Scisne?

Часть V. Бог глобализируется (или нет) / Эволюция Бога: Бог глазами Библии, Корана и науки

Роберт Райт

Комментарии: 1
<<< |1|…|3|4|5|6|7|8|9|10|11|…|13| >>>

Часть V. Бог глобализируется (или нет)

«Не знают, не разумеют, во тьме ходят; все основания земли колеблются».
(Пс 81:5)

Глава 19. Нравственное преображение

• Фактор ненулевой суммы сегодня • Неприглядная реальность • Анализ конфликта цивилизаций • Нравственное воображение • Лодка • Асимметричные поучения • Нравственный прогресс: раньше и теперь • Но истина ли это?

Как бы скверно ни выглядела ситуация, спасение возможно — если понимать, что для этого требуется. Такова идея учений авраамических пророков. Так говорили Мухаммад, Иисус, оба Исайи, а также другие израильские пророки.

Под «спасением» далеко не все они подразумевали одно и то же. Мухаммад говорил о спасении души после смерти. Оба Исайи — о спасении социальной системы, то есть Израиля (а в некоторых фрагментах — всего мира). Что касается Иисуса, то Иисус, которого запомнили христиане, сосредоточивал внимание, подобно Мухаммаду, на личном спасении, хотя подлинный Иисус, подобно Исайям, был, возможно, больше озабочен спасением общества.

Однако на спасение общества ориентированы в итоге даже те религии, которые делают акцент на личном спасении. Для мусульман и христиан путь к личному спасению предполагает верность нравственному кодексу, поддерживающему здоровье их социальной системы. Как мы уже видели, преуспевающие религии всегда стремились к спасению на социальном уровне, поощряя поведение, способствующее порядку.

Кроме того, мы видели, что доавраамические религии Ближнего Востока особенно явно указывали на эту цель. Силы хаоса постоянно угрожали цивилизации, и повиновение богам, по крайней мере хорошим богам, было способом обуздать этот хаос.

Сегодня социальная система, зарождающаяся глобальная социальная система, вновь столкнулась с угрозой со стороны хаоса. Но теперь религия, по-видимому, представляет собой проблему, а не решение. Конфликты между иудеями, христианами и мусульманами — по крайней мере, между некоторыми из иудеев, христиан и мусульман, — угрожают порядку в мире. Обострению конфликтов способствуют священные писания этих религий — по крайней мере, в том виде, в котором толкуют их люди, раздувающие конфликты. Три великие религии спасения помогли привести мир в состояние потребности в спасении.

Можем ли мы сейчас сказать то же самое, что и авраамические пророки, — несмотря на то, что ситуация выглядит скверно, спасение все-таки возможно, если понять, что для этого требуется? И если да, о каких требованиях идет речь?

Удобно, что подсказки дают все три авраамические религии. (Это самое меньшее, что они могут сделать, учитывая их роль в возникновении вопроса.) Если копнуть чуть глубже, их писания представляют собой карты ландшафта религиозной терпимости и нетерпимости, карты, представляющие собой нечто вроде кодекса спасения мира. Суть этого кодекса к настоящему моменту должна быть уже ясна. Когда люди считают, что состоят с другими людьми в отношениях с нулевой суммой, видят, что их удача обратно пропорциональна удаче этих других людей, видят динамику как победу одной стороны и поражение другой, они склонны считать писание основой нетерпимости или воинственности (хотя, как мы уже видели, если они чувствуют, что явный перевес на стороне противника, а они сами рискуют в любом конфликте стать проигравшей стороной, то могут на время подавить свою враждебность). Когда же они убеждены, что состоят в отношениях с ненулевой суммой, видят, что их удача напрямую связана с удачей других людей, видят возможность достижения ситуации, в которой выигрывают обе стороны, то с большей вероятностью обращаются и понимания в своих писаниях к эпизодам толерантности.

Итак, спасение мира представляется не столь сложным: надо следовать урокам авраамических писаний и по возможности создавать ситуации, в которых приверженцы разных авраамических религий считали бы, что состоят в отношениях с ненулевой суммой.

Хорошей новостью можно считать то, что некоторые из подобных ситуаций уже созданы. Мир изобилует взаимоотношениями с ненулевой суммой, многие помогают преодолевать пропасти, якобы разделяющие человечество. Есть и плохая новость: одного существования фактора ненулевой суммы недостаточно. Я и не говорил, что люди становятся толерантными в ответ на появление динамики с фактором ненулевой суммы. Зато говорил, что люди обращаются к толерантности, когда считают, что в динамике присутствует фактор ненулевой суммы. И даже это объяснение чрезмерно упрощено. В зависимости от конкретных обстоятельств мудрая реакция на возможности ненулевой суммы может требовать не просто убежденности в наличии фактора ненулевой суммы. Иногда требуется умение заглянуть глубже. Требуется оценка не только прагматичной истины, касающейся человеческих взаимоотношений, но и своего рода нравственной истины. А нравственная истина порой неуловима.

Фактор ненулевой суммы сегодня

Но сначала вернемся к хорошим новостям. При всех своих неувязках глобализация создает множество ситуаций с ненулевой суммой. Покупая новую машину, вы играете в одну из самых сложных в истории человечества игр с ненулевой суммой: благодаря вам получают малую толику зарплат тысячи рабочих на разных континентах и в свою очередь делают для вас машину. Популярное название этого явления — взаимозависимость (от вас зависит получение рабочими денег, от рабочих зависит получение вами машины), а взаимозависимость — еще одно название фактора ненулевой суммы. Поскольку удача двух игроков в игре с ненулевой суммой связана, благополучие каждого из них отчасти зависит от положения второго.

Можно обратиться к другим экономическим отношениям, к потреблению электроники, одежды, продуктов питания, и найти столь же разветвленные цепочки взаимозависимости. Все они складываются, образуя более масштабную разновидность взаимозависимости. Экономический подъем или спад в какой-либо части мира может быть заразительным. Поэтому народы в широком смысле слова заинтересованы в поддержании глобальной экономики: все они ведут игру с ненулевой суммой. Это всего лишь естественная кульминация экспансии социальной организации. Поселения сливались, образуя вождества, племена объединялись, образуя государства, из государств возникали империи. Все эти слияния породили более обширные сети, в которых действует фактор ненулевой суммы, и как мы уже видели, зачастую религия приспосабливалась к ним, помогала поддерживать целостность этих сетей.

Обнадеживает то, что в современном мире этот фактор ненулевой суммы часто проявляется в виде распространения согласия и толерантности в соответствии с закономерностями, которые прослеживаются в авраамических писаниях. Франция и Германия, которые враждовали на протяжении большей части современной эпохи, в настоящее время связаны многочисленными экономическими узами, и вероятность войны между ними соразмерно снижается.

Отношение американцев к японцам — особенно наглядный пример того, как глобализация расширяет сферу согласия. В 40-х годах XX века американцы видели в Японии врага и были, соответственно, низкого мнения об отдельно взятых японцах. На обложке одного комикса Супермен призывал читателей «наподдать япошкам», покупая облигации военных займов. Карикатура, которой сопровождался этот призыв, утрировала расовые черты, подразумевая, что японцы почти что отдельный вид. Такое отношение сохранялось и в последние недели Второй мировой войны, после атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки. Америка не испытала никаких нравственных страданий, узнав о гибели десятков тысяч ни в чем не повинных детей, не говоря уже о ни в чем не повинных взрослых.

После войны ситуация начала меняться в сторону ненулевой суммы. К 70-м годам XX века американцы и японцы стали союзниками в борьбе против коммунизма, кроме того, японцы делали надежные машины для американских потребителей. Теперь среднестатистический американец уже не называл японцев «япошками» и не выказывал желания наподдать им.

Возврат к прошлому всегда возможен. В конце 1980-х годов, с завершением холодной войны, Япония потеряла свою значимость как союзница США. Между тем японскую экономику стали воспринимать как угрозу для американских рабочих мест. В 1989 году, в год падения Берлинской стены, когда полувековая политика «сдерживания» коммунизма прекратила свое существование, журнал Atlantic Monthly опубликовал в качестве заглавной статью под названием «Сдерживание Японии». Началось возвращение даже типичного для Второй мировой войны мотива ушлых и коварных японцев, особенно в романе Майкла Крайтона «Восходящее солнце», который в 1992 году стал бестселлером.

Однако японская экономика оказалась отнюдь не силой, принадлежащей к миру параноидальной фантазии и сокрушающей все на своем пути, кроме того, японские компании дальновидно разместили на территории США ряд своих автомобильных заводов. Это означало, что они вели игру с ненулевой суммой не только с американскими потребителями, но и с американскими рабочими. Роман «Восходящее солнце» так и не стал предвестником. В конечном счете за период после окончания Второй мировой войны и до завершения XX века отношения между США и Японией определенно стремились к ненулевой сумме, в целом в международной атмосфере наметилось потепление: американцам просто казалось, что японцы лучше, чем несколько десятилетий назад. Иначе говоря, больше похожи на самих американцев.

