они верны вам, вы также будьте верны им. Воистину, Аллах любит богобоязненных». Собственно говоря, стих непосредственно перед «Аятом меча» также частично смягчает его, исключая нападения на тех многобожников, «с которыми вы заключили договор и которые после этого ни в чем его не нарушили и никому не помогали против вас»[1026].

Словом, призыв «убивать многобожников, где бы вы их ни обнаружили», не означает «убивайте многобожников везде, где найдете». Он означает «убивайте многобожников, которые не выступают на вашей стороне в этой конкретной войне»[1027].

Вероятно, конкретные войны были типичным контекстом «боевых» аятов Корана, а призывы Мухаммада к массовым убийствам неверных — способами кратковременной мотивации. В некоторых случаях насилие недвусмысленно ограничено военным временем: «Когда встречаетесь с неверными, рубите головы, пока не перебьете их во множестве, а остальных не возьмете в плен. Потом либо отпускайте их, либо берите за них выкуп, пока не снимете бремя войны»[1028]. (У Кулиева: «Когда вы встречаетесь с неверующими на поле боя, то рубите головы. Когда же вы ослабите их, то крепите оковы. А потом или милуйте, или же берите выкуп до тех пор, пока война не сложит свое бремя». — Прим. пер.)

Разумеется, если процитировать первую половину этого аята и опустить вторую, на что могут соблазниться и джихадисты, и некоторые западные комментаторы, эти слова прозвучат как смертный приговор неверующим повсюду и всегда. В Коране содержится немало таких неверно цитируемых строк. Мухаммад неоднократно делает заявление, которое в чистом виде выглядит исключительно воинственно — а затем дополняет его пояснениями. Итак, сначала мы видим: «Пусть не думают неверующие, что они опередят нас!.. Приготовьте против них сколько сможете силы и боевых коней, чтобы устрашить врага Аллаха и вашего врага». А несколькими строками ниже: «Если они склоняются к миру, ты тоже склоняйся к миру и уповай на Аллаха»[1029] (У Кулиева: «пусть не думают неверующие, что они опередят других». — Прим. пер.)

Будь Коран справочником по всеобщему джихаду, неверие считалось бы в нем достаточной причиной для нападения. Но это не так. Вот стих, который относят к концу мединского периода: «Аллах не запрещает вам быть добрыми и справедливыми с теми, которые не сражались с вами из-за религии и не изгоняли вас из ваших жилищ. Воистину, Аллах любит беспристрастных. Аллах запрещает вам дружить только с теми, которые сражались с вами из-за религии, выгоняли вас из ваших жилищ и способствовали вашему изгнанию»[1030].

И кроме того, даже при наличии такой вражды ей незачем длиться вечно: «Может быть, Аллах установит дружбу между вами и теми, с кем вы враждуете. Аллах — Всемогущий. Аллах — Прощающий, Милосердный»[1031].

Realpolitik

Современные критики Мухаммада, которые старательно отбирают фрагменты Корана, пополняя списки «стихов о джихаде», правы в одном: Мухаммад проводил экспансионистскую внешнюю политику, главным инструментом которой была война. Но для успешного внедрения такой политики — а Мухаммад несомненно преуспевал — требуется тонкий подход к ведению войны. Нельзя пользоваться этим инструментом без достаточных обоснований, когда затраты на войну превышают выгоды от нее. Нельзя отвергать потенциально полезных союзников только потому, что они придерживаются другой религии, особенно если вся твоя территория окружена иноверцами. Мухаммад мог быть агрессивным, даже беспощадным, но ни один человек, добившийся того же, что и он, не может позволить себе бездумную агрессивность. Следовательно, он не мог проводить политику, в буквальном смысле означающую обязанность сражаться со всеми, кто не разделяет твою веру. И действительно, если общепринятые версии мусульманской истории верны, Мухаммад заключал союзы с немусульманскими арабскими племенами вплоть до самой смерти[1032].

ЕСЛИ ОБЩЕПРИНЯТЫЕ ВЕРСИИ МУСУЛЬМАНСКОЙ ИСТОРИИ ВЕРНЫ, МУХАММАД ЗАКЛЮЧАЛ СОЮЗЫ С НЕМУСУЛЬМАНСКИМИ АРАБСКИМИ ПЛЕМЕНАМИ ВПЛОТЬ ДО САМОЙ СМЕРТИ

Если мы рассматриваем Мухаммада в таком свете как политического лидера, умело основавшего империю, фрагменты Корана, имеющие отношение к войне, становятся совершенно логичными. Это всего лишь «Империализм. Вводный курс». Как и в случае с Византийской и Персидской империями, которые в значительной мере вытеснила исламская, Мухаммад пользовался сочетанием войны и дипломатии, чтобы расширять свои территории. Тотальный джихад, нападения на неверных повсюду, где только они попадутся, не имел бы смысла для зарождающейся военной мощи, вот почему о нем не говорится в Коране.

Нечто подобное можно встретить через десятилетия после смерти Мухаммада. В то время истинное учение о джихаде приобретало форму: оно гласило, что долг мусульман — участвовать в непрекращающейся борьбе, в том числе и военной, если понадобится, за расширение границ ислама. В жесткой версии этого учения, которая выкристаллизовалась более чем через век после смерти Мухаммада, мир поделен между «домом ислама» и «домом войны»[1033]. Дом войны — часть мира, по-прежнему страдающая в состоянии неверия, несмотря на то, что его достигло учение ислама. «Домом войны» она названа потому, что долг исламского лидера — сражаться там. Крайность этого учения в некотором смысле озадачивает. В конце концов, в эти десятилетия после смерти Мухаммада исламская держава все еще оставалась экспансионистской. Почему же в нем не сохранились нюансы «реальной политики», которые мы видим отраженными в самом Коране еще со времен Мухаммада? Возможно, это был период быстрого роста исламской империи, когда завоевание мира — по крайней мере известного мира, — казалось досягаемым[1034].

Так или иначе, причина, по которой мыслители после Мухаммада отдали предпочтение бескомпромиссной версии джихада, — лишь часть загадки. Вторая — его оправдание. Как мы только что видели, даже в самых воинственных фрагментах Корана, найденных в мединских сурах, не сформирован прочный фундамент для подобного учения[1035]. К тому же многие стихи явно противоречат бескомпромиссной версии джихада — преимущественно относящиеся к периоду Мекки («у вас есть ваша религия, а у меня — моя»), но есть и мединские («нет принуждения в религии»)[1036].

Изобретение джихада

Как создали учение о джихаде его творцы? Если Коран — действительно слово Бога и само по себе не содержит подобного учения, каким образом более поздние мусульманские мыслители ухитрились протолкнуть в него идею, что джихаду даровано божественное благословение? В основном с помощью двух интеллектуальных маневров.

Первым стало жизненно важное решение исламских правоведов, касающееся внутренних противоречий в Коране. Они постановили, что чем позднее Мухаммад произнес стих Корана, тем больше вероятность, что этот стих отражает непреходящую волю Бога[1037]. Так в толковании наметилось смещение в сторону воинственности, поскольку ранним сурам, произнесенным в Мекке, была в большей мере свойственна толерантность.

Во-вторых, создатели учения о джихаде не ограничились Кораном. Они обратились к хадисам — изречениям Мухаммада, передаваемым устно. Здесь им было из чего выбирать: ассортимент высказываний, якобы произнесенных Мухаммадом, был на редкость богат.

Например, что ответил бы Мухаммад на просьбу перечислить основные ценности ислама? Первый вариант относится к фрагменту хадисов, переданному человеком по имени Абдуллах бин ‘Амр: «Один человек спросил пророка: „Какое проявление ислама является наилучшим?“ Он ответил: „(Лучшее состоит в том, чтобы) ты кормил (людей) и приветствовал тех, кого знаешь и кого не знаешь“». Второй вариант, из хадиса, рассказанного человеком по имени Абу Хурайра, гласит: «Посланника Аллаха спросили: „Какое дело является наилучшим?“ Он ответил: „Вера в Аллаха и Его посланника“. (Его) спросили: „А после этого?“ Он ответил: „Борьба [джихад] на пути Аллаха“»[1038].

Для честолюбивого джихадиста предпочтительнее второй вариант.

Разумеется, могло быть и так, что Мухаммад в разном настроении произнес и то, и другое, отвечая, в сущности, на один и тот же вопрос. Но утверждать это нет оснований. Прежде чем хадисы были наконец записаны, они передавались исключительно из уст в уста гораздо дольше, чем Коран[1039]. Этот длительный этап изменчивости представлял немало возможностей людям, которые хотели сделать свои излюбленные доводы более убедительными с помощью пророка. Это не значит, что мы имеем дело с сознательной нечестностью. Просто память — забавная штука, как и процесс, в ходе которого люди решают, чьи и которые воспоминания достойны считаться истинными.

Вот, например, высказывание о джихаде, приписываемое Мухаммаду, но записанное не ранее, чем через сто лет после его смерти: «Мне приказано сражаться со всеми людьми, пока они не скажут „нет Бога кроме Аллаха“»[1040]. Если Бог и вправду отдал такое повеление Мухаммаду, вопрос о том, было ли учение о джихаде дано свыше, мог быть исчерпан, ведь предписание «сражаться со всеми людьми» носит универсальный характер. Но любопытен сам факт, что Мухаммад сообщил об этом повелении Бога, тогда как в самом Коране, в сделанной в реальном времени записи всего, что Бог повелел Мухаммаду говорить и делать, об этом нет ни слова. А незначительным его посчитать нельзя.

Джихад без Корана

С одной стороны, удивительно то, что джихад, учение, которое на протяжении стольких лет мусульманские мыслители воспринимали так серьезно, не имеет прочного фундамента в источнике высказываний Мухаммада, — а следовательно Бога, — который те же мыслители считают наиболее достоверным. С другой стороны, удивляться здесь нечему. Мораль, единая для всех авраамических религий, гласит, что любым писаниям можно найти самые разнообразные применения.

МОРАЛЬ, ЕДИНАЯ ДЛЯ ВСЕХ АВРААМИЧЕСКИХ РЕЛИГИЙ, ГЛАСИТ, ЧТО ЛЮБЫМ ПИСАНИЯМ МОЖНО НАЙТИ САМЫЕ РАЗНООБРАЗНЫЕ ПРИМЕНЕНИЯ

Однако новость о податливости писаний относится не только к плохим, но и к хорошим. Да, увидев, что ваши интересы пересекаются с интересами другой группы, можно оправдать неприязнь с помощью священного текста. Но если в ваших интересах сотрудничать с другой группой, может оказаться, что ваш Бог накладывает на такое сотрудничество ограничения.

Другой конец этой палки можно продемонстрировать на примере преемников Мухаммада, когда исламская империя разрослась и часть ее границ стабилизировалась. К началу 800-х годов, всего через несколько десятилетий после того, как мусульманские мыслители разделили мир на «дом ислама» и «дом войны», один видный исламский правовед провозгласил, что есть и третий дом — «дом перемирия, или соглашения»[1041]. А к концу 800-х годов еще один исламский мыслитель назвал войну во имя ислама «малым джихадом» и заявил, что «большой джихад — это борьба против самого себя»[1042]. Как мы уже видели, идея двух разновидностей джихада согласуется с различным применением этого термина в Коране. Но по каким критериям определять, какой из них большой, а какой малый? Хадисы в помощь! Согласно одному свидетельству, Мухаммад сам объяснял мусульманам, возвращающимся с войны: «Вы вернулись с малого джихада к большому». Правда, это свидетельство появилось поздновато, но лучше поздно, чем никогда.