Так и происходит нравственная эволюция — в Древнем Израиле, в Риме времен раннего христианства, на Аравийском полуострове времен Мухаммада, в современном мире: культура народа адаптируется к значительным сдвигам в динамике теории игр, меняя оценку нравственного статуса людей, участвующих в той же игре. Если культура религиозна, эта адаптация включает изменения в толковании писаний и в выборе моментов из этих писаний, на которых акцентируется внимание. Так было в древности, то же самое происходит теперь.

В этом смысле хорошей новостью в целом является то, что история американо-японских отношений отражает положение в мире в эпоху глобализации: в отношениях с ненулевой суммой участвует все больше людей. Даже некоторые плохие новости могут оказаться хорошими. Транснациональные проблемы экологии, варьирующиеся от чрезмерного отлова рыбы в морях до глобального потепления, сами по себе очень серьезны, но по крайней мере, эти перспективы с отрицательной суммой повышают заинтересованность человечества в сотрудничестве с целью решения его проблем.

Возможно, народы мира придут к образу мыслей, необходимому для достижения такой цели. Может, они преодолеют предубежденность, препятствующую коммуникации, научатся толерантному отношению к многообразию культур и убеждений, будут более расположены друг к другу. В конце концов, эта закономерность прослеживается в писаниях: перспектива успешного участия в игре с ненулевой суммой порождает соблюдение приличий. Следовательно, теоретически все должно складываться прекрасно!

Неприглядная реальность

Теоретически. Но в действительности много что может помешать потенциалу ненулевой суммы преобразоваться в чувства, способствующие реализации этого потенциала.

Прежде всего проблему представляет осознание самого факта участия в игре с ненулевой суммой. Много ли тех, кто покупает машины, сознают, сколько рабочих из скольких стран участвовали в производстве этих машин?

На втором месте стоит проблема доверия. Палестинцы и израильтяне ведут игру с ненулевой суммой, потому что не в состоянии вытеснить других с территории; при неизбежности сосуществования длительный мир хорош для обеих сторон, а длительная война плоха для них. Немало людей с обеих сторон видят эту корреляцию удачи, по крайней мере абстрактно и теоретически. Тем не менее достичь соглашения нелегко, поскольку каждая сторона подозревает, что другая будет нарушать его.

Эти два препятствия к решению, связанному с ненулевой суммой — признание и доверие, — могут показаться непреодолимыми, однако на самом деле ни один из них не представляет серьезной проблемы. Истинная проблема — то, что усугубляет проблемы признания и доверия, а также создает новые. Эта проблема — человеческий разум, созданный в результате естественного отбора.

В сущности, человеческий разум — настолько большая и сложная проблема, что о ней трудно вести абстрактные рассуждения. Лучше проиллюстрировать ее примером. Один такой пример находится вблизи границы, которая с 11 сентября 2001 года привлекает столько внимания: отношений между мусульманами с одной стороны и христианами и иудеями — с другой, или, как иногда говорят, чрезмерно упрощая ситуацию, между «мусульманским миром» и «Западом». (По причинам, до которых мы вскоре дойдем, я рассматриваю этот пример с позиций «Запада», задаваясь вопросом, что могли бы сделать его жители для улучшения ситуации, — хотя, разумеется, направленные на улучшение усилия приветствуются и даже требуются и с другой стороны.)

Возможно, по газетным заголовкам об этом не догадаться, но в целом речь идет об отношениях с ненулевой суммой. Конечно, сумма отношений между некоторыми мусульманами и Западом нулевая. Цели лидеров терроризма не согласуются с благополучием жителей Запада. Цель Запада — нанести ущерб делу террористов, лишить их возможности пополнять свои ряды и получать политическую поддержку. Но если взглянуть на ситуацию шире — не на террористов и их сторонников, а на мусульман в целом, не на радикальный ислам, а на ислам, — «мусульманский мир» и «Запад» ведут игру с ненулевой суммой, их удача позитивно взаимосвязана. Причина в следующем: то, что хорошо для мусульман в широком смысле слова, плохо для радикально настроенных мусульман. Когда мусульмане недовольны своим положением в мире, оскорблены отношением Запада к ним, тогда поддержка радикального ислама растет, положение Запада ухудшается. Если же все больше мусульман будут чувствовать уважение со стороны Запада и понимать, что выиграют от сотрудничества с ним, поддержка радикального ислама ослабеет, жители Запада будут надежнее защищены от терроризма.

Особо заумной логики во всем этом нет. Суть в том, что лидеры террористов — враги, которым на руку недовольство мусульман, а если то, что радует наших врагов, вызывает недовольство мусульман в широком смысле, значит, следует стремиться к тому, чтобы они были довольны. Это очевидно. В сущности, такие взгляды — расхожая мудрость: если Запад завоюет «умы и души» мусульман, тем самым он «осушит болото», условия в котором благоприятны для террористов. В этом смысле на Западе широко признана динамика ненулевой суммы.

Но подобное признание не всегда влечет за собой симпатии жителей Запада и их готовность к переговорам с мусульманами. Авторитетный евангелический христианин Фрэнклин Грэм заявлял, что мусульмане поклоняются не тому богу, что христиане и иудеи, и что ислам — «религия зла и порока». Недопустимо так относиться к людям, с которыми состоишь в отношениях с ненулевой суммой! И Грэм не одинок. Множество евангелических христиан и других жителей Запада с подозрением относятся к мусульманам, а отношения между Западом и мусульманским миром рассматривают как «конфликт цивилизаций». И многие мусульмане воспринимают Запад с подобных позиций победы и поражения.

Так что же происходит? Где часть человеческой натуры, которая проявлялась в древние времена — та часть, которая улавливает, что мы находимся в одном лодке с другой группой людей, следовательно, способствует симпатии, или, по крайней мере, толерантному отношению к ним?

Она по-прежнему где-то есть, только теперь в состоянии сбоя. Главная причина — в том, что ментально мы оснащены для теоретически-игровой динамики, типичной для среды обитания охотников-собирателей, а не для современного мира. Вот почему мудрые действия в соответствии с нынешними событиями требуют напряженных умственных усилий — усилий, которые в итоге могут, оказывается, привести к нравственному прогрессу.

Анализ конфликта цивилизаций

Если вы христианин или иудей, скажем в США, и если вы стремитесь прийти к соглашению с «мусульманским миром», большая, если не большая часть процесса носит электронный характер. Возможно, в реальной жизни вы редко сталкиваетесь с мусульманами, зато постоянно видите их по телевизору. Поэтому ваше отношение к мусульманам в целом зависит в значительной мере от того, какие мусульмане появляются на экране.

Прежде всего, это Усама бен Ладен. Его интересы диаметрально противоположны интересам Америки, поэтому умы американцев, работая в точном соответствии с замыслом, ощущают этот фактор нулевой суммы и реагируют на него антипатией и нравственным отвращением. Эта реакция стандартна.

А как насчет пешек бен Ладена — людей, которые, собственно, совершают теракты? Если уж на то пошло, в отношениях Запада с ними фактор нулевой суммы прослеживается еще отчетливее, чем в отношениях с бен Ладеном. Ведь бен Ладен в определенном смысле был рациональным действующим лицом. Он явно хотел остаться в живых и сохранить свое положение, а такие цели порой побуждают идти на компромисс. Но некоторые рядовые террористы не хотят даже жить. Естественно, когда жители Запада смотрят на террористов с антипатией и нетерпимостью, ментальное оснащение работает так, как и было задумано: жители Запада чувствуют присутствие неумолимой динамики нулевой суммы и реагируют соответственно.

Разумеется, террористы и их лидеры — очень маленькая группа мусульман. Чтобы занять какую-либо позицию по отношению к «мусульманскому миру», было бы неплохо располагать более обширными сведениями. Каких еще мусульман показывают по телевизору? Толпы протестующих против зачастую жестокой моды на публикации карикатур на Мухаммада. И время от времени — нарезку кадров с иранскими мусульманами, сжигающими американский флаг.

Эти образы также вызывают антипатию, и в этом случае она выглядит вполне уместной. Безусловно, сожжение флага какой-либо страны свидетельствует о том, что отношения с этой страной воспринимаются как противоборство, как игра с нулевой суммой, и что в ближайшее время в них вряд ли ожидается потепление. Вдобавок люди, готовые вскипеть из-за карикатур, вряд ли могут стать здравомыслящими партнерами по переговорам. Формируя антипатию к этим вроде бы явным противникам, мозг действует в соответствии с тем, как он был задуман.

Но эффективно ли он действует? Неужели антипатия к мусульманам, настроенным против западных ценностей, если не против самого Запада, действительно в интересах жителей Запада? Пожалуй, нет, — по двум причинам.

Первая очевидна. Ее можно назвать «причиной Фрэнклина Грэма». Антипатия к радикальным мусульманам, которых показывают по телевизору, может вызвать желание из мести начать рубить с плеча и бросать оскорбления в лицо всем мусульманам. Например, можно назвать ислам «религией зла и порока». Это вызывает отчуждение у мусульман, которые еще не примкнули к тем, кто протестует против карикатур и сжигает флаги, но после такого отчуждения примкнут к ним с большей вероятностью.

Есть и вторая причина, по которой антипатия к сжигающим флаги и протестующим из-за карикатур людям — неудачная стратегия, и эта причина менее очевидна.

Если основные предпосылки этой книги верны, если толкование писаний подчиняется обстоятельствам повседневной жизни, тогда люди, сжигающие флаги и протестующие из-за карикатур, действуют под влиянием радикальных религиозных идей, и они подпали под влияние этих идей неслучайно. Где-то в прошлом имели место факты, объясняющие такое толкование их веры. И даже если это толкование стало незыблемым, даже если каждого человека, сжигающего флаг или протестующего из-за карикатур, уже не изменить, все равно стоит выяснить, что же это за факты. Ведь было бы неплохо удержать умеренных мусульман от вступления в ряды протестующих, следовательно, полезно знать, какие обстоятельства побудили протестующих мусульман поднять протест. Точно так же было бы неплохо понять, почему террористы-смертники становятся террористами-смертниками — не для того, чтобы помочь им стать умеренными (удачи!), а для того, чтобы помешать умеренным превратиться в новых смертников.

БЫЛО БЫ НЕПЛОХО ПОНЯТЬ, ПОЧЕМУ ТЕРРОРИСТЫ-СМЕРТНИКИ СТАНОВЯТСЯ ТЕРРОРИСТАМИ-СМЕРТНИКАМИ — НЕ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ПОМОЧЬ ИМ СТАТЬ УМЕРЕННЫМИ, А ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ПОМЕШАТЬ УМЕРЕННЫМ ПРЕВРАТИТЬСЯ В НОВЫХ СМЕРТНИКОВ

Здесь и возникает проблема антипатии по отношению к протестующим из-за карикатур, сжигающим флаги и даже к террористам-смертникам. Дело не в том, что проявленная к ним всесторонняя симпатия изменит к лучшему положение вещей. (Кое в чем может даже навредить.) А в том, что человеческий разум устроен так, что антипатия может препятствовать пониманию. Ненависть к протестующим, сжигающим флаги и даже к террористам мешает понять их достаточно хорошо, чтобы помешать другим пополнить их ряды.

Нравственное воображение

Ненависть препятствует пониманию, ограничивая наше «нравственное воображение», нашу способность ставить себя на место другого человека. Эти ограничения не являются неестественными. На самом деле склонность нравственного воображения «сокращаться» в присутствии врагов встроена в наш мозг естественным отбором. Это часть механизма, который побуждает нас проявлять терпимость и понимание к людям, связанным с нами условиями игры с ненулевой суммой, и отказывать в терпимости и понимании тем, кого мы относим к категории партнеров по играм с нулевой суммой. Естественно, мы прекрасно умеем ставить себя на место близких родственников и закадычных друзей (людей, которым свойственно поддерживать с нами связи с ненулевой суммой) и с трудом ставим себя на место соперников и врагов (где фактор нулевой суммы более распространен). Мы не в состоянии понять этих людей изнутри.

Так как же обстоит дело, если взглянуть на него изнутри? Возьмем случай, где взгляд изнутри нам обеспечен, — близкую подругу. Подруга рассказывает вам о какой-то высокомерной примадонне из числа ее коллег, которая бесит ее, и вы вспоминаете высокомерную примадонну из старших классов — звезду команды, отличницу, — которая бесила вас. С друзьями этот процесс может проходить почти автоматически: порывшись в памяти в поисках ориентиров, мы опосредованным образом ощущаем недовольство подруги. Это часть соглашения, на котором держится ваш симбиоз: вы признаете значимость проблем подруги, она признает значимость ваших проблем. Вы работаете над достижением общей перспективы.

К такой работе с врагами и соперниками вы не склонны. Они жалуются на какую-нибудь высокомерную примадонну, а вы просто не можете понять, о чем речь (почему эти люди такие нытики?). Это особенно справедливо, когда на правах соперников или врагов высокомерной примадонной называют вас. В этом случае вы уж точно не можете провести параллель с примадонной из своей школы.

Так и на геополитической арене: вы американец и патриот, а когда люди, жгущие американский флаг, называют Америку наглой и высокомерной, ни о какой примадонне вы даже не задумываетесь.

Это не значит, что у вас ум заходит за разум при попытках объяснить их поведение или что вы совершенно не в курсе внутренней жизни этих людей. Увидев, как некие люди жгут флаг и выглядят при этом разъяренными, можно при всей ненависти к ним правильно предположить, что где-то в них гнездится ярость. Можно также допустить, что сжигающие флаг считают Америку высокомерной. Но их представления не имеют к вам никакого отношения, поэтому вы продолжаете характеризовать этих людей в нелестных выражениях. Вы утверждаете, что ими движет «недовольство» американской силой и «зависть» к успеху Америки. И поскольку зависть и недовольство не относятся к благородным побуждениям, нравственная окраска ситуации указывает, что виноватыми являются сжигатели флагов. А если Америка не виновата, мысль о том, что ей следует изменить свое поведение, вызывает только сопротивление.

На этом этапе дискуссии, если не раньше, зачастую возникает вопрос, не предвещающий ничего хорошего: минуточку, вы хотите сказать, что высокомерная примадонна — это Америка? Так вы говорите, что Америка, а не те, кто сжигает флаги, виновата в сожжении этих флагов? Вопрос встает еще острее, если речь идет о террористах: вы говорите, что это Америка виновата в том, что случилось 11 сентября? Ведь именно так обстоит дело, если действительно заглянуть в мысли террориста.

Если отвечать коротко — нет. Но это «нет» со знаком сноски, «нет», которое нуждается в уточнениях, и поскольку уточнения немного замысловаты, я отсылаю за ними к интернет-приложению[1076]. Это рекомендуемое чтение, поскольку если вы согласитесь с приведенными доводами, они могут в корне изменить ваше мировоззрение. Суть же в том, что способность принять близко к сердцу и понять мотивацию другого человека — в буквальном смысле разделить с ним опыт, познать его изнутри, — зависит от нравственного воображения, которое естественным образом ограничивается, когда речь идет о людях, которых мы считаем соперниками или врагами.

Другими словами, нам трудно достичь понимания, не достигнув симпатии. В итоге мы оказываемся в затруднительном положении, потому что, как мы уже видели, люди, в понимании которых мы кровно заинтересованы — например, террористы, — оказываются людьми, которым мы по понятным причинам не желаем симпатизировать. Вражда как естественное препятствие на пути к пониманию — в каком-то смысле враг народа номер один.

НАМ ТРУДНО ДОСТИЧЬ ПОНИМАНИЯ, НЕ ДОСТИГНУВ СИМПАТИИ

Объяснить источник этого препятствия гипотетическим образом нетрудно. Наш мозг развивался в мире сообществ охотников-собирателей. В этом мире нравственно заряженные споры имели дарвиновские последствия. Если вы ввязывались с соперником в ожесточенный и публичный спор о том, кто кого обидел, вердикт аудитории мог повлиять на ваш статус в обществе и доступ к ресурсам, что, в свою очередь, могло повлиять на ваши шансы передать свои гены следующему поколению. В итоге умение убедительно доказывать, что твой противник не имеет правомерных оснований для недовольства, подкреплялось естественным отбором, как и склонности, содействующие этой способности — например, склонность верить, что твой соперник не имеет правомерных оснований для недовольства, та самая вера, которая могла придать убедительность доводам. И ничто не угрожало этой вере так, как способность взглянуть на положение вещей с точки зрения противника.

В то же время при общении с союзниками смысл приобретало более обширное нравственное воображение. Поскольку удача союзников и ваша удача взаимосвязаны — ведь вы состоите в отношениях с ненулевой суммой, — оказывать поддержку союзникам — значит, действовать в собственных интересах (и кроме того, в этой неявной сделке на союзника налагается обязательство поддерживать вас). Так что, по крайней мере в некоторых случаях, нам прекрасно удается признать точку зрения друзей или родных. Это помогает нам отстаивать их интересы, тем более что они пересекаются с нашими, а также укреплять узы, проявляя сочувствие.