Особенно важное место в учении занимала фард аль-кифайя — идея, согласно которой джихад является обязанностью, но не индивидуальной, а коллективной[1043]. Так что если вести войну на какой-либо территории было нецелесообразно, там можно было жить мирной, но благочестивой жизнью, утешаясь тем, что где-то некие мусульмане сражаются за ислам.

Все эти факторы умеренного влияния были заложниками судьбы. Они могли преобладать в условиях, когда сотрудничество или хотя бы мирное сосуществование с соседями выглядело благоприятным, однако положение вещей всегда могло измениться. Когда на мусульман нападали, джихад из фард аль-кифайя превращался в фард аль-айн — обязанность, возложенную на каждого мусульманина. Так, когда христианские крестоносцы достигли Сирии, в трактате, обнародованном в Дамаске, объявлялось наступление времени фард аль-айн[1044]. Как всегда, переход от ненулевой к нулевой сумме мог изменить характер религии.

Цена терпимости

Пластичность учения о джихаде была очевидна как на исламских территориях, так и за их границами. Хотя превращение всего мира в «дом ислама» должно было подразумевать обращение всех и каждого в ислам, эта цель, если она и составляла когда-нибудь часть джихада, просуществовала недолго. Чем больше неверующих покоряешь, тем яснее, что их непрекращающийся антагонизм вряд ли будет ценным приобретением, и тем менее привлекательна перспектива пробудить в них гнев принуждением к переходу в другую веру. Если приходится управлять целой империей, чем меньше в ней трений, тем лучше.

Здесь опять полезные рекомендации можно найти в Писании — главное, как следует поискать. В кораническом стихе, в наибольшей степени напоминающем призыв к джихаду глобальных масштабов, также есть важная лазейка. Он начинается словами: «Сражайтесь с теми из людей Писания, которые не веруют ни в Аллаха, ни в Последний день, которые не считают запретным то, что запретили Аллах и его Посланник», но заканчивается так: «пока они не станут собственноручно платить дань, оставаясь униженными»[1045]. В итоге, деньги способны заменить теологическую преданность.

В этом нет ничего нового. Древние империи разрастались, насколько это было возможно, и требовали дань с вассальных государств. Собственно, в том числе и ради этого создавались империи. Так было в Римской империи и в двух других, территории которых затем достались исламу — Персидской империи и восточной наследнице Римской — Византийской империи. Поэтому подданных зарождающейся исламской империи дань, которой их обложили, не сбивала с толку.

В сущности, некоторые христиане предпочитали новых сюзеренов-мусульман прежним, христианским. Византийская империя преследовала еретические христианские секты, в то время как для мусульман любой христианин был христианином, и пока еретики платили дань, они могли поклоняться своему богу так, как считали нужным. В этой ситуации выигрывали обе стороны: ранее угнетенные христиане получали свободу и платили за нее цену, которую считали приемлемой, а мусульманские правители обретали мир в своих владениях и вдобавок надежный источник доходов. Кстати, в 700 году мусульманские правители запрещали обращение в ислам, чтобы эти доходы не снизились[1046].

Преемникам Мухаммада приходилось прибегать к сложному маневру: объявлять войну людям из-за их религии, а вскоре после завоевания демонстрировать прилив толерантности. К счастью, подмогой им была неоднозначность Корана. Они ссылались на Коран, запрещающий «принуждение к религии» — фрагмент, который, вероятно, отступал к самой границе сознания в процессе завоевательной войны, когда в голову приходили гораздо более резкие строки[1047].

Кроме того, существовали гораздо более гибкие хадисы. Правя неверующими, мусульмане вспоминали, что Мухаммад сказал: «Если они обратятся в ислам — хорошо, если нет — останутся (в прежней вере); ислам воистину широк»[1048]. Этот же человек якобы говорил: «Мне приказано сражаться со всеми людьми, пока они не скажут „нет Бога кроме Аллаха“».

В некоторых случаях между этими утверждениями нет противоречия. Такие подданные, как иудеи, на самом деле верили, что нет бога, кроме Бога, хотя и не обращались в ислам. То же самое относилось к христианам (несмотря на то что их монотеизм выглядел несколько подозрительно ввиду божественности Иисуса). Завоевание больших христианских территорий Сирии и Египта, таким образом, почти не потребовало внесения поправок в учение. «Людям Писания» было позволено исповедовать свою веру.

А что же с завоеванием персидских земель? Здесь толерантное отношение к местной вере, зороастризму, была проявлено творчески. Ведь у зороастрийцев отсутствовали писания, посвященные авраамическому богу, следовательно, их никак нельзя считать «людьми Писания». Нет, постойте: священные тексты, книга Авеста, у них все-таки была, значит, в каком-то смысле они могли считаться «людьми Писания», по крайней мере, «людьми неких писаний». Вывод: они тоже вправе рассчитывать на толерантное отношение![1049] Позднее, когда мусульмане в ходе завоеваний проникли глубоко в Азию, оказалось, что и там есть возможность распространить ту же идею — дань в обмен на толерантность — на буддистов и индуистов[1050]. А мусульманские правители в Африке решили, что и к политеистам можно проявить терпимость.

В итоге основной образ действий исламского государства был таким же, как у большинства древних империй: сначала покорить, затем обложить данью. А для упрощения сбора дани требовался мир по всей империи, будь то Pax Rотапа или Рах Islamica.

С течением веков исламская толерантность по отношению к христианам и иудеям (как и христианская толерантность по отношению к мусульманам и иудеям) претерпевала колебания. Когда в практику вошло добровольное обращение в ислам — иногда с целью избежать уплаты дани, иногда ради карьерных достижений, — численность христианского населения сократилась до таких пределов, что мусульмане больше не считали необходимым поддерживать с ним добрые отношения. Эти перемены, по-видимому, стали мотивацией для принятия ислама. Иудеи, менее склонные к обращению, хранили верность своей религии и порой подвергались преследованиям. Но в целом, как отмечал исследователь Клод Каэн, на протяжении веков ислам выказывал к иудеям большую терпимость, нежели христианская Европа[1051].

Тем временем новые интерпретации джихада продолжали появляться, в зависимости от обстоятельств оказываясь то резкими, то сдержанными. К началу XX века многие мусульманские мыслители основного направления лишили это учение оскорбительных коннотаций: исламскую «священную войну» оправдывали только целями самообороны[1052]. Это сближение с западными взглядов на справедливую войну и побудило Саида Кутба сетовать в середине XX века на «плачевное состояние нынешнего поколения мусульман». Жалобы Кутба предвосхитили возрождение военных толкований джихада. К чему это привело, нам известно.

Мухаммад и Бен Ладен

А теперь вернемся к вопросам, которыми мы задавались ранее: действительно ли учение о джихаде пустило корни в Коране и закрепилось в нем? Одобрил бы Мухаммад действия джихадистов? Одобрил бы Бог Коран?

Ответ на второй вопрос — «почти наверняка нет». Нигде, ни в Коране, ни в хадисах, нет ни намека на то, что Мухаммад приветствовал бы убийство женщин или детей, излюбленную практику современных джихадистов.

НИ В КОРАНЕ, НИ В ХАДИСАХ, НЕТ НИ НАМЕКА НА ТО, ЧТО МУХАММАД ПРИВЕТСТВОВАЛ БЫ УБИЙСТВО ЖЕНЩИН ИЛИ ДЕТЕЙ, ИЗЛЮБЛЕННУЮ ПРАКТИКУ СОВРЕМЕННЫХ ДЖИХАДИСТОВ

Ответ на первый и на третий вопросы также отрицательный. Учение о джихаде, то самое учение, на которое ссылаются современные джихадисты, появилось после смерти Мухаммада, а в Коране для него нет прочного фундамента. И действительно, то, что авторы учения так всецело полагаются на изречения, приписываемые пророку, а также то, что эти изречения и приписывания зачастую появились через подозрительно долгое время после его смерти, само по себе свидетельствует о том, как трудно найти обоснования для джихада в Коране.

Но есть и более общий вопрос: имеет ли значение вообще учение о джихаде? Несмотря на то что Усама бен Ладен был непрямым наследником Саида Кутба и делал акцент на «Аяте меча», который, будучи прочитанным обособленно, якобы оправдывает наступательный джихад, бен Ладен, в сущности, не пользовался этим учением. Призывы бен Ладена к борьбе с Америкой, как в его манифесте 1996 года, содержат ритуальное перечисление преступлений Америки против ислама; в этом вопросе всегда присутствовали и другие провоцирующие факторы помимо принадлежности к числу неверующих[1053]. Бен Ладен всегда ухитрялся представить джихад, о котором идет речь, как в некотором смысле оборонительный маневр.

И с этим ничего не поделаешь. Когда люди рвутся в бой, они прилагают все старания, чтобы найти причины, по которым их борьба оправданна и по которым Бог на их стороне. Учение об оборонительном джихаде теоретически могло сэкономить время на формулирование таких провоцирующих факторов, но на самом деле это время так или иначе приходится тратить. Человеческая психология такова, что нападения чрезвычайно редко предшествуют поводам для жалоб, независимо от того, сколько творческой энергии потрачено на создание этих поводов.

Все это не значит, что Писание не играет никакой роли. Для вербовки террористов-смертников важно, что именно в Коране говорится о попадании в рай мучеников, погибших во время священной войны, и насколько яркими красками живописуются райские наслаждения. (Не менее важно было и то, чтобы воины-христиане, отправляясь в крестовые походы, представляли себе небесные улицы, вымощенные золотом.)

Значение имеют и другие фрагменты Корана. Видимо, если потратить много времени на чтение аятов о мучениях твоих врагов, возрастает вероятность, что охватишь мыслью эти мучения, а может, даже причинишь их. А в Коране подобных аятов немало.

Конечно, если рассматривать Коран в целом, «стихи о джихаде» в нем составляют малую толику стихов, в которых описаны мучения врагов ислама. Большинство этих стихов повествуют не о том, как мусульмане карают неверных здесь и сейчас, а скорее о том, как Бог карает неверных после смерти.

И все-таки может ли быть так, что эти видения божественного возмездия в загробной жизни в итоге способствуют возмездию со стороны человека в реальном мире? А в медресе, где юноши читают Коран и заучивают его наизусть целиком, их подстрекают к насилию, по масштабам многократно превосходящему воинственные призывы в самой священной книге? Да, вполне возможно. (Так что нам остается радоваться лишь тому, что многие юноши в таких странах, как Пакистан и Афганистан, не говорят по-арабски и не понимают аяты, которые заучивают на слух.)

Священные писания играют настолько значительную роль, что если бы нам с помощью волшебства удалось заменить Коран или Библию любой книгой по нашему выбору, мы, вероятно, помогли бы стать лучше мусульманам, иудеям и христианам. Но это не в наших силах. Поэтому можно считать, что нам повезло в том, что писания не настолько важны для формирования поведения, как жизненные обстоятельства, те самые, на основании которых складывается толкование писаний. Обстоятельства бывают упрямыми, но, по крайней мере, они не напечатаны черным по белому.