Короче, нравственное воображение, подобно другим свойствам человеческого разума, предназначено для того, чтобы руководить нами в успешном ведении игры, сознавать выгоду игр с ненулевой суммой, в которых эта выгода возможна, и обставлять противника в играх с нулевой суммой. В сущности, нравственное воображение — одна из основных движущих сил закономерности, которую мы видели на протяжении всей книги: склонности терпимо относиться к религии народа, с которым можно вести дела, и проявлять нетерпимость и даже воинственность в том случае, если усматриваешь в отношениях фактор нулевой суммы.

И вот теперь мы имеем дело с одним курьезным остатком этого механизма: наше «понимание» мотивации других людей идет в комплекте с нравственным суждением. Либо мы понимаем их мотивацию внутренне, даже принимаем ее близко к сердцу — поддерживаем связь с этими людьми, распространяем на них нравственное воображение и даже снисходительно относимся к их обидам и претензиям, — либо понимаем их мотивацию на внешнем уровне, способом, подразумевающим незаконность их претензий. Понимание в чистом виде, не окрашенное суждением, достигается с трудом.

Неплохо было бы разорвать эту связь между пониманием и суждением, научиться понимать поведение окружающих, проявляя к нему беспристрастность, — просто видеть происходящее, с точки зрения этих людей, и не выносить вердикты их недовольству. Возможно, этот подход был бы ближе к перспективе Бога и к тому же позволил бы нам успешнее отстаивать свои интересы. Мы спокойно отмечали бы, что состоим с кем-то в отношениях с ненулевой суммой, объективно оценивали бы точку зрения этих людей и так же беспристрастно решали бы внести изменения в свое собственное поведение, чтобы воспользоваться фактором ненулевой суммы. Но тем из нас, кто не сумел достичь просветления, предстоит провести большую часть своей жизни, глядя на происходящее с более присущей человеку точки зрения: мы распространяем нравственное воображение на людей в той степени, в какой усматриваем возможность выигрыша в отношениях с ними.

Учитывая это, меньшее, что мы можем, — задаться вопросом, на самом ли деле этот механизм действует так, как задумано: когда мы состоим с кем-либо в отношениях с ненулевой суммой, мы действительно распространяем на этих людей нравственное воображение. Это в большей степени отвечает интересам обеих сторон и подводит нас к истинному пониманию других людей — к пониманию, как именно выглядит изнутри их мир.

Именно этого зачастую так и не удается добиться. Основная масса жителей Запада и основная масса мусульман связаны укоренившимися отношениями с ненулевой суммой, однако в целом не в состоянии распространить друг на друга нравственное воображение.

Итак, механизм, предназначенный для того, чтобы служить нашим интересам, дает сбой. Нравственное воображение призвано помочь нам отличать людей, с которыми можно иметь дело, от людей, с которыми иметь дело нельзя, — расширяться или сокращаться соответственно. Когда американцам не удается распространить нравственное воображение на мусульман, их подсознание таким способом заявляет: «Мы считаем, что эти люди недостойны того, чтобы иметь с ними дело». Тем не менее в большинстве своем они этого достойны.

Мы уже видели одну причину этой неисправности. Технологии искажают наши представления о втором участнике этой игры с ненулевой суммы. Этот второй участник — многочисленное мусульманское население, которое, не проявляя пылкой любви к Западу, тем не менее не тратит времени на сожжение флагов и убийства жителей Запада. Но по телевизору мы видим и отождествляем со вторым участником игры ту подгруппу мусульман, которые действительно и, возможно, необратимо ненавидят Запад. Мы безошибочно узнаем упрямую враждебность последних, и наше нравственное воображение сокращается в соответствии с ней, заодно исключая и всех прочих мусульман.

Лодка

Современной среде присуща еще одна особенность, способная ввести в заблуждение ментальную систему управления, предназначенную для среды обитания охотников-собирателей. В древней среде, для которой создавался наш мозг, нам не приходилось сидеть в одной лодке со своими врагами. Если в группе охотников-собирателей обострялся конфликт, группа могла просто разделиться, а ее части — пойти каждая своей дорогой. А если в конфликт ввязывались две группы, одна могла одержать убедительную победу: либо уничтожить вторую, либо прогнать ее «за горизонт».

В ДРЕВНЕЙ СРЕДЕ, ДЛЯ КОТОРОЙ СОЗДАВАЛСЯ НАШ МОЗГ, НАМ НЕ ПРИХОДИЛОСЬ СИДЕТЬ В ОДНОЙ ЛОДКЕ СО СВОИМИ ВРАГАМИ. ЕСЛИ В ГРУППЕ ОХОТНИКОВ-СОБИРАТЕЛЕЙ ОБОСТРЯЛСЯ КОНФЛИКТ, ГРУППА МОГЛА ПРОСТО РАЗДЕЛИТЬСЯ, А ЕЕ ЧАСТИ — ПОЙТИ КАЖДАЯ СВОЕЙ ДОРОГОЙ

Современный мир устроен сложнее. Прежде всего, загнать террористов «за горизонт» невозможно, разве что отправить их на другую планету; они способны наносить ущерб интересам Запада почти отовсюду. Более того, хотя в принципе можно перебить их всех, на практике сделать это невозможно, не породив новых террористов. Многие из них настолько плотно встроены в гражданское общество, что при лобовой атаке неизбежно погибнут ни в чем не повинные люди, а последующая огласка станет хорошей новостью для вербовщиков, подыскивающих новых террористов. Собственно, даже для того, чтобы отыскать всех террористов (необходимое условие, если их требуется убить), понадобится такой строгий контроль и активный поиск, что он неизбежно породит враждебность, играющую на руку вербовщикам.

Это стратегически сложное окружение отличается не только от древнего, но и от окружения, характерного для середины XX века. В то время, когда противниками были целые государства, полная победа еще была возможна. Возьмем Вторую мировую войну и безоговорочную капитуляцию Германии и Японии. Послевоенный мир объяснялся довольно просто. В безопасности можно было чувствовать себя до тех пор, пока все государства оставались либо союзниками, либо усмиренными противниками, а иностранные лидеры либо симпатизировали вам, либо вас боялись.

А потом все изменилось. По мере приближения конца XX века выяснилось, что национальная безопасность зависит не только от отношения к вам руководства других государств, но и от того, как относятся к вам простые люди. При огромном охвате бытовая ненависть порождала небольшие, но немаловажные количества террористов. Причина заключалась не только в том, что историческая обстановка пробудила к жизни движение, получившее название радикального ислама. Проблема была глубокой и структурной и брала начало в слиянии технических тенденций.

Во-первых, эволюция технологий производства вооружения — от пластита до ядерного и биологического оружия — облегчила задачу массовых убийств небольшими группами движимых мощным стимулом террористов. Во-вторых, информационные и прочие технологии упростили поиск рецептов и ингредиентов для этого вооружения. Кроме того, благодаря информационным технологиям стало проще формировать группы по интересам, единомышленники смогли без труда находить друг друга, создавать организации, вербовать пополнение. Когда в «группы по интересам» входят энтузиасты авиамоделирования, проблемы это не представляет, — в отличие от групп, заинтересованных в захвате самолетов.

Благодаря этим трем обстоятельствам аморфная, размытая, стихийная ненависть — способна с легкостью концентрироваться и преобразоваться в массовые вспышки насилия. Эта «растущая поражающая способность ненависти» — стойкая, структурно обусловленная тенденция. К ней можно и притерпеться.

Этот результат возвращает нас к исходной точке: если стихийная ненависть действительно враг общества номер один, тогда Запад определенно ведет игру с ненулевой суммой, второй участник которой — подавляющее большинство мусульман всего мира. Положение Запада изменится к лучшему, если изменится к лучшему положение мусульман всего мира, если они будут довольны своим местом в современном мире, расположены к Западу, перестанут излучать недовольство, питающее терроризм.

Снижение уровня недовольства в любой группе людей — нетривиальная прикладная задача, а если речь идет о столь большой и разнообразной группе, как мусульмане всего мира, — это уже настоящее испытание. Но ряд пробелов при этом можно заполнить, призвав на помощь нравственное воображение — если жители Запада возьмутся за такую трудоемкую работу, поставят себя на место людей, лишь отчасти похожих на них, и попробуют вообразить источники неприязни этих людей. Проанализировать психологию при взгляде снаружи всегда возможно, но если требуется точная оценка того, что вызывает ненужный антагонизм, и того, что помогает завоевать доверие и уважение других людей, нет ничего лучше взгляда изнутри, связи между своим и чужим опытом.

Более того, это применение нравственного воображения предрасположит жителей Запада к действиям согласно собранным данным. Они в большей мере будут склонны почувствовать, что обращение к недовольству, о котором идет речь, — правильный поступок, что интуиция, не обязательно безошибочная, зачастую оказывается здоровым противовесом более распространенному и более антагонистическому импульсу.