СВЯЩЕННЫЕ ПИСАНИЯ ИГРАЮТ НАСТОЛЬКО ЗНАЧИТЕЛЬНУЮ РОЛЬ, ЧТО ЕСЛИ БЫ НАМ С ПОМОЩЬЮ ВОЛШЕБСТВА УДАЛОСЬ ЗАМЕНИТЬ КОРАН ИЛИ БИБЛИЮ ЛЮБОЙ КНИГОЙ ПО НАШЕМУ ВЫБОРУ, МЫ, ВЕРОЯТНО, ПОМОГЛИ БЫ СТАТЬ ЛУЧШЕ МУСУЛЬМАНАМ, ИУДЕЯМ И ХРИСТИАНАМ

Глава 18. Мухаммад

• Братолюбие и ненависть • Спасение • Современность Мухаммада • Так это было тогда…

Кем был Мухаммад? Это зависит от того, как на него посмотреть. Мы уже отмечали в различные моменты его карьеры сходство с более ранними персонажами авраамической традиции, особенно с Моисеем и Иисусом. Есть и другие библейские фигуры, которыми можно пополнить этот список. В сущности, можно сказать, что весь жизненный путь Мухаммада представляет собой периодическое повторение эпизодов из жизни его авраамических предшественников.

В период пребывания в Мекке у Мухаммада было особенно много общего с Иисусом. Мухаммад возглавлял небольшую группу приверженцев и предупреждал о приближении Судного дня. Но его не услышали, поэтому он начал действовать по примеру Второисайи. Страдая в унизительном изгнании, Второисайя мечтал о том дне, когда народы, угнетавшие его народ, склонятся перед возрожденным Израилем и его Богом. Мухаммад же представлял себе, как его нынешние гонители получат по заслугам, а его вера в единственного истинного Бога будет всецело оправданна. В красочных подробностях он вновь и вновь воображал, каким будет Судный день.

В ПЕРИОД ПРЕБЫВАНИЯ В МЕККЕ У МУХАММАДА БЫЛО ОСОБЕННО МНОГО ОБЩЕГО С ИИСУСОМ

Затем Мухаммад некоторое время в духе Моисея вел своих недовольных последователей к земле обетованной, городу Медине. В Медине он стал похож на апостола Павла. Павел пытался убедить представителей авраамической религии, иудеев, что его ветвь авраамической веры, в сущности, точно такая же, хоть и обладает несколькими отличительными особенностями. Мухаммад поступал так же по отношению к приверженцам авраамических религий тех времен, к группе, которая стараниями Павла, добившегося неоднозначного успеха, теперь включала и иудеев, и христиан. Мухаммад преуспел немногим больше Павла; в основном ряды его последователей пополняли язычники.

Однако между Мухаммадом и Павлом есть существенное различие. Павел действовал только за пределами официальной политической власти и не имел возможности делать выбор в этом вопросе. Его зарождающейся церкви приходилось довольствоваться положением неправительственной организации. Мухаммад, напротив, стремился участвовать в работе муниципальных органов и преуспел в этом, взяв под контроль Медину.

После этого Мухаммад утратил сходство с Павлом и стал напоминать царя Иосию, человека, который вел древних израильтян по пути к монотеизму и в то же время сосредоточивал в своих руках власть. Для Мухаммада, как и для Иосии, требуемое поклонение только одному Богу было неразрывно связано и почти идентично политическому повиновению, к которому он стремился. И как Иосия, Мухаммад хотел раздвинуть границы этого повиновения, в случае необходимости — путем завоеваний.

Это и есть Мухаммад: олицетворенное резюме некоторых важных моментов авраамической истории, не обязательно в хронологическом порядке. Если первичный тезис этой книги верен, если тон Писанию задают обстоятельства его создания, тогда можно ожидать, что пестрое прошлое Мухаммада обеспечило Писанию наследие, которое с трудом поддается обобщениям. Если последние несколько глав и доказывают что-либо, то, скорее, всего именно это.

Тем не менее обобщение нам необходимо. Параллели между обстоятельствами Мухаммада и обстоятельствами библейских персонажей вызывают вопрос, который людям свойственно поднимать в любом случае: каково направление мусульманского Писания по сравнению с направлениями иудейского и христианского Писания? Это вежливый способ выразить мысль. Многие хотят знать, какое из Священных Писаний, как бы это сказать, «получше»? Какое стоит на самых высоких нравственных позициях? Если мы не можем с легкостью ответить на этот вопрос, это еще не значит, что затрагивать его не следует. Религии не сводятся к списку нравственных качеств, но у сравнения их с помощью такого списка есть красноречивые преимущества.

Братолюбие и ненависть

Коран хвалит тех, кто «сдерживает гнев и прощает людей. Воистину, Аллах любит творящих добро». Авраамическая традиция придерживалась подобных ценностей с тех пор, как была написана Еврейская Библия. В сущности, такие ценности фигурируют практически во всех традициях. Конфликты между людьми следует гасить в любом обществе, при любой религии, чтобы обеспечить сплоченность, наказанием за недостаток которой зачастую становится истребление. (Погибает если не сам народ, то его культура.) От беспорядков нередко выигрывает конкурирующая группа. Коран достаточно откровенно выражает эту логику: «Неверующие являются помощниками и друзьями друг друга. И если вы не будете поступать таким образом, то на земле возникнут смута и великое беззаконие»[1054].

Предельно прагматичный характер внутриобщественных уз способен лишить на первый взгляд возвышенные писания их идеализма. Как мы уже видели, исследователи сомневаются, что в Еврейской Библии слова «люби ближнего как самого себя» распространялись за пределы Древнего Израиля. Некоторые оды Корана братской любви достаточно откровенны и не нуждаются в объяснениях богословов. «Воистину, верующие — братья», — гласит одна такая сура, приписываемая концу мединского периода. Еще одна сура того же периода говорит, что товарищи Мухаммада «суровы к неверующим и милостивы между собой»[1055].

Все это очень далеко от призывов любить врагов, приписываемых Иисусу. Впрочем, как мы уже видели, Иисус вряд ли вообще произносил их. А человек, который привнес эту идею в христианское писание, то есть Павел, был всего лишь сторонником прозелитизма, который не мог позволить себе вызывать враждебность у могущественных противников его движения. Словом, он был подобен Мухаммаду в начале мединского периода, или Мухаммаду в Мекке — тому самому, который наставлял «оттолкнуть зло тем, что лучше» и приветствовать противников словом «мир!»[1056]

Иудейский аналог Павла и Мухаммада из Мекки — Филон Александрийский. Понимая, что если в Римской империи разразится межрелигиозная война, иудеи будут обречены, Филон находит в Писании слова о терпимости и изобретательно преуменьшает значение тех фрагментов Второзакония, в которых Бог призывает израильтян истреблять неверующих.

Эти строки ассоциируются с царем Иосией. Неслучайно обстоятельства жизни Иосии соответствуют обстоятельствам жизни Мухаммада, в частности, когда последний произносил наиболее воинственные призывы. Оба они были политическими лидерами, желающими расширить свои территории. Их нравственные компасы внесли необходимые поправки.

Конечно, показания нравственного компаса Иосии были искажены его амбициями сильнее, чем у Мухаммада. Второзаконие предписывало учинять в городах соседей-неверующих тотальный геноцид: убивать всех мужчин, женщин и детей, не говоря уже о домашнем скоте. В Коране нет ничего сопоставимого с этой, бесспорно, самой низкой в нравственном отношении точкой зрения во всех авраамических писаниях.

ВТОРОЗАКОНИЕ ПРЕДПИСЫВАЛО УЧИНЯТЬ В ГОРОДАХ СОСЕДЕЙ-НЕВЕРУЮЩИХ ТОТАЛЬНЫЙ ГЕНОЦИД: УБИВАТЬ ВСЕХ МУЖЧИН, ЖЕНЩИН И ДЕТЕЙ, НЕ ГОВОРЯ УЖЕ О ДОМАШНЕМ СКОТЕ. В КОРАНЕ НЕТ НИЧЕГО СОПОСТАВИМОГО С ЭТОЙ, БЕССПОРНО, САМОЙ НИЗКОЙ В НРАВСТВЕННОМ ОТНОШЕНИИ ТОЧКОЙ ЗРЕНИЯ ВО ВСЕХ АВРААМИЧЕСКИХ ПИСАНИЯХ

Но если Мухаммад не поощрял убийство женщин и детей, убийства в общем он поощрял неоднократно. По крайней мере, несколько раз отзывался о них одобрительно. Что касается цифр, количество подобных высказываний в Коране вряд ли превышает их количество в Библии. (В одном только Второзаконии постоянно звучат призывы к разрушению и захвату городов неверующих, в Книге Иисуса Навина также выражено почти радостное отношение к кровопролитию.) Но Коран короче Библии; если сравнить их в пересчете на объем, то, несомненно, там больше призывов к насилию.

Итак, если задаться вопросом, какая из книг «хуже», в смысле «воинственнее», можно сказать, что приз за качественный перевес достается еврейской (и следовательно, христианской) Библии — благодаря беспрецедентным масштабам геноцида во Второзаконии, но в количественном отношении победитель — Коран, по крайней мере, судя по частоте воинственных фрагментов, если не по их абсолютному количеству. А если добавить к стихам, поддерживающим насилие на земле, стихи, злорадно рисующие мучения неверующих после смерти, тогда победа Корана в количественном состязании выглядит еще убедительнее. (Как мы уже видели, христианская идея ада, унаследованная Мухаммадом, не успела полностью выкристаллизоваться к моменту написания евангелий.)

Спасение

И в Коране, и в Библии есть учение о спасительной благодати. В наиболее душевные моменты они изображают спасение ближних — в сущности, спасение всего мира.

Разумеется, в некоторых случаях «спасение» — эвфемизм для того, что имеют в виду авторы. Как мы видели, Второисайя представлял себе спасение народов как приниженное подчинение Яхве и Израилю, подчинение, которому предшествовало суровое возмездие за былые обиды. Так и Мухаммад, находясь в режиме Второисайи, — как бессильный и униженный пророк в Мекке — воображал себе глобальное спасение с элементами кары. Когда-нибудь Бог «выставит из каждой общины свидетеля, неверующим не позволят оправдываться, и от них не потребуют покаяния»[1057]. Атмосфера репрессий отчасти лишает милосердия и христианское спасение. Мы видим, что в книге Откровение, написанной в разгар притеснений со стороны римлян, изображается апокалипсис, когда у спасителя «острый меч, чтобы им поражать народы. Он пасет их жезлом железным»[1058].

Существуют и более радужные варианты спасения. Согласно Второисайе, Израиль будет «светом народам». Ученики Иисуса разнесут всем «Благую весть». И концепция рая в представлении Мухаммада — определенно хорошая новость.

Для тех, конечно, кто вправе рассчитывать на доступ. Однако он открыт большему количеству людей, чем можно вообразить. В Коране не раз говорится, что не только мусульмане, но и иудеи и христиане достойны спасения, если они верят в Бога и в Судный день и ведут жизнь, достойную называться праведной[1059].

Возможно, эта инклюзивность отражает недовольство Мухаммада иудейскими и христианскими притязаниями на исключительное право обладания истиной о спасении. Он удивляется: «Иудеи сказали: „Христиане не следуют прямым путем“. А христиане сказали: „Иудеи не следуют прямым путем“. Все они читают Писание». Он напоминает им, что все они «всего лишь одни из людей, которых Он сотворил. Он прощает, кого пожелает, и причиняет мучения, кому пожелает»[1060].

Мухаммад не стал заходить слишком далеко и признавать универсалистский характер спасения. Чтобы спастись, надо признать авраамического бога единственным Богом. Тем не менее, считая всех приверженцев авраамических религий достойными спасения, он открывает врата спасения шире, чем это делали христиане. В какой-то момент он открывает эти врата особенно широко: упоминает зороастрийцев (огнепоклонников) в одном ряду с христианами, иудеями и мусульманами и говорит, что Бог, который «ведет прямым путем того, кого пожелает», будет их судьей в день воскресения[1061].

Занятно то, что это упоминание зороастрийцев — единственное в Коране. В общем и целом Коран никак не подтверждает то, что Мухаммад поддерживал связь с зороастрийцами, если не считать этого единственного стиха, в котором они возникают неизвестно откуда и вдруг оказываются вполне достойными рая. Остается лишь гадать, не был ли этот стих добавлен или, по крайней мере, исправлен после смерти Мухаммада, когда при завоевании персидских земель под владычеством мусульман оказалось много зороастрийцев[1062]. Как мы уже видели, эти завоевания стали причиной внесенной в учение поправки, в соответствии с которой зороастрийцев отнесли к «людям Писания» — эта классификация помогла им быть более покладистыми подданными империи и ценным источником дани.

Есть еще одна причина подозревать, что упомянутый стих — продукт эпохи, начавшейся после смерти Мухаммада. Он обещает спасение не только зороастрийцам, но и «сабиям». Судя по верованиям их современных наследников (иногда называемых мандеями), сабии, как и зороастрийцы, едва ли могли считаться приверженцами авраамической религии; они чтили Иоанна Крестителя, но считали Иисуса, Авраама и Моисея лжепророками. И (опять-таки, судя по их современным наследникам) у них было еще кое-что общее с зороастрийцами: место их компактного проживания находилось к востоку от владений Мухаммада, на территории современных Ирака и Ирана, — земель, завоеванных не Мухаммадом, а его преемниками[1063].

К какому бы периоду ни относился этот стих, ко времени Мухаммада или более позднему, он, по всей видимости, соответствует пику нарастающей инклюзивности спасения. В Коране есть немало стихов, подразумевающих, что иудеи и христиане достойны спасения. В трех таких стихах к списку добавляются сабии, а из этих трех в одном также фигурируют «огнепоклонники», то есть зороастрийцы. (В сущности, в этом же стихе можно прочесть, причем напрямую, что в список достойных входят и многобожники, но некоторые исследователи оспаривают такое толкование.[1064])

Возможно, все три стиха, обещающие спасение не только приверженцам авраамических религий, были действительно произнесены Мухаммадом. К концу своей карьеры он мог обнаружить, что на завоеванных им территориях есть места скопления сабиев и зороастрийцев, или же он заключил союз с городами, населенными теми, кто не придерживался авраамических религий. Но независимо от того, когда появились эти стихи, во времена Мухаммада или позднее, наиболее удачное объяснение для них — расширение сферы действия фактора ненулевой суммы. Заключая союз с приверженцами неавраамических религий или управляя ими, исламские лидеры, по-видимому, признавали необходимость поддерживать с ними сотрудничество.

Это напоминает растущую инклюзивность, которую мы видели в Еврейской Библии. До пленения Израиль зачастую враждовал с соседями, о чем говорится в писаниях времен пленения и до него. После пленения, когда Израиль стал частью Персидской империи, источник Р, явно высказываясь с одобрения персидских лидеров и в соответствии с их намерениями, приобретает более примирительный тон. И в еврейских, и в мусульманских писаниях имперские завоевания в конце концов преобразились в толерантность — по крайней мере, в пределах империи.

То же самое в некотором отношении справедливо для христианства. В Римской империи христианское спасение понимали в более узком смысле, чем мусульманское спасение, описанное в нескольких коранических стихах; обычно его не удостаивались неверующие[1065]. Тем не менее при своем рождении христианство проявило новаторскую инклюзивность, распространяя авраамические писания независимо от межэтнических границ. Причиной такой открытости было то, что основатели христианства действовали на территории многонациональной империи. Стремление построить большую религиозную организацию привело их и потенциальных верующих к отношениям с ненулевой суммой, а этнический ассортимент этих потенциальных верующих был чрезвычайно богат.

Время от времени империя приводила прежде враждовавшие народы к мирному сосуществованию, периодически религия способствовала этому. Это обнадеживает, поскольку, как мы уже отмечали, многонациональная среда новой империи — древний аналог, наиболее близкий к глобализации. Разумеется, зарождающейся глобальной платформе современности недостает того, что было у древних империй — единого руководства. И конечно, до сих пор глобализация разделяла авраамические религии так же часто, как и объединяла их. Но все-таки опыт древних империй свидетельствует о том, что даже если эти религии так никогда и не найдут общего языка, то не из-за отсутствия способности приспосабливаться.

Инклюзивный дух империи отражен в суре, которую обычно датируют концом мединского периода, и, насколько нам известно, даже более поздним временем: в этой суре Бог говорит человечеству, что он «сделал вас народами и племенами, чтобы вы узнавали друг друга»[1066]. Сравните это с библейским преданием о Вавилонской башне, написанным задолго до пленения. В последнем случае задача Бога — сделать так, чтобы народам мира всегда было трудно приходить к взаимопониманию.

Конечно, если существование империи способствует гармонии, то экспансия империи — процесс завоевания новых земель, — обостряет нетерпимость к соседним народам и их религиям. Как мы видели, этим объясняется пластичность учения о джихаде: в периоды экспансии на первый план выступали проявления нетерпимости, а когда приходило время управлять завоеванными землями, учение оборачивалось другой, более мягкой стороной.

Этим также объясняется, почему в Новом Завете меньше воинственных стихов, чем в Коране или в Еврейской Библии. В годы становления христианского писания христианство не было официальной религией власти, занятой экспансией. Учения о священных войнах всплывали на поверхность по мере необходимости, например во время крестовых походов, но евангелия и послания обрели форму слишком рано, чтобы содержать эти учения.

Можно до бесконечности приводить аргументы, решая, какая из авраамических религий «лучше» или «хуже». Однако бесспорного победителя мы не найдем. Скорее, обнаружим, что для всех трех динамика колебаний между категориями «лучшая» и «худшая» одинакова: писания варьируются от толерантных до воинственных, и причина заключается в земных обстоятельствах, в факторе ненулевой суммы или его отсутствии, воспринимаемом людьми.

Мухаммад в большей степени, чем любая другая личность в авраамической традиции, олицетворяет эту динамику, иллюстрирует ее по всему диапазону. Временами он — воинственный Иосия, временами — озлобленный Второисайя, временами — упреждающе инклюзивный Филон или Павел, временами — уверенно инклюзивный источник Р или столь же уверенно инклюзивный Иисус евангелий (несмотря на то, что исторический Иисус в большей мере походил на раннего Мухаммада, богодухновенного пророка из Мекки, с которым не считались в его отечестве). Этот человек — воплощение нравственной истории авраамической веры со всеми ее поворотами и перипетиями. Таким обстоятельством не всегда можно гордиться, тем не менее его можно считать своего рода подвигом. И потом, это пример того, что придает истории структуру: превосходной ответной нравственной реакции человека на события, происходящие в его мире.

Современность Мухаммада

Разумеется, нравственный элемент — не единственный, по которому сравниваются религии. Распространенная жалоба на Коран — отсутствие в нем охвата и глубины Библии. Например, в Коране нет глубоких размышлений о человеческой жизни, как в Притчах, у Иова и в других примерах «литературы мудрости». Нет и загадочных философских намеков вроде указаний Иоанна на Логос, как в Новом Завете.

С другой стороны, Еврейская Библия и Новый Завет — вместилище интеллектуального наследия, которое относится не только к иудейскому и христианскому мирам. Составленные легионами представителей городской элиты, они отражали идеи великих цивилизаций — от Месопотамии до Египта и христианского эллинистического мира. Коран же сформировался в двух пустынных городах на окраине империи, был озвучен скорее деятелем, чем мыслителем, к тому же, скорее всего, неграмотным.

Ирония в том, что в важном отношении Коран — более современный труд, нежели Библия, а Мухаммад — более современный персонаж, чем Моисей или Иисус.

Прежде всего, Мухаммад, в отличие от ключевых фигур Еврейской Библии и Нового Завета, не обладал особой силой. Он не мог превратить свой посох в змею, а воду — в вино. Да, позднее мусульмане называли его чудотворцем и утверждали, что один-два туманных коранических стиха (самый известный из них — о расколовшемся месяце) демонстрируют эту силу. Но коранический Мухаммад, в отличие от библейских Иисуса и Моисея, не полагается на сотворение чудес как на доказательство приближенности к Богу.

Контраст особенно заметен, когда Мухаммад и Иисус сталкиваются со скептиками, вопрошающими: если с Богом тебя действительно связывают особые узы, докажи это, яви чудесные «знамения». Мухаммад не реагирует на них попытками совершить что-либо сверхъестественное[1067]. Он не воскрешает мертвых и не кормит толпы людей, несмотря на скудность средств. Разумеется, исторический Иисус, в противоположность библейскому, скорее всего не делал ничего подобного. Но Иисус вполне мог заниматься исцелением верой и экзорцизмом — и то, и другое было в порядке вещей для странствующего палестинского проповедника около 30 года н. э. Во всяком случае, исторического Иисуса наверняка просили явить знамения. И даже когда в самом раннем евангелии он не может исполнить эту просьбу, его объяснение строится на предпосылке, что он мог бы явить знамения, если бы зрители заслуживали их. («Истинно говорю вам, не дастся роду сему знамение».[1068])

Здесь мы видим парадоксальную современность Корана еще в одном смысле — в стиле богословской аргументации. Этот стиль задан реакцией Мухаммада на брошенный ему вызов, требование показать «знамения». Он дает такое определение слову «знамения», что получает возможность ответить ударом на удар, перенести акцент со сверхъестественных чудес на чудеса природы[1069]. Если вам нужны знаки величия Божьего, говорит он, изучите свидетельства, которые мы видим каждый день. Посмотрите на мир. Обратите внимание на то, что он создан ради блага людей. Разве Бог, сотворивший такой мир, не заслуживает поклонения?

Бог «низвел с неба воду. Благодаря ей Мы взрастили различные растения. Вкушайте сами и пасите свой скот. Воистину, в этом — знамения для обладающих разумом». И еще: «Из плодов финиковых пальм и виноградников вы получаете опьяняющий напиток и добрый удел. Воистину, в этом — знамение для людей размышляющих». И конечно, в эту экосистему входит сам человеческий вид: «Среди Его знамений — то, что Он сотворил из вас самих жен для вас, чтобы вы находили у них успокоение, и установил между вами любовь и милосердие. Воистину, в этом — знамения для людей размышляющих». Задумайтесь также о великолепии всего рода человеческого: «Среди Его знамений… различие ваших языков и цветов. Воистину, в этом — знамения для обладающих знанием»[1070].

Это перечисление свидетельств милосердия и величия Бога гораздо ближе, чем Библию, подводит Коран к соответствию тому определению, которое Дарвин дал своей книге «Происхождение видов» — «один длинный довод». Но две книги роднит не только это. В обеих доводы предназначены для того, чтобы объяснить поразительно тонкое соответствие человека его окружению. Мухаммад отмечает, насколько способствует эта экосистема процветанию человека, и объясняет это Божьим замыслом экосистемы. Дарвин, заметив то же поразительное соответствие людей их экосистеме, дает другое объяснение: люди сформировались таким образом, чтобы вписываться в их экосистему, а не наоборот.