Разумеется, это ощущение правоты неизбежно вызовет сопротивление: означает ли это, что во всем виноваты жертвы терроризма? Значит ли это, что террористы не виноваты? То, что строгий ответ на эти вопросы, — «нет», не лишает их остроты. Как и призывы забыть о вопросе «кто виноват?» и сосредоточиться на бесстрастном стратегическом расчете — признании, когда обращение к недовольству обеспечивает большую выгоду, чем игнорирование, и когда игнорирование в целом оказывается рентабельным.

Нет, наилучший способ противостоять внутреннему отвращению к распространению нравственного воображения, — обратиться вовнутрь: огнем бороться с огнем. Запомним, что наши истинные враги, сами террористы, страстно хотят, чтобы большинство мусульман взращивали в себе ненависть, недовольство и обиду. Поэтому если обращение к некоторым обидам врага означает обращение к обидам мусульман в целом, возможно, это лучший способ отомстить врагам. Основная мысль смутно напоминает мудрость, которую распространял апостол Павел, позаимствовав из еврейской литературы мудрости: «Если голоден враг твой, накорми его хлебом». Тем самым ты «собираешь горящие угли на голову его»[1077].

«ЕСЛИ ГОЛОДЕН ВРАГ ТВОЙ, НАКОРМИ ЕГО ХЛЕБОМ». ТЕМ САМЫМ ТЫ «СОБИРАЕШЬ ГОРЯЩИЕ УГЛИ НА ГОЛОВУ ЕГО»

Асимметричные поучения

Эти поучения асимметричны по меньшей мере в двух отношениях. Во-первых, я сделал акцент на «воспринимаемом высокомерии Америки» так, словно в нем заключается единственная причина терроризма. Но это было сделано исключительно ради удобства риторики. Есть и много других причин, в том числе многочисленных поступков разных народов и стран, и это лишь один пример.

Во-вторых, я задался вопросом, как жители Запада могут применить нравственное воображение, чтобы понять точку зрения мусульман. Но почему я не спросил, как мусульмане могут с помощью своего нравственного воображения понять точку зрения жителей Запада — что, в сущности, было бы равноценно?

Прежде всего потому, что вряд ли эта книга найдет много читателей в Индонезии или Саудовской Аравии. Как и Западу, мусульманскому миру пригодятся поучения, но самые эффективные из них исходят изнутри.

Кроме того, помощь, оказанная жителям Запада в стремлении лучше понимать точку зрения мусульман, — оборотная сторона оказания помощи мусульманам в процессе лучшего понимания точки зрения жителей Запада. Суть в том, чтобы выяснить, что именно побуждает большинство мусульман считать отношения с Западом игрой с нулевой суммой, и решить, затраты на изменение которых из этих обстоятельств будут разумными, чтобы вероятность ненулевой суммы этих отношений выглядела более явной. Чем больше вероятность, тем успешнее мусульмане будут понимать западную точку зрения и тем шире станет их нравственное воображение.

Нравственный прогресс: раньше и теперь

Впервые в книге термин «нравственное воображение» появляется лишь в этой главе. Но на самом деле нравственному воображению посвящена книга в целом. Расширение и сокращение нравственного воображения лежит в основе закономерности, характерной для истории религии: когда некая религиозная группа предчувствует, что с другой группой ее могут связывать благоприятные отношения с ненулевой суммой, возрастает вероятность создания писаний в духе терпимости или поиск толерантности в уже существующих писаниях, а когда в перспективе не ожидается исход, благоприятный для обеих сторон, более вероятны нетерпимость и воинственность. Люди от природы наделены способностью замечать тех, с кем можно иметь дело, чтобы в дальнейшем вести с ними дела, и нравственное воображение — важная часть этой способности. Если людям предоставлена возможность действовать, позиции по религиозным вопросам меняются соответственным образом. Мы постоянно видим это.

Но как же это получается, что нравственное воображение, в настоящий момент функционирующее так ненадежно, не давало сбоев в авраамической истории, неизменно расширяясь и позволяя исследовать возможности с ненулевой суммой? На самом деле этого не было. Я делал акцент на успехах, но в действительности просчетов было множество, все они вели к проигрышу обеих сторон. (Сколько христиан и мусульман погибло в боях за Иерусалим во время крестовых походов, и какую пользу в перспективе это принесло приверженцам обеих религий? Сколько религий, о которых мы никогда не слышали, бесследно исчезли, проиграв в игру с ненулевой суммой?)

Вдобавок многие успехи не были результатами нравственного воображения, работающего на автопилоте. С тех пор как сообщества охотников-собирателей эволюционировали и стали вождествами, нравственное воображение действовало в среде, для которой не было предназначено — и неудивительно, что ему так же часто, как и сегодня, требовались уговоры, чтобы добросовестно выполнять свою работу. Действительно, к наиболее похвальным относятся достижения религии, осуществленные под таким влиянием.

Подобные уговоры восходят к религии вождеств, к эпохе, когда религия впервые приобрела выраженный нравственный аспект, и отчетливо прослеживаются в тот период, когда на виду оказались авраамические религии. Возьмем этапы становления Израиля. Когда требуется создать конфедерацию племен, необходимо, чтобы люди распространяли свое нравственное воображение дальше, чем предписывают им инстинкты, встроенные средой, характерной для охотников-собирателей. Отсюда и десять заповедей, и призыв «возлюбить» ближнего-израильтянина. Неотъемлемое свойство любви — способность принять точку зрения того, кого любишь. Тому, кто стремился, подобно апостолу Павлу, построить обширную многонациональную религиозную организацию в Римской империи, требовалось подчеркивать братолюбие, не знающее границ между народами. А при создании ислама, межплеменной религиозной организации, в дальнейшем ставшей правительством расширяющейся империи, следовало подчеркивать и то, и другое, распространяя дружеские отношения независимо от границ между племенами и народами.

Эти пороговые моменты в истории авраамических религий — и в эволюции Бога — заключались в расширении нравственного воображения, перемещении его туда, куда оно не в состоянии добраться беспрепятственно. Эта экспансия и есть религия в ее лучшем проявлении. Религия в ее худшем проявлении… примеров так много, что нет нужды перечислять их.

Перевешивает ли лучшее? Безусловно, в истории человечества наблюдается некоторый общий нравственный прогресс, хотя бы в том, что нравственное воображение сегодня простирается далеко за пределы поселения охотников-собирателей. И конечно, религия сыграла в этом прогрессе определенную роль. Несмотря на то что авраамические религии склонны к оборонительной позиции и обращены в себя, мы видим, что мусульмане отождествляют себя с мусульманами, даже если их разделяет полмира, и то же самое относится к христианам и иудеям. Во всех случаях этот нравственный охват больше, чем существовавший где-либо на планете 20 тысяч лет назад, когда все религии были «дикарскими». Более того, в каждой из трех авраамических религий есть люди, которые стремятся распространить нравственное воображение за пределы их конкретной религии.

В КАЖДОЙ ИЗ ТРЕХ АВРААМИЧЕСКИХ РЕЛИГИЙ ЕСТЬ ЛЮДИ, КОТОРЫЕ СТРЕМЯТСЯ РАСПРОСТРАНИТЬ НРАВСТВЕННОЕ ВООБРАЖЕНИЕ ЗА ПРЕДЕЛЫ ИХ КОНКРЕТНОЙ РЕЛИГИИ

Очевидно, что и для дальнейшего прогресса есть место. Есть даже насущная потребность в нем. Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что от этого прогресса зависит спасение планеты — сплоченность и живучесть зарождающейся глобальной социальной организации. Именно это происходит, когда зона ненулевой суммы достигает планетарных масштабов; поскольку сегодня все мы находимся в одной лодке, нам предстоит либо научиться сосуществовать, либо приготовиться к худшему. Если авраамические религии не отреагируют на этот ультиматум, приспособившись к ситуации, если не расширят свое нравственное воображение, есть шанс, что мы столкнемся с хаосом беспрецедентных масштабов. Предшественницы этих религий, древние религии Месопотамии и Египта, справедливо считали триумф хаоса крахом религии как предприятия.

Но истина ли это?

В начале этой главы я говорил о том, что успешное ведение игры с ненулевой суммой в наше время требует большего приближения нравственной истины. В каком смысле расширение нравственного воображения — то, что я считаю необходимым условием для этого успеха, — подводит нас ближе к нравственной истине? Сразу в двух смыслах: одном — пожалуй, немного холодном, беспристрастном и даже циничном, и другом — более теплом и неопределенном.