«Знамения», которые видел Мухаммад, относились не только к органическому миру. Обратите внимание на то, как прекрасно Бог адаптировал неодушевленный мир к потребностям человека: «Он раскрывает утреннюю зарю. Он предназначил ночь для покоя, а солнце и луну — для исчисления. Таково установление Могущественного, Знающего. Он — Тот, Кто сотворил для вас звезды, чтобы вы находили по ним путь во мраках суши и моря. Мы уже разъяснили знамения для людей знающих»[1071].

Здесь опять современный мыслитель обратится к эволюции: и к биологической эволюции, которая адаптировала наш режим сна к циклам солнца, и к культурной эволюции, благодаря которой человек начал измерять время с помощью солнечных часов и календарей, превратив солнце и луну в инструменты «для исчисления». Мухаммад же, напротив, считает Бога исчерпывающим объяснением всех синхронных благ, на которых подробно останавливается Коран. В значительной мере Коран — книга о благодарности: оглядитесь вокруг, посмотрите, сколько вам даровано. Доисламское значение одного из нескольких арабских слов, которыми в Коране обозначены «неверующие», — это «неблагодарные»[1072].

ДОИСЛАМСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ ОДНОГО ИЗ НЕСКОЛЬКИХ АРАБСКИХ СЛОВ, КОТОРЫМИ В КОРАНЕ ОБОЗНАЧЕНЫ «НЕВЕРУЮЩИЕ», — ЭТО «НЕБЛАГОДАРНЫЕ»

Давая определение благам и милостям, Мухаммад умел проявлять творческий подход. Гром и молния пугают, молния порой губительна. Но разве на самом деле они плохи? «Гром прославляет Его хвалой», молния внушает страх и надежду, а также имеет дополнительное свойство периодического уничтожения людей, которые тратят слишком много времени на богословские споры и слишком мало — на веру: «Он мечет молнии и поражает ими, кого пожелает. Они спорят об Аллахе, а ведь Он силен и суров в наказании»[1073].

С нынешней точки зрения вполне естественно читать перечисление Мухаммадом «знамений» и думать, что «довод», который он приводит, предназначен для доказательства существования Бога. Это не так. Само существование Бога не требовалось доказывать. Скептики признавали не только существование одного или нескольких богов, но и существование Аллаха, который заслужил право занять место в пантеоне политеистов Мекки. Более того, жители Мекки, по-видимому, соглашались с тем, что Аллах и есть бог-творец. Вопрос заключался в том, какой степени поклонения этот бог-творец достоин. Если Мухаммад был в состоянии доказать, что все сущее — дело рук Аллаха, это свидетельствует о том, что Аллах — бог поразительной силы и милосердия, тогда ответ ясен: он заслуживает безграничной преданности, всей полноты поклонения. Аллах — Бог.

Считается, что современный мир страдает от «разочарований». По мере того как наука объясняет все больше явлений природы, загадок остается все меньше, как и меньше возможностей для Бога, которому ранее приписывали все непостижимое. Согласно представлениям Мухаммада, подчинение природы законам — дань Богу, который так все продумал и сотворил, чтобы иметь возможность отстраниться от повседневного каторжного труда управления вселенной: «Аллах вознес небеса без опор, которые вы могли бы увидеть, а затем вознесся на Трон. Он подчинил солнце и луну, и они движутся к назначенному сроку. Он управляет делами и разъясняет знамения». И еще: «Солнце, луна и звезды — все они покорны Его воле. Несомненно, он творит и повелевает». А если природа в точности соблюдает законы Бога, какой смысл поклоняться божествам природы? «Не падайте ниц перед солнцем и луной, а падайте ниц перед Аллахом, Который сотворил их»[1074].

Словом, все это выглядит как эффективная стратегия риторики: возьми то, с чем жители Мекки уже согласны (Аллах — бог-творец) и логически примени этот консенсус, подтолкни людей к выводу о точности теологии Мухаммада в целом.

Так это было тогда…

Сегодня, конечно, это не так просто. Сегодня спор ведется не о том, который из богов существует, а о том, существуют ли боги вообще, или даже есть ли хоть что-нибудь, что можно назвать замыслом свыше. Тем не менее, даже если довод Мухаммада сегодня не действует, вид этого довода остается более эффективным, чем когда-либо, довод именно такого вида требуется, если надо в чем-то убедить людей: что свидетельства божественного замысла, знамения, содержатся в природе; эмпирический довод.

Принято считать, что такие доводы либо в корне неверны, либо неизбежно неэффективны. Есть даже любопытный случай из истории, призванный продемонстрировать, насколько они бессмысленны. Забавно то, что этот случай при внимательном рассмотрении демонстрирует нечто совсем иное.

Этот случай получил название «притчи о слепом часовщике». В нем участвовал британский теолог Уильям Пейли, в 1802 году, за несколько лет до рождения Дарвина, написавший книгу «Естественная теология». В ней он пытался утверждать, что все живое в мире — доказательство существования того, кто этот мир создал. Если, гуляя по полю, вы найдете карманные часы, писал Пейли, то сразу поймете, что они относятся к другой категории, а не к той же самой, что камни вокруг вас. В отличие от камней, часы — результат замысла создателя, обладающий совокупностью сложных функций, которая не возникает случайно, сама собой. Так и живые организмы, продолжал он, подобны карманным часам: они тоже обладают слишком сложным набором функций, чтобы возникнуть случайно. Следовательно, у живых организмов должен быть создатель, а именно Бог.

Благодаря Дарвину мы теперь знаем, что Пейли заблуждался. Сложную совокупность функций живых организмов можно объяснить, не приводя в доказательство Бога. Это объяснение — естественный отбор.

Дарвинисты из числа атеистов возликовали, узнав о неудаче объяснения Пейли. Им нравится демонстрировать, какой жалкой оказалась эта попытка эмпирически доказать существование Бога. На чем они стараются не акцентировать внимание, так это на том, что Пейли наполовину прав. Сложные функции организма на самом деле требуют объяснения особого рода. Очевидно, что сердца существуют для того, чтобы перекачивать кровь, пищеварительная система существует для того, чтобы переваривать пищу, мозг существует для того, чтобы (в числе прочего) помогать организмам находить пищу для переваривания. В отличие от них, камни вроде бы ни для чего не предназначены. Силы, создавшие камень, не кажутся подобными силам, создавшим организм. Для последнего требуется сила особого рода — такая, как естественный отбор.

И действительно, естественный отбор настолько своеобразен, что многие биологи проявляют готовность рассуждать о нем, как о конструировании организмов. (Точнее, о «конструировании» организмов: они берут это слово в кавычки, чтобы никто не подумал, что они имеют в виду действующего осознанно, прозорливого конструктора.) Даже известный атеист и дарвинист, философ Дэниел Деннет пользуется этой терминологией; он утверждает, что процесс «конструирования» наполняет организмы «целями» и «предназначениями». Например, организмы «сконструированы» в итоге для того, чтобы максимально преумножить свой род, и таким образом, «сконструированы» для того, чтобы преследовать цели, подчиненные самой важной, то есть находить партнеров для спаривания, усваивать питательные вещества и перекачивать кровь.

ЕСТЕСТВЕННЫЙ ОТБОР НАСТОЛЬКО СВОЕОБРАЗЕН, ЧТО МНОГИЕ БИОЛОГИ ПРОЯВЛЯЮТ ГОТОВНОСТЬ РАССУЖДАТЬ О НЕМ, КАК О КОНСТРУИРОВАНИИ ОРГАНИЗМОВ

Урок предельно прост. Действительно правомерно поступать по примеру Пейли, то есть исследовать физическую систему в поисках свидетельств того, что ей присущи цели, предназначение, некий творческий процесс более высокого порядка. Если свидетельства недвусмысленно указывают на такое, это еще не значит, что тот, кто придал системе такие свойства, был осознанно действующим конструктором; в случае, на котором сосредоточил внимание Пейли, дело обстоит иным образом. Тем не менее суть в том, что можно рассматривать некую систему и эмпирически рассуждать о том, есть и у нее хоть в каком-то смысле «высшее» предназначение. Признаки предназначения существуют, у некоторых физических систем они есть.

Итак, весь процесс жизни на Земле, все развитие экосистемы — от появления бактерии до возникновения человека, культурной эволюции и истории человечества, движимой этой эволюцией, — физическая система. Так что в принципе мы можем задать о ней тот же вопрос, который задавали об организмах; может выясниться, что здесь мы имеем дело с явными свидетельствами приданного предназначения, которое, по мнению Пейли и Деннета, есть у организмов. Другими словами, естественный отбор может быть алгоритмом, в том или ином смысле сконструированным для того, чтобы довести жизнь до точки, когда она сможет что-либо совершить — достичь цели, осуществить свое предназначение.

ЕСТЕСТВЕННЫЙ ОТБОР МОЖЕТ БЫТЬ АЛГОРИТМОМ, В ТОМ ИЛИ ИНОМ СМЫСЛЕ СКОНСТРУИРОВАННЫМ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ДОВЕСТИ ЖИЗНЬ ДО ТОЧКИ, КОГДА ОНА СМОЖЕТ ЧТО-ЛИБО СОВЕРШИТЬ — ДОСТИЧЬ ЦЕЛИ, ОСУЩЕСТВИТЬ СВОЕ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ

Вот некоторые свидетельства, относящиеся к организму. Единственная оплодотворенная яйцеклетка воспроизводится, как и получающиеся при этом клетки, и так далее. В конце концов получившиеся клеточные линии начинают демонстрировать характерные свойства; мышечные клетки порождают мышечные клетки, клетки мозга порождают клетки мозга. Если бы Пейли сейчас был жив и посмотрел видеоматериалы об этом процессе, он ахнул бы, обнаружив, какая направленность присуща этому процессу; система увеличивается в размерах и функциональной дифференциации, пока не становится большой, сложной, функционально интегрированной: мышцы, мозг, легкие и т. п. Это направленное движение к функциональной интеграции и есть свидетельство замысла![1075] И в каком-то смысле слова «замысел» он был бы прав.

А теперь — в чем-то параллельное описание истории экосистемы нашей планеты. Сначала несколько миллиардов лет назад делится единственная примитивная клетка. В свою очередь получившиеся клетки тоже делятся, в конце концов появляются разные линии клеток, то есть различные виды. Некоторые из этих линий в конце концов приводят к возникновению многоклеточных организмов (медузы, птицы) и функциональной специализации (способности летать, плавать). Одной линии — назовем ее Homo sapiens — особенно хорошо удается мыслить. Она дает толчок совершенно новому процессу эволюции, названному культурной эволюцией, который порождает колесо, своды законов, микрочипы и т. д. Люди пользуются плодами культурной эволюции, чтобы организовываться все в больших масштабах. Когда эта социальная организация достигает глобального уровня и отражает все более глубокое разделение экономического труда, в целом все это начинает напоминать гигантский организм. Есть даже аналог планетарной нервной системы — из оптоволокна и так далее, соединяющий мозг отдельных людей в огромный мегамозг, пытающийся решать проблемы. (В том числе глобальные — например, как предотвратить глобальное потепление и эпидемии.)

Пока особи человеческого вида образуют глобальный мозг и постепенно берут на себя осознанное управление планетой, другие виды, также произошедшие из единственной примитивной клетки, жившей миллиарды лет назад, выполняют другие планетарные функции. Например, деревья — легкие, обеспечивающие планету кислородом.

Словом, если бы мы наблюдали со стороны (и в режиме быстрой перемотки вперед), как развивается эволюция на этой планете, нас поразило бы ее несомненное сходство с созреванием какого-либо организма — направленное движение к функциональной интеграции. Так почему часть аргумента Пейли, который можно на законных основаниях применить к созреванию организма — то, что оно подразумевает наличие какого-либо конструктора или автора замысла — нельзя применить в целом к системе жизни на Земле?