Прежде всего, расширение нравственного воображения может привести его к большему соответствию с изначальным дарвиновским замыслом. Нравственное воображение было «сконструировано» естественным отбором, чтобы помогать нам пользоваться возможностями с ненулевой суммой, укреплять плодотворные и мирные отношения, если они есть, находить людей, с которыми можно иметь дело, и иметь с ними это дело. Если сегодня наблюдается все перечисленное, развитие продолжается. Оно должно продолжаться и в западном, и в мусульманском мире.

Разумеется, этими возможностями пользуются в собственных интересах, и как ни парадоксально, мы подходим к нравственной истине тем ближе, чем успешнее действуем в своих интересах. Но в данном случае — и здесь начинается смещение в сторону «теплого и неопределенного», — преследование своих интересов имеет ряд побочных продуктов, нравственных в более традиционном смысле.

Начнем с того, что использование этих возможностей с ненулевой суммой — а именно между западным и мусульманским мирами, — служит интересам обеих сторон, а благосостояние человека в целом растет. (В этом заключается волшебство фактора ненулевой суммы: он преобразует разумный эгоизм в благополучие окружающих.) Когда человечество в целом становится лучше, это не обязательно означает, что к процессу причастна нравственная истина, но свидетельствует о некотором нравственном прогрессе. Более того, в данном случае причастность некой нравственной истины несомненна. Ибо ее обязательная предпосылка, расширение нравственного воображения, вынуждает нас обращаться к тому, что представляют собой внутри все больше и больше людей — а именно понимать, что их внутренний мир поразительно похож на наш. Как и наш внутренний мир, их мир окрашен эмоциями и страстями — нашим дарвиновским наследием; как и наш, их мир, в свою очередь, окрашивает все, что нас окружает, корыстной нравственной оценкой и обладает присущими ему ценностями.

Утверждение, что другие люди — тоже люди, может показаться ничем не примечательным. Тем не менее его часто игнорируют, в каком-то смысле оно является неестественным. Ведь любой организм, возникший в результате естественного отбора, по умолчанию находится во власти иллюзии, что он особенный. В повседневной жизни все мы исходим из этой предпосылки — что наше благополучие гораздо важнее благополучия почти всех прочих, за исключением разве что близких родственников. В сущности, согласно этой предпосылке наше благополучие гораздо важнее благополучия других людей. Мы упорно трудимся, чтобы позволить себе десерт, в то время как у других нет даже обеда. Свои обиды мы принимаем близко к сердцу и считаем оправданными, обиды других воспринимаем как блажь. Причем таковы мы все: каждый находится под впечатлением, что он особенный. Очевидно, что мы все не можем быть правыми в сколько-нибудь объективном смысле. Истина обязана быть иной. Расширение нравственного воображения подводит нас ближе к этой истине.

Так что в итоге спасение глобальной социальной системы охватывает нравственный прогресс не только в отношении благосостояния людей; предварительным и обязательным условием для такого развития должно быть столкновение отдельно взятых людей с нравственной истиной. Это — неизбежный результат истории человечества. Он не обязательно означает, что мы восторжествуем, что наш вид настолько приблизится к нравственной истине, что достигнет спасения. Тем не менее неизбежный итог упрямого стремления истории к росту ненулевой суммы — возможность для нас хотя бы столкнуться лицом к лицу с этой ситуацией: либо приблизиться к нравственной истине, либо погрязнуть в хаосе.

В предыдущей главе я говорил о том, что эта книга не предназначена для полноценного изложения доводов в пользу того, что у истории человечества есть некая высшая цель. Но среди этих доводов наверняка фигурировал бы и такой: история подводит нас все ближе и ближе к нравственной истине, и теперь наше движение еще ближе к ней — единственный путь к спасению, «спасению» в изначальном авраамическом смысле, к спасению социальной структуры.

Особенно для приверженцев христианской и мусульманской разновидностей авраамических религий вопрос спасения не исчерпывается тем смыслом, который вложен в него Еврейской Библией. Они могут спросить: ведет ли рост нравственного воображения к спасению — то есть к спасению отдельно взятого человека? Спасет ли он мою душу? Им и предстоит ответить на этот вопрос по мере того, как будут развиваться их учения. Но кое-что можем сказать и мы: как правило, религии, которым не удавалось увязать личное спасение со спасением общества, успеха не добивались. И нравится нам это или нет, социальная система, которую теперь предстоит спасать, — глобальная. Любая религия, обязательные условия которой для спасения отдельно взятого человека не ведут к спасению всего мира, — религия, время которой ушло.

ЛЮБАЯ РЕЛИГИЯ, ОБЯЗАТЕЛЬНЫЕ УСЛОВИЯ КОТОРОЙ ДЛЯ СПАСЕНИЯ ОТДЕЛЬНО ВЗЯТОГО ЧЕЛОВЕКА НЕ ВЕДУТ К СПАСЕНИЮ ВСЕГО МИРА, — РЕЛИГИЯ, ВРЕМЯ КОТОРОЙ УШЛО

Даже если их время истекло, все авраамические религии всегда могут заявить об одном: их пророки были правы. Несмотря на всю плачевность ситуации, спасение возможно, если понимать, что для этого требуется. И все-таки будет досадно, если им не удастся наглядно продемонстрировать это.

Глава 20. А разве мы не особенные?

• Писание как откровение • Развитие Бога на данный момент • Как быть смиренным: урок номер два • Будущее Бога

Со временем помимо всего прочего, что роднит мусульман, христиан и иудеев, у них появилось еще кое-что общее: склонность преувеличивать свою былую уникальность.

В Еврейской Библии израильтяне представлены как теологические революционеры: при поддержке единого истинного Бога они вошли на территорию хананеев и победили невежественных политеистов. На самом же деле, как мы уже видели, религия израильтян возникла в хананейской среде и сама была политеистической; монотеизм восторжествовал в Израиле лишь после Вавилонского пленения в VI веке до н. э.

Христиане считают Иисуса тем, кто дал иудеям кардинально новые представления о личном спасении и был готов нести эту весть людям всего мира. Но сам Иисус был иудеем, проповедовал другим иудеям, и суть его вести была, вероятно, знакомой им: в ней говорилось о спасении народа и государства, о возрождении величия Израиля. В намерения Иисуса вряд ли входило спасение других народов или его нравственное следствие, братская любовь, не знающая межэтнических границ. Это учение дополнило христианство через десятки лет после смерти Иисуса как отражение не его истинных учений, а космополитичной и многонациональной жизни Римской империи. Учения Иисуса были переосмыслены соответствующим образом, искаженные представления о них стали Благой вестью.

Мусульмане считают Мухаммада человеком, который провозглашал сразу две революционные идеи: он говорил арабским политеистам, что есть лишь один бог, Аллах, и объяснял христианам и иудеям, что Бог и Аллах — один и тот же бог. Но есть вероятность, что ко времени появления Мухаммада на сцене Аллах уже был известен как Бог христиан и иудеев, и этот факт помогает объяснить, почему в исламе сохранилось так много христианских и иудейских верований и ритуалов. А что касается вопроса, действительно ли Аллах — единственный бог, то Мухаммад в этом случае был уклончив. Из уважения к политической власти арабов-политеистов он, по-видимому, одно время допускал существование других богов, и лишь позднее остановился на позициях постоянного монотеизма; и даже тогда он старался сохранить изначально политеистические обычаи — такие, как ежегодное паломничество в Мекку. Ислам родился не с решительным и твердым характером, а как гибкий компромисс между иудаизмом, христианством и арабским язычеством.

Итак, если Моисей, Иисус и Мухаммад не являли миру поразительной вести и если на самом деле истоки всех трех авраамических религий можно рассматривать как нечто вроде культурного синтеза, органической перегруппировки ранее существовавших элементов, как же быть с притязаниями на то, что все перечисленное — религии откровения?

Писание как откровение

Безусловно, ситуация выглядит плачевно для традиционного притязания, что это религии особого откровения. Однако в каком-то, пусть и менее исключительном, смысле авраамические писания можно по праву считать откровениями.

Прежде всего, эти писания указывают направление нравственного развития, способность к которому встроена в историю человечества. Это откровение загадочно, так как нравственный прогресс был прерывистым, изобиловал отступлениями, и вдобавок сами писания не выстроены в хронологическом порядке. Поэтому слова терпимости и воинственности, любви и ненависти перемешаны вроде бы беспорядочным образом. Но при рассмотрении в контексте в них прослеживается некая закономерность: когда люди сталкиваются с ситуациями, в которых выигрывают обе стороны, и думают, что могли бы сотрудничать, они готовы воспринимать взгляды друг друга, не говоря уже о продолжительном сосуществовании. Так что по мере того как техническая эволюция расширяет сферу действия фактора ненулевой суммы — фактора, упрямо действующего на протяжении всей истории и, судя по всему, намеренного продолжать в том же духе, — возникает все больше причин относиться с уважением к человечеству как к постоянно расширяющемуся кругу людей.