ЕСЛИ БЫ МЫ НАБЛЮДАЛИ СО СТОРОНЫ, КАК РАЗВИВАЕТСЯ ЭВОЛЮЦИЯ НА ЭТОЙ ПЛАНЕТЕ, НАС ПОРАЗИЛО БЫ ЕЕ НЕСОМНЕННОЕ СХОДСТВО С СОЗРЕВАНИЕМ КАКОГО-ЛИБО ОРГАНИЗМА

Это лишь вопрос, а не полноценный довод. Для серьезной аргументации предположения, что система жизни на Земле, развивающаяся экосистема, есть продукт замысла, или, по крайней мере, «замысла», поэтому в каком-то смысле имеет высшее предназначение, или, в крайнем случае, «высшее» предназначение, понадобится написать целую книгу. Не эту, а другую.

И даже если успешно изложить эти доводы длиной в целую книгу, вопросов не станет меньше. Было ли это предназначение придано неким сознательно действующим существом или возникло в результате неосознанного процесса? В любом случае можно ли считать это предназначение хорошим хоть в каком-то смысле? По крайней мере, хорошим настолько, чтобы, несмотря на невозможность выявить истинную природу автора замысла, у нас возник бы соблазн охарактеризовать само предназначение как божественное?

Отвечая на этот вопрос, можно написать еще одну книгу — опять-таки не эту, а другую. Тем не менее данная книга проливает свет на вопрос, возникающий при ее прочтении: действительно ли история человечества по своей природе движется к тому, что можно назвать нравственным благом?

Этот вопрос мы подробнее рассмотрим в следующей главе. Но вы, несомненно, уже догадались о том, на какую территорию мы ступим, пытаясь ответить на него. Она имеет непосредственное отношение к силам, способствующим дружеским отношениям и терпимости — в отличие от сил, проповедующих воинственность и нетерпимость. А также к влиянию изменяющихся обстоятельств на нравственность человека.

Как мы уже видели, эти силы очевидны во всех авраамических писаниях, если внимательно присмотреться к ним. Но ни в одном другом авраамическом писании они не очевидны настолько, как в Коране. Ни в каком другом они не оставляют столь глубокий след по всему диапазону динамики — от явно нулевой до явно ненулевой суммы, — не выражают так решительно сопутствующую нравственную направленность. Ни в каком другом писании нет таких стремительных переходов от «у вас есть ваша религия, а у меня — моя» к «убивайте многобожников, где бы вы их ни обнаружили» до «нет принуждения в религии» и обратно. Все авраамические писания свидетельствуют о корреляции между обстоятельствами и нравственностью, но ни в одном нет такого обилия подобных свидетельств, как в Коране. По крайней мере в этом отношении Коран как откровение не имеет себе равных.



908.

Здесь и далее цитаты из Корана приводятся по переводу смыслов Э. Р. Кулиева, изд. УММА, 2004. Везде, где в цитатах из Корана значится «Аллах», у Р. Райта — «Бог». В тексте цитаты из Корана оставлены в том же виде, как в переводе Э. Р. Кулиева. — Прим. пер.

909.

Smith (1991), р. 233.

910.

А точнее, 23 года, согласно ранним исламским источникам и общепринятым современным подсчетам.

911.

Коран 109:6 (Arberry); 47:4. (У Кулиева: «Когда вы встречаетесь с неверующими на поле боя, то рубите головы. Когда же ослабите их, то крепите оковы» — Прим. пер.)

912.

Суть прочих схем см. у Robinson (2003), pp. 76–97.

913.

Коран 96:1. Меньшинство переводчиков, например, Pickthall, переводят этот приказ на английский как «read!»

914.

Коран 53:9-11 (Pickthall). См. Watt (1964), р. 15.

915.

Welch (2003).

916.

См. Cook (1983), р. 67. Недавний обзор споров об исторических корнях Корана см. у Donner (2008).

917.

Peters (1991), pp. 288–289, высказывает подобную мысль: что Коран, по-видимому, не подвергался редактированию в память о военных триумфах после смерти Мухаммада.

918.

См. Donner (2008), Watt (1964), p. 17, Cook (1983), p. 74.

919.

Академический словарь Merriam-Webster's Collegiate Dictionary, 10-е издание.

920.

Некоторые исследователи сегодня считают значение Мекки как торгового центра переоцененным — и по масштабам торговли, и по доле, которая приходилась на экзотические товары, такие, как специи, в противовес самым обычным — например, изделиям из кожи. Фундаментальный (и в некоторых отношениях отличающийся крайностью взглядов) труд — Patricia Crone, Meccan Trade and the Rise of Islam, 1987, Princeton University Press.

921.

Точные причины внимания к сыновьям не вполне ясны. Возможно, это относилось лишь к сравнительно влиятельным арабам, каким сам Мухаммад предположительно стал после женитьбы: в полигамном обществе сыновья, рожденные от представителей высших классов, могли брать нескольких жен, в итоге приносили больше внуков, чем дочери. Еще одно предположение высказал Watt (1964), pp. 152–153: сыновья наследовали право управления собственностью у братьев своих матерей, в итоге приносили в свою семью богатство и престиж.

922.

Коран 81:8–9 (Sale).

923.

Коран 93:6-11 (Arberry); 90:16; 90:13–16 (Arberry); 89:18–21 (Arberry).

924.

Коран 42:20.

925.

Коран 21:25.

926.

Lings (1983), pp. 16, 29, 44.

927.

Ibid., pp. 16, 44; Watt (1964), p. 22.

928.

Действительно, некоторые арабские племена на территории современных Сирии, Ирака и Иордании обратились в христианство. См. Hoyland (2001), pp. 146–150.

929.

Lings (1983), p. 17.

930.

Коран 46:12 (Yusuf Ali). См. также Коран 26:192–198.

931.

Коран 43:2–4. В переводе Юсуфа Али сказано буквально — «Мать Писания».

932.

Коран 77:6; 16:105.

933.

Armstrong (2002), p. 3.

934.

Согласно McDonald (2003), некоторые арабские филологи утверждали, что Аллах — слово, заимствованное из сирийского языка, на что я здесь указываю.

935.

Среди коранических стихов, утверждающих или подразумевающих, что арабы считали Аллаха богом-творцом, выделяются Коран 29:61, 31:25, 39:38, 43:9. На то, что в Коране нет жалоб на отсутствие веры в Аллаха, а скорее, на тех, кто верит и в других богов, указал мне Майкл Кук.

936.

Hodgson (1977), vol. 1, pp. 155–156. Armstrong (2002), p. 11, так же излагает ту же мысль.

937.

Это слово иногда пишут как «алаха».

938.

MacDonald (2003).

939.

Сценарий, согласно которому арабский бог Аллах изначально иудео-христианский бог, неизбежно гипотетический (как и более традиционный сценарий независимого происхождения Аллаха). Наиболее примечательное свидетельство против него — это особенности употребления слова «Аллах». А именно: когда слову «Аллах» в определенном контексте предшествуют слова, заканчивающиеся на гласные, начальная А отпадает. (Так, когда перед словом «Аллах» стоит арабское слово «он» — «хува» — в предложении «Он есть Бог», получается «хуваллаху», а не «хува аллаху».) Элизия такого рода необычна в арабских существительных, однако стандартной практикой в сравнимых обстоятельствах считается опущение артикля, предшествующего арабскому существительному. Это необычное употребление согласуется с теорией, согласно которой «Ал» в «Аллахе» изначально был артиклем, как в сценарии, против которого я высказываюсь, — в сценарии, где «Аллах» поначалу звучит как «аль-илах», или «бог». Разумеется, необычное свойство могло быть приобретено существительным «Аллах» ввиду уникального статуса имени Бога в арабской культуре. Тем не менее это противоречит теории, которую я развиваю.

940.

Ничто из сказанного не указывает на то, что сирийский язык — прямой потомок арамейского языка времен Иисуса. Но оба эти языка произошли от арамейского, на котором говорили в начале I тысячелетия до н. э. Связь арамейского языка времен Иисуса с сирийским языком времен Мухаммада можно уподобить связи между дядей и племянником.

941.

Коран 81:14.

942.

«Кааба» у Bearman et al. (2003).

943.

Lapidus (2002), p. 14; «Хадж» у Bearman et al. (2003).

944.

Коран 79:26.

945.

Коран 19:30.

946.

Коран 82:1–9. Ощущение близости апокалипсиса у Мухаммада выглядит наиболее острым в отрывках, обычно датируемых серединой периода Мекки, например, 21:1, 53:57, 54:1.

947.

Коран 15:6, 34:8, 37:36–37, 21:5, 83:29–31, 74:21–23.

948.

Коран 41:26.

949.

Lings (1983), pp. 88–92; некоторые, например, Watt (1964), р. 77, сомневаются в строгости этого бойкота.

950.

McDannell and Lang (2001), p. 52.

951.

Ириней, «Против ересей», 5:33.

952.

Коран 56:29–31, 55:54, 55:56, 56:36–37.

953.

Коран 76:4, 18:29.

954.

Коран 74:26, 41:28.

955.

Коран 104:4, 15:3.

956.

Коран 83:34–35.

957.

Коран 77:24, 32:20, 37:21.

958.

Коран 96:19.

959.

Коран 43:89, 109:4–6.

960.

Коран 50:45, 88:21–22.

961.

Коран 73:10. Родуэлл ставит ее на третье место, Блашер, еще один авторитет, — на тридцать четвертое, то есть примерно по прошествии одной трети периода Мекки.

962.

Коран 13:40, 25:63.

963.

Коран 41:34.

964.

Суд 11:24, Втор 20:16-18

965.

Watt (1964), pp. 58, 61.

966.

Коран 53:23.

967.

Watt (1964), p. 61.

968.

Коран 44:32.

969.

Коран 29:46. Перевод Майрадж Саед (Mairaj Syed, в личной беседе)

970.

Коран 29:46 (Sale). Родуэлл считает, что это относится только к иудеям, а не к христианам и иудеям. И (см. перевод Родуэлла, сноска 12) Теодор Нольдеке датирует этот аят мединским периодом и предлагает перевод, при котором аят становится менее дипломатичным. Однако чаще его датируют периодом Мекки, а приведенный мной перевод соответствует общепринятому толкованию.

971.

По крайней мере, никогда не появляется в сурах периода Мекки, если считать суру 64, «Взаимное обделение», мединской, как предлагает Родуэлл, хотя с ним не все согласны. См. сноску 1 Родуэлла к этой суре.

972.

См. такие суры, как «Поэты», «Украшения», «Семейство Имрана».

973.

Lings (1983), p. 123.

974.

Этот простой вариант истории изложен, к примеру, Армстронг (Armstrong, 2002), pp. 13–14. Специалисты по исламу — например, Watt (1964), pp. 95–96, — давно распознали по Корану, что на начальных этапах мединского периода Мухаммаду сильно недоставало полноты власти. Но Уотт принимает предположение, что Мухаммад с самого начала был признан другими кланами как ценный судья.

975.

Там же. Некоторые исследователи относят эту суру к концу периода Мекки.

976.

Коран 3:31–32.

977.

Watt (1964), pp. 95–96, сравнивает Мухаммада с лидером клана. Buhl (2003) сравнивает Мухаммада с лидером племени.

978.

Коран 64:14.

979.

Мф 10:35–38.

980.