Разумеется, «откровение» такого рода — демонстрация исторической закономерности, — само по себе вряд ли заставит большинство иудеев, христиан и мусульман сиять от гордости. Ведь и большинство светских исторических документов могут считаться откровениями в том же смысле слова. Предполагается, что Писания исходят от божественного источника, от источника откровения. Предполагается также, что они не просто подтверждают некие туманные притязания, связанные с нравственными закономерностями в истории, а конкретные теологические притязания — в данном случае христианские, мусульманские или иудейские, содержащие сведения о Боге и его воле.

Тем не менее есть случай, когда это менее эффектное откровение могло бы стать желанным дополнением арсенала приверженцев авраамических религий, ввязавшихся в теологический диспут, — а именно, если бы в этом диспуте представители всех трех религий оказались на одной стороне. Если абстрагироваться от их различий друг от друга и прочих религий, можно увидеть более существенную границу в современном мышлении. Это граница между теми людьми, которые считают, что во вселенной есть некий божественный источник смысла и высшего предназначения, и теми, которые считают, что ничего подобного нет.

С одной стороны находятся такие люди, как физик Стивен Вайнберг, нобелевский лауреат, который писал: «Чем более понятной кажется вселенная, тем более бессмысленной она выглядит». С его точки зрения, высшего источника смысла или нравственной ориентации не существует. «Нравственного порядка не существует в природе, — однажды сказал он. — Его диктуем мы»[1078].

Однако авраамические писания доказывают, хоть и туманно, что нравственный порядок в природе все-таки есть — и что он диктуется нам. Встроенные особенности истории, исходящие из основной логики культурной эволюции, дают человечеству выбор между нравственным прогрессом и платой за его отсутствие. Поэтому на протяжении тысячелетий люди включали все большее количество других людей в сферу своих нравственных соображений. Поэтому неумение достичь этой цели порождало страдания. Поэтому возник нынешний, кульминационный момент этого закономерного развития, — момент, когда единственный способ избежать значительного, а может, и катастрофического вреда, — включить в нравственную сферу всю планету. Ход истории требует, чтобы люди расширяли круг своих симпатий и понимания, увеличивали сферу нравственного воображения, разделяли взгляды других людей, все более удаленных от них. Время подталкивает нас к такой здравой, однако ускользающей истине, согласно которой повсюду люди — точно такие же люди, как мы.

ВРЕМЯ ПОДТАЛКИВАЕТ НАС К ТАКОЙ ЗДРАВОЙ, ОДНАКО УСКОЛЬЗАЮЩЕЙ ИСТИНЕ, СОГЛАСНО КОТОРОЙ ПОВСЮДУ ЛЮДИ — ТОЧНО ТАКИЕ ЖЕ ЛЮДИ, КАК МЫ

Утверждение, что это свидетельствует о нравственном порядке, еще не означает, что порядок будет превалировать, не означает, что мы примем истину, пройдем испытание и положим начало эпохе спокойствия. Противиться этой истине может достаточно много людей, так что вместо спокойствия последует хаос. Нравственный порядок состоит в том, что такую цену действительно придется заплатить, если нравственная истина не получит широкого распространения. Нравственный порядок — это согласованность взаимоотношений между социальным порядком и нравственной истиной.

То, что где-то есть нравственный порядок, не означает существования Бога. С другой стороны, это доказательство в пользу гипотезы Бога и против мировоззрения Вайнберга. При значительном расколе современной мысли — между теми, кто видит высшую цель, трансцендентный источник смысла (в том числе приверженцами авраамических религий), и теми, кто, подобно Вайнбергу, этого не видит, — ясно выраженное существование нравственного порядка отчетливо говорит в пользу одной из сторон.

Более того: хотя вера в этот нравственный порядок никого не делает верующим в Бога, она способна сделать человека в каком-то смысле религиозным. В первой главе, когда мы искали достаточно широкое определение религии, способное охватить все то множество понятий, которое называют религией, мы остановились на формулировке Уильяма Джеймса. Согласно ему, религиозная вера «заключается в убежденности, что существует некий незримый порядок и что наше высшее благо — возможность гармонично вписаться в него». Предположительно к «нашему высшему благу», с точки зрения Джеймса, относится и отчетливое восприятие нравственной истины и следование ей. А если этот незримый порядок является нравственным, тогда подразумевается и необходимость гармонично вписаться в него.

Разумеется, «высшее благо» Джеймса можно истолковать и более практично. Можно сказать, что наше высшее благо — это наше выживание и здоровье, наше процветание. Но даже при таком толковании нравственный порядок, явленный в авраамических писаниях, согласуется с формулировкой Джеймса. В конце концов, история направляет людей к нравственной истине, вознаграждая их за стремление к ней и наказывая за сопротивление. По мере того как техническая эволюция сближает все больше и больше людей, они вынуждены либо научиться толерантности и взаимному уважению, чтобы иметь дело друг с другом, либо вместо процветания прийти к краху. Нравственный порядок предлагает нам перспективу социального здоровья — то есть спасение, согласно Еврейской Библии, — но только если мы будем придерживаться его логики, только если «гармонично впишемся» в этот «незримый порядок».

В предыдущей главе мы видели, что авраамические пророки были правы по крайней мере в том, что верили: спасение возможно, если знать, что для этого требуется. Теперь можно сказать, что и на более глубоком уровне они были правы, веря в то, что спасение требует уточненного совмещения с нравственной осью вселенной.

Разумеется, так они не изъяснялись. Они не пользовались выражением «нравственная ось вселенной». Просто говорили, что для спасения требуется согласование с волей Бога. Хотя, с другой стороны, они считали, что Божья воля и есть нравственная ось вселенной. В этом смысле, даже если допустить, что все их конкретные представления о Боге неверны, даже если допустить, что они ошибались, думая, что Бог есть, они были ближе к истине о сути вещей, чем Стивен Вайнберг. Нравственный порядок либо есть, либо его нет. Они говорили, что есть, он — что нет. По-видимому, они были правы.

Развитие Бога на данный момент

В главе 8, рассуждая о «развитии» авраамического бога, я делал это не потому, что убежден в существовании этого или любого другого бога (не мне давать ответ на этот вопрос). Это было сделано потому, что бог авраамических писаний, неважно, реально существующий или нет, обладает склонностью к нравственному развитию и росту. Это развитие, пусть даже временами загадочное и на первый взгляд беспорядочное, — «откровение» нравственного порядка истории, лежащего в основе: с ростом масштабов социальной организации Богу свойственно в конце концов догонять их, брать все большую часть человечества под свою опеку или, по крайней мере, проявлять терпимость ко все более обширной части человечества.

Так, когда колена Израилевы объединились в одно государство, Яхве разросся, чтобы охватить их все, отражая нравственный прогресс — взаимное принятие этих колен, признание, которое позволило израильтянам стать единой нацией. А после пленения, когда Израиль прочно занял место в многонациональной Персидской империи, яростный национализм раннего Израиля угас. В то время еврейские писания делали акцент на родстве с другими народами империи и преуменьшали значение былой вражды.

Христианский Бог, подобно Богу Израиля, получал нравственную поддержку благодаря многонациональному характеру империи, в данном случае — Римской. Спасение было гарантировано всем верующим, независимо от национальной принадлежности. Пережитки божественной ограниченности — когда Иисус сравнивал женщину с «псами» только потому, что она была не из Израиля, — остались в прошлом.

Становление ислама, по сути дела, вместило тысячелетие иудео-христианской истории Бога. Сначала Аллах встал выше племенных различий, как поступил под именем Яхве в Древнем Израиле. Затем, ближе к концу периода становления, ислам приобрел многонациональную концепцию империи, принимая, подобно христианству (и современному иудаизму), в сообщество веры представителей всех народов. Но ислам пошел дальше, чем христианство в Римской империи; кое-где его писания обещают возможность спасения людям другой веры — христианам, иудеям и даже зороастрийцам, которые оказались на территории империи после того, как ислам завоевал Персию.

Конечно, этот столь прогрессивный с виду список теологических ориентиров был выбран необъективно. Я мог бы так же легко перечислить минусы вхождения в состав империи — учение о джихаде, результат раннеимперского ислама, или же христианское учение о священной войне: оба они сглаживали впечатление бойни во времена крестовых походов. На протяжении истории человечества, по мере расширения зон ненулевой суммы, а с ними — и территории государств и религий, дружеские отношения в пределах зон часто сочетались с враждебными отношениями между этими зонами. Движение в сторону нравственной истины, хотя и впечатляющее в региональных масштабах, в глобальном смысле было в лучшем случае незначительным.