Сирия, Египет, Палестина: эти названия соответствуют их современному географическому значению; во времена Мухаммада к Сирии относилась вся Палестина или ее большая часть.

981.

Lapidus (2002), pp. 32–33; Kennedy (1986), pp. 59–72.

982.

Это предположение не подтверждается исламской устной традицией. Однако трудно найти ряду мединских аятов Корана иное объяснение, чем необходимость решить проблемы христианства, в особенности связанные с поиском общности взглядов с христианами или подразумевающие неудачу при попытке сделать это.

983.

Коран 9:30, перевод Юсуфа Али. Мухаммад имеет в виду здесь христианское верование, согласно которому Иисус был сыном Божьим, и иудейское верование, что Ездра был сыном Бога. Неясно, откуда Мухаммад почерпнул идею о Ездре как сыне Божьем. См. сноски к этому стиху, Rodwell и Sale.

984.

По сравнению с другими религиями ислам не был излишне строг в вопросах ритуалов. Мухаммад намеренно сделал послабления в правилах питания по сравнению, например, с иудаизмом. Однако санкции ислама против разрушающих общество пороков — например пьянства, азартных игр, прелюбодеяния, — отличались суровостью.

985.

Schacht (1982), р. 9. Арабское слово, обозначающее разбой, по-видимому, было заимствовано из другого языка. Но вполне возможно, что это заимствование произошло до эпохи Мухаммада, значит, сам разбой вполне мог считаться преступлением еще до появления ислама.

986.

Коран 22:39–40 (Arberry). См. также Коран 2:217.

987.

Коран 22:40 (Asad). В некоторых случаях, например в переводах Arberry и Rodwell, «молельни» значатся там, где Asad использует слово «синагоги». К прочим переводчикам, употребившим слово «синагоги», относятся Yusuf Ali и Sale. Asad (см. его сноску к этому аяту) утверждает, что здесь, в одной из ранних версий учения о праведной войне в исламе, свободе вероисповедания придается высокий статус.

988.

Коран 3:3 (Arberry); 3:64 (Asad).

989.

См. Buhl (2003) и Watt (1964), p. 114.

990.

Коран 2:173 (Yusuf Ali). Из двух других сур, запрещающих употреблять свинину, одна (сура 5) обычно считается мединской, а другая (сура 6) часто относится к периоду Мекки, но очень позднему, нередко в списке сур этого периода она значится последней. Вполне вероятно, что как минимум эта часть суры на самом деле — изречение начала мединского периода.

991.

Berkey (2003), р. 74–75. Молитвы лицом к Иерусалиму польстили бы не только иудеям, но и некоторым арабским христианам, уже имеющим такую привычку. См. Buhl (2003).

992.

Коран 19:35.

993.

Коран 43:57–58. В своем толковании я руководствуюсь сноской 15 в переводе Rodwell. Большинство переводчиков не соглашаются с Rodwell в том, что в Коране есть высказывание Мухаммада об Иисусе как «образце божественной силы» — просто он считал Иисуса одним из примеров подобного рода. Но некоторые последующие фрагменты этой суры, в том числе процитированные выше, наилучшим образом объясняются интерпретацией Rodwell. Sale, например, предлагает другое толкование.

994.

Предисловие к переводу Корана, сделанному Rodwell. (Коран 5:14 указывает на споры христиан по вопросам учений.)

995.

Возможно, важно то, что слово «христиане» в Коране на самом деле означает «назореи» — этот термин иногда применяли к таким «иудео-христианам», как евиониты. Но есть также причины полагать, что это слово, которое даже сегодня применяется арабами-мусульманами по отношению к христианам, во времена Мухаммада носило столь же широкий смысл и применялось к христианам в целом. См. Fiey (2003) по этому вопросу и вопросу разнообразия христианских верований.

996.

Один коранический стих — Коран 4:157 — по-видимому, поддерживает докетическую «ересь», согласно которой казнь Иисуса на кресте была иллюзией.

997.

См. Crone and Cook (1977). Провокационная идея этой книги, заключающаяся в том, что в число первых последователей Мухаммада входили иудеи апокалиптического толка, уже не выдвигается авторами книги, но то, что ее нельзя полностью сбросить со счетов, напоминает о том, как мало нам известно о разнообразии религиозных убеждений, с которыми столкнулся Мухаммад.

998.

Коран 4:171 (Arberry).

999.

Коран 4:171 (Arberry); 57:27.

1000.

Быт 16:12.

1001.

Быт 16:2–3, 15–16, и см. Knauf (1992).

1002.

Быт 17:20.

1003.

Быт 17:21, 25–26.

1004.

Коран 2:125 (Arberry).

1005.

Коран 2:135 (Arberry).

1006.

Коран 2:132 (Arberry); 3:67 (Pickthall) 3:67 (Shakir).

1007.

Коран 5:51. В других случаях Мухаммад, видимо, чувствует разницу в восприимчивости христиан и иудеев (5:82): «Ты непременно найдешь самыми лютыми врагами верующих иудеев и многобожников. Ты также непременно найдешь, что ближе всех в любви к верующим являются те, которые говорят: „Мы — христиане“». В суре, которая обычно датируется концом периода Мекки, Мухаммад не видит оснований для враждебности по отношению к христианам или иудеям (29:46): «Если вступаете в спор с людьми Писания, то ведите его наилучшим образом. Это не относится к тем из них, которые поступают несправедливо. Скажите: „Мы уверовали в то, что ниспослано вам. Наш Бог и ваш Бог — один, и мы покоряемся только Ему“».

1008.

См. Donner (1979), р. 232. Более того, ввиду их центральной роли в торговле Медины (см. Kennedy, 1986, р. 36), — они жили по обе стороны от рыночной площади города и зарабатывали там на жизнь — бану Кайнука были соблазнительной мишенью для Мухаммада; пытаясь основать теократическое государство, вы тоже предпочли бы видеть его торговый базис в руках верующих — не из-за содержания верований как таковых, а потому, что эти верования означали преданность вашему политическому лидерству.

1009.

См. Stillman (1979), pp. 13–14.

1010.

Коран 22:67. См. также 5:48–49, которые считаются многими завершающими мединскими сурами.

1011.

Коран 33:26–27 (Arberry). Еще в одном стихе (59:2) упоминаются изгнанные «неверующие среди людей Писания», но не убийства.

1012.

См., например, Peters (1994), р. 156.

1013.

Crone and Cook (1977), pp. 6–7.

1014.

Thomson (1999), p. 102. (Формулировка невнятна, но Себеос, видимо, утверждает, что храм, известный сейчас как аль-Акса, на самом деле был построен иудеями.) См. Crone and Cook (1977), p. 10.

1015.

Cook (1983), p. 74. Как отмечает Кук, различия незначительны. Однако они предполагают некоторую степень изменчивости.

1016.

Пример коранических стихов, которые отражают «разрыв с иудеями» и свидетельствуют о том, что они подвергались правке, — это рассказ об «изменении киблы» — решении перестать молиться, обратившись к Иерусалиму, и начать молиться, повернувшись в сторону Мекки. В аятах не упоминаются ни Мекка, ни Иерусалим, но они относятся к изменению направления молитвы и указывают, что теперь это направление отличается от того, которое предпочитают христиане и иудеи, что, в сущности, говорит о повороте от Иерусалима (2:142–150). Однако полвека назад видный специалист по исламу Монтгомери Уотт отмечал, что эти стихи, если расположить их последовательно, как изреченные Мухаммадом за один раз, «создают впечатление явленных в разное время» (Watt, 1964, р. 113). Кроме того, Crone and Cook (1977) указывают на архитектурные и литературные свидетельства того, что через десятилетия после смерти Мухаммада мусульмане во время молитвы становились лицом куда-то севернее Мекки. Но Кук в личной беседе теперь склонен подозревать, что это свидетельство на самом деле «фальшивка».

1017.

Milestones, глава 4.

1018.

Watt (1974).

1019.

Эти четыре отрывка — 9:24, 22:78, 25:52, 60:1. Ни в одном случае упоминание о джихаде само по себе не является открыто военным (см. Bonner, 2006, р. 22), но в 9:24 военным выглядит контекст. В 25:52 звучит призыв бороться против «неверующих», но в таком контексте, что военное истолкование кажется маловероятным. Стих 60:1 призывает не водить дружбы с неверующими, но никаких упоминаний о насилии здесь нет. В 22:78 акцент сделан на служении в роли «свидетеля» истины Бога; мусульман побуждают «усердствовать на пути Аллаха надлежащим образом [джихад]», затем напоминают, что они «избраны Аллахом». Отрывок завершается призывом «совершать намаз, выплачивать закят и крепко держаться за Аллаха». Учение о военном джихаде не находит связной основы в Коране, что подтверждает Bonner (2006), см., например, р. 20.

1020.

Bonner (2006), р. 22, говорит, что из 41 случая использования в Коране слов, образованных от корня «джхд», только десять «ясно и недвусмысленно относятся к ведению войны». Peters (1987), р. 89, возможно, имеет в виду менее явные ссылки на войну, когда говорит, что «около двух третей» случаев такого словоупотребления «указывают на военные действия».

1021.

Другие, менее двусмысленные, глаголы — «каатала», то есть борьба, и «катала», убийство. Неопределенность слова «джахада» можно увидеть, сравнив четыре перевода 66:9: Юсуф Али — «О Пророк! Борись против неверующих и лицемеров, и будь твердым против них». Пиктолл — «О Пророк! Борись против неверующих и лицемеров, и будь суров к ним». Шакир — «О Пророк! Сражайся против неверующих и лицемеров, и будь непреклонен к ним». Родуэлл — «О Пророк! Веди войну против неверующих и лицемеров и расправься с ними».

1022.

http://www.freerepublic.com/focus/f-news/l128382/posts.

1023.

http://www.pbs.org/newshour/terrorism/international/fatwa_1996.html.

1024.

Хотя иногда Мухаммад обвиняет христиан и в отдельных случаях — иудеев в политеистических склонностях, этот термин используется в Коране по отношению к неавраамическим религиям.

1025.

Коран 9:6. Самая распространенная интерпретация этого стиха, как указывает Sale в сноске к своему переводу Корана, — «то есть дайте ему гарантии безопасности, чтобы он невредимым вернулся домой, если не сочтет нужным принять ислам».

1026.

Коран 9:7, 4. Строго говоря, 9:4 исключает этих политеистов из разрешения разрывать соглашения с политеистами, которое Бог дает в 9:3. Однако необходимость поддерживать соглашения с этими политеистами явно исключает их из числа тех политеистов, которых надлежит убивать.

1027.

И если уж на то пошло, глагол, переведенный как «убивать», можно перевести как «сражаться» или «воевать», хотя нет никаких сомнений в том, что Мухаммад шел в бой с желанием убивать. Похожий пример — 4:89–90. Здесь неверующих, которые оставили свой народ, чтобы обратиться в ислам, а затем вернулись, надлежит убивать, «где бы вы их ни обнаружили» — за исключением тех, «которые присоединились к народу, с которым у вас есть договор, или которые пришли к вам с грудью, стесненной от нежелания сражаться против вас… если же они отступили от вас, не стали сражаться с вами и предложили вам мир, то Аллах не открывает вам пути против них».

1028.

Коран 47:4.

1029.

Коран 8:59–61.

1030.