Теперь мы достигли этапа истории, когда движение к нравственной истине должно приобрести глобальное значение. Техника и технология сделали планету слишком тесной, слишком усугубили мелкую взаимозависимость, чтобы вражда между крупными блоками надолго оставалась в их интересах. Сторона с отрицательной суммой в мировом факторе ненулевой суммы разрастается чересчур стремительно, чтобы отвечать целям спасения общества. А именно: в любом предполагаемом «конфликте цивилизаций» между исламом и Западом ни одна сторона не имеет реалистичных оснований надеяться на победу.

В ЛЮБОМ ПРЕДПОЛАГАЕМОМ «КОНФЛИКТЕ ЦИВИЛИЗАЦИЙ» МЕЖДУ ИСЛАМОМ И ЗАПАДОМ НИ ОДНА СТОРОНА НЕ ИМЕЕТ РЕАЛИСТИЧНЫХ ОСНОВАНИЙ НАДЕЯТЬСЯ НА ПОБЕДУ

Так что если Бог авраамических религий намерен продолжать то же самое, что ему зачастую удавалось прежде — эволюционировать так, чтобы благоприятствовать исходам с позитивной суммой в играх с ненулевой суммой, — ему предстоит расти. Его характер должен развиваться таким образом, чтобы позволить мусульманам, христианам и иудеям ладить по мере того, как глобализация заставляет их сближаться.

Если современный мир дает в этом случае повод для пессимизма, по крайней мере повод для оптимизма найдется в Древнем мире. Как мы уже видели в главе 8, ближе всего к глобализации были периоды возникновения империй, сводившие народы вместе, с образованием новых сочетаний и открытием новых путей для установления контакта. И как мы только что видели, Бог всех трех религий выдержал в Древнем мире проверку империями: оказавшись в условиях многонациональной империи, он демонстрировал достаточную широту взглядов, чтобы облегчить ведение игр с ненулевой суммой. Возможно, в настоящий момент характер Бога не развивается, однако Он наделен этой способностью.

Разумеется, характер Бога — результат представлений о нем мусульман, христиан и иудеев. Следовательно, сказать, что авраамический бог должен развиваться, — значит, подразумевать, что представления о нем должны стать несколько иными, как о боге, менее склонном выбирать себе фаворитов. Иными словами, приверженцы религий должны начать относиться к себе по-другому, не считать себя особенными.

Прежде всего, они могли бы признать, что и другие авраамические религии участвовали в тех же начинаниях. Это правда: все три религии стремились понять, как устроен мир, объяснить его смысл и принципы раз и навсегда.

И эта борьба в каком-то смысле увенчалась успехом: она выявила закономерность, явно указывающую на то, что смысл есть — высший смысл, трансцендентный нравственный порядок. Более того, это свидетельство подтверждает вывод, к которому пророки этих религий пришли собственными путями — что спасение возможно, если мы знаем, что для этого требуется, а требуется для этого больше соответствия нравственному порядку вселенной. Авраамические религии с полным правом могут, так сказать, одобрительно похлопать себя по плечу, а еще лучше — похлопать по плечу друг друга.

Возможно, эта фраза прозвучала как совет, однако в нее вкладывался другой смысл. Если эта книга и доказывает что-либо, то вот этот вывод: раздавая религиозным людям советы, какую позицию им занимать по отношению к другим религиям, ни к чему не придешь. Чтобы примирение состоялось, ситуация должна способствовать ему. Но мы видим, какие силы помогают достижению этого эффекта, и мы знаем, что сработать они могут довольно быстро.

Всего четыре десятилетия назад различия между католиками и протестантами представляли серьезную проблему во многих районах США. Термин «межконфессиональный брак» применялся к бракам католиков с протестантами, подобные союзы не приветствовались. Сегодня ауру подобных браков лучше передает эпитет «внутриконфессиональный». Причины, то есть источники фактора ненулевой суммы, многочисленны, в том числе экономические, которые привели протестантов и католиков в повседневное состояние взаимозависимости на рабочем месте; к причинам можно отнести ощущение, что секуляризм угрожает общим убеждениям и ценностям. Возможно, сравнимые силы помогут сблизить мировые авраамические религии. Безусловно, религиозные чувства в целом находятся под ударом, и авраамические религии объединены общим интересом — достойно выдержать это испытание.

Как быть смиренным: урок номер два

Еще один способ помочь авраамическим религиям перестать считать себя особенными, — вероятно, указать, что в стремлении понять мир, обращаясь к терминологии крайностей, они не одиноки. Неавраамические религии ставят перед собой такую же задачу, некоторые бесспорно лучше справляются с ней.

Рассмотрим идею, что спасение общества — предотвращение хаоса, — требует более строгого следования нравственной истине. Это имеющее некоторое отношение к крайностям подтверждение предприятия, в котором участвуют иудаизм, христианство и ислам. Я убежден, что данная мысль задает основное направление истории, она же выражена во всех трех религиях. Но ни в одной из авраамических религий эта идея не занимает центрального места и не выражена так явно, как в религии, возникшей задолго до любой из авраамических, в Древнем Египте.

В главе 13 мы видели, что нравственно обусловленной загробной жизни, идея которой занимает центральное место в христианстве, ждали в Египте задолго до времен Иисуса: при дворе бога Осириса нравственный облик покойного оценивали и соответственно определяли его дальнейшую участь. Не будем вникать в богатую символику этого судебного процесса. Когда покойный клялся в своей нравственной чистоте, истинность его слов подтверждали, кладя его сердце на весы и сравнивая его с перышком, которое символизировало Маат, богиню истины. (Это был напряженный момент. Рядом стояла Амат-пожирательница, ужасная богиня, которая съедала покойного, если сердце выдавало его)[1079]. Осталось разрешить вопрос: действительно ли эти люди, как они утверждали, с уважением относились к чужой собственности и личности других египтян, даже слуг и нищих.

Однако перо на этих весах Судного дня было не просто символом Маат, богини истины, следовательно, не только индикатором правдивости. Сама Маат олицетворяла маат — род метафизической субстанции, состоящей из истины, порядка и мировой гармонии[1080]. Одной из задач фараона было представить маат богам, и тем самым поддерживать ненадежный порядок в мире. Египетские тексты учили людей «жить в маат», то есть вести высоконравственную жизнь, и тем самым помогали фараону. Поэтому когда египтяне, помня о грядущем дне подведения итогов, культивировали маат, они боролись не просто с собственной смертностью, а против распада общества. И Осирис, которого иногда называли «господином маат», символизировал именно эту двойную борьбу[1081]. Ибо он (в этом и многих других отношениях подобный Иисусу) был богом, воскресшим из мертвых, а Сет, бог, убивший Осириса, в дальнейшем восторжествовавшего над ним после воскресения, был богом хаоса.

Вполне возможно, что эту сюжетную линию, основы которой закладывались несколько тысячелетий назад, так и не удалось превзойти как мифическую оценку нашей ситуации: либо мы стремимся к нравственной истине, которая прежде всего предусматривает уважение к другим людям, либо растворяемся в хаосе.

Собственно, ни одна религия не превзошла древнеегипетскую по силе мотивации этого стремления: только благодаря стремлению тебе обеспечена вечность в состоянии блаженства. Как мы уже видели, практически все религии связывают общественное спасение с тем или иным видом индивидуального спасения, но вечное блаженство лидирует в рейтинге индивидуальных спасений, если расставить их по силе мотивации. Христиане и мусульмане почти достигли этого уровня, но не превзошли его.

В наши дни этот стимул годится не для всех. Множество людей не верит в загробную жизнь, вероятно, их количество растет, как и количество хорошо образованных людей. Очень многие не считают, что стремятся к личному спасению в каком-либо другом смысле. Отсюда вытекает вопрос: как в современном мире применить проверенную временем формулу укрепления социальной ткани — создание прочной связи между индивидуальным и общественным спасением? Если многие вообще не стремятся к спасению, как приблизиться к нравственной истине — обязательному условию для него?

К счастью, выясняется, что к спасению стремятся все. Напомню, что слово «спасение» (англ. salvation) происходит от латинского слова, означающего целостность, неповрежденность, крепкое здоровье. А верующие, атеисты и агностики в равной степени стремятся оставаться в хорошем душевном здоровье, следить, чтобы не пострадали их психика или дух (как бы они их ни называли), чтобы душа и тело сохраняли целостность. Можно сказать, что они стремятся предотвратить хаос на индивидуальном уровне.

Следовательно, проблему связи индивидуального спасения с общественным можно выразить симметричным, но более светским языком: важно связать стремление избежать индивидуального хаоса со стремлением избежать общественного хаоса. Или: связать стремления к социальной и душевной невредимости. Или: связать стремление к личной целостности со стремлением к целостности общества. Или: связать стремление к гармонии и в душе, и в обществе.

Или как угодно еще. Язык обусловлен контекстом: набожные приверженцы авраамических религий будут пользоваться языком, отличающимся от языка