Коран 60:8–9. Еще один коранический стих, 2:190, часто цитируют как прямой запрет воевать с неверующими, которые не нападают первыми. Речь идет именно об этом, как обычно переводится — например, «сражайтесь на пути Аллаха с теми, кто сражается против вас, но не нападая на них первыми. Воистину, Аллах не любит преступников». Но некоторые богословы утверждают, что фрагмент, переведенный как «нападая на них первыми» следует переводить как «преступая границы дозволенного» и что он может означать, например, что женщин и детей на войне убивать нельзя (Майкл Кук, в личной беседе).

1031.

Коран 60:7.

1032.

См., например, Watt (1956), pp. 362–365.

1033.

Watt (1974), p. 152; Goldziher (1981), p. 102. См. Bonner (2006), p. 92, сноску 11, ср.: датирование этого учения.

1034.

Mairaj Syed (Майрадж Сайед), в личной беседе.

1035.

Даже если не принимать во внимание тот факт, что Коран никогда не называет войну против неверующих явно всеобщим принципом, стихи, которые чаще всего характеризуют как джихадистские, прочитанные в контексте, дают основания подозревать, что вложенный в них смысл не носит всеобщий характер. Иногда в них явно указано время или место. Например, в 9:123, который часто цитируют как джихадистский, сказано, что сражаться надо «с неверующими, которые находятся вблизи вас» (Arberry, курсив мой). В некоторых случаях указано, что рекомендуемая борьба может быть ответом на конкретные провокации. Так, 9:29 — «сражайтесь с теми… которые не веруют ни в Аллаха, ни в Последний день» — следует за стихом, указывающим, что эта борьба должна быть направлена против неверующих, которым хватило духу приблизиться к Запретной мечети. Некоторые стихи, которые называют джихадистскими по духу, слишком туманны для четкой классификации. В часто цитируемом 8:39 сказано, что сражаться с неверующими надо, «пока не исчезнет искушение и пока религия не будет полностью посвящена Аллаху» (Arberry). В предыдущем стихе говорится, что неверующих следует простить, если они «прекратят», но не в том случае, если они «возвратятся» (Yusuf Ali). Некоторые переводчики (например, Yusuf Ali) считают, что это означает прощение в случае прекращения неверия, а другие (например, Pickthall) — что они должны прекратить преследовании мусульман. Первое толкование придает стиху гораздо более джихадистский характер, чем второе. В других случаях проблему представляет не неясный смысл, а двусмысленность. Так, в 48:16 описан день, когда мусульман «призовут воевать против людей, обладающих суровой мощью, чтобы сражаться с ними, пока они не сдадутся» (Pickthall), в то же время некоторые переводчики (например, Rodwell), сыграв на том, что «ислам» означает «подчинение», переводят эти строки как «пока они не примут ислам». Но последний перевод встречается редко, и во всяком случае, относится к конкретной, хоть и не установленной битве, а не к походу, который охватит весь мир. (Преемники Мухаммада толковали этот отрывок как повествующий о завоевании Византии и Персии. См. Goldziher, 1981, р. 28.) И наконец, проблему при толковании представляет тот факт, что во времена теократии сражаться против государства в некотором смысле означало сражаться против Бога. Например, часто цитируемый стих 8:12–13 рекомендует так относиться к неверующим: «Рубите им головы и рубите им все пальцы». Потом Коран добавляет: «Это потому, что они воспротивились Аллаху и Его Посланнику» (Rodwell). Значит ли это, что они выступили против Бога своим неверием в него, а также, по определению, выступили против его пророка? Или это просто означает, что они противостояли Мухаммаду на поле боя, что было приравнено к сопротивлению Богу Мухаммада? Эти отрывки (9:29, 8:39, 48:16, 8:12–13) наряду с упомянутыми в тексте — отрывки, которые, насколько я могу судить, чаще всего цитируются критиками ислама, утверждающими, что учение о джихаде можно найти в Коране. Обратите внимание: хотя каждый из этих стихов, прочитанный в контексте, не дает особых причин сомневаться в том, что призыв к насилию над неверующими носил универсальный характер, нет причин и полагать, что этот стих имел всеобщее применение, а не оставался конкретным призывом для определенного времени и в связи с появлением конкретного врага.

1036.

Коран 109:4–6; 2:256.

1037.

Bonner (2006), р. 28.

1038.

Сахих-Бухари, том 1, книга 2, № 25–27. http://www.usc.edu/schools/college/crcc/engagement/resources/texts/muslim/bukhari/002.sbt.html. (Тексты хадисов процитированы по сборнику «Сахих аль-Бухари», пер. с араб. В. М. Нирша. — Прим. пер.)

1039.

Это преобладающая точка зрения ученых. Есть и альтернативные взгляды — например, убежденность Джона Уонсбро в том, что хадисы сформировались до Корана, но эти взгляды не получили широкого признания.

1040.

Karsh (2006), р. 4. Приписано Мухаммаду ибн Умар аль-Вакиди, который умер в начале IX века.

1041.

Bonner (2006), р. 92.

1042.

Watt (1974).

1043.

Berkey (2003), p. 200.

1044.

Ibid.

1045.

Коран 9:29.

1046.

Watt (1974).

1047.

Goldziher (1981), p. 33; Karabell (2007), p. 31.

1048.

Goldziher (1981), p. 33, сноска 4.

1049.

Cahen (2003).

1050.

Watt (1974).

1051.

Cahen (2003).

1052.

См. Peters (1987), pp. 90–91. Например, на Ближнем Востоке ближе к рубежу XX века Мухаммад Абдух и Мухаммад Рашид Рида настоятельно пропагандировали учение об оборонительном джихаде (хотя эти толкования оставляли место для борьбы с колонизаторами за независимость). В Индии Сайид Ахмат Хан распространял еще более ограниченное учение о джихаде, не предусматривавшее бунта против британского колониального владычества на том основании, что Великобритания не запрещала исповедовать ислам в Индии.

1053.

Бен Ладен ссылался на присутствие войск неверующих (то есть американских солдат) в Саудовской Аравии как на беду, но в этом случае предполагаемое преступление — появление в Саудовской Аравии, а не просто неверие.

1054.

Коран 3:134; 8:73.

1055.

Коран 48:29.

1056.

Коран 41:34; 25:63.

1057.

Коран 16:84.

1058.

Откр 19:15.

1059.

Например, Коран 2:62: «Воистину, верующим, а также иудеям, христианам и сабиям, которые уверовали в Аллаха и в Последний день и поступали праведно, уготована награда у их Господа. Они не познают страха и не будут опечалены». И 5:69: «Воистину, верующие, а также иудеи, сабии и христиане, которые уверовали в Аллаха и в Последний день и поступали праведно, не познают страха и не будут опечалены». Стих, который особенно часто цитируют теологически консервативные мусульмане, доказывая, что лишь мусульмане достойны спасения, — 3:85: «От того, кто ищет иную религию помимо ислама, это никогда не будет принято, и в Последней жизни он окажется среди потерпевших урон». Примирить эти явно противоречащие друг другу стихи можно, обратившись к тому факту, что слово, переведенное как «ислам», буквально означает «подчинение» (Богу) и в некоторых коранических фрагментах может применяться как общий термин, относящийся ко всем, кто признает единственного истинного бога — хотя, разумеется, слово «религия» в этом отрывке снижает убедительность предлагаемого толкования. Конечно, ошибочной может быть и сама попытка примирить эти стихи: они произнесены в разное время и при разных обстоятельствах. См. также 2:112: «Кто покорит свой лик Аллаху, совершая добро, тот получит награду от своего Господа. Они не познают страха и не будут опечалены».

1060.

Коран 2:113 (Asad); 5:18.

1061.

Коран 22:16–17.

1062.

В мусульманскую традицию входит рассказ, объясняющий, почему Мухаммад мог высказать свое мнение о том, что зороастрийцы достойны спасения; в этом рассказе фигурирует обращенный к нему вопрос правителя области, где жили зороастрийцы. Однако, если коранический стих, о котором идет речь, был вставлен в текст уже после смерти Мухаммада, в политических целях, то появление подкрепляющего его рассказа в традиции — вполне естественное явление.

1063.

Сабиям обещают спасение еще два раза, в обоих случаях вместе с иудеями, христианами и мусульманами: 2:62 и 5:69. Возможно, эти стихи появились после завоевания Ирака, а зороастрийцы (огнепоклонники) были добавлены к списку после захвата Ирана.

1064.

Коран 22:16–17. У Rodwell «сабии» — не Sabeans, a Sabeites. «Таким образом мы ниспослали Коран в виде ясных аятов, и Аллах ведет прямым путем того, кто пожелает. В День воскресения Аллах рассудит между верующими, исповедующими иудаизм, сабиями, христианами, огнепоклонниками и многобожниками. Воистину, Аллах является Свидетелем всякой вещи». Теоретически при такой формулировке, когда Бог рассуждает «между» перечисленными группами, у него остается возможность исключать целые группы, так что в итоге отбор пройдут только мусульмане. Но такое толкование можно допустить лишь с натяжкой, потому что по меньшей мере в двух других стихах — 2:62 и 5:69 — иудеи, христиане и сабии недвусмысленно названы достойными спасения (а сабии не упоминаются ни в каком другом контексте нигде в Коране). А в другом стихе (2:112) формулировка Бога, рассуждающего «между» группами, применяется к христианам и иудеям в контексте, который так же явно оставляет открытой перспективу спасения для них. Итак, все указывает на то, что зороастрийцы (огнепоклонники) включены в список тех, кто будет спасен — или, по крайней мере, достойных спасения, причем само спасение зависит от убеждений и поведения каждого конкретного зороастрийца. При таких условиях и политеисты — «многобожники» — также причислены к достойным. Некоторые, например, Yusuf Ali, сноска 2788, с. 854, согласны с этим. Другие, например, см. перевод Asad, утверждают, что Бог делает различие между политеистами, с одной стороны, и остальными более или менее монотеистичными упомянутыми народами — с другой.

1065.

Некоторые раннехристианские мыслители считали, что спасение распространяется не только на христиан. В III веке н. э. Ориген Александрийский признал учение о всеобщем спасении. В одном месте (Рим 26:28) Павел словно подразумевает, что иудеи будут спасены независимо от их взглядов на Иисуса, ввиду их достойных предшественников. Тем не менее ранние христиане, как правило, считали, что в круг спасения не входят даже иудеи, не говоря о других нехристианах.

1066.

Коран 49:13 (Asad).

1067.

Разумеется, более поздняя исламская традиция приписывала Мухаммаду чудеса, иногда при этом основой для толкования становился Коран. Так, расколотый Мухаммадом, согласно традиции, месяц связывали с этим стихом: «Приблизился Час, и раскололся месяц. Когда они видят знамение, то отворачиваются и говорят: „Это — преходящее колдовство“» (54:1). Но Коран никогда не приписывает чудес Мухаммаду недвусмысленно, как евангелия — Иисусу.

1068.

Мк 8:12.

1069.

См. Phipps (1996), p. 40, и Smith (1991), p. 227, хотя ни один из них не указывает напрямую на контраст с Иисусом.

1070.

Коран 20:53–54; 16:67; 30:21, 22.

1071.

Коран 6:96–97.

1072.

Майрадж Саед (в личной беседе).

1073.

Коран 13:12–13.

1074.

Коран 13:2; 7:54; 41:37.

1075.

Сторонник философии дарвинизма и атеист Дэниел Деннет соглашался с тем, что направленность такого рода действительно относится к свидетельствам замысла в случае с организмами. См. www.meaningoflife.tv/video.php?topic=direvol$speaker=dennett и www.nonzero.org/dennexcerpt.htm.

<<< |1|2|3|4|5|6|7|8|9|10|…|13| >>>
Комментарии: 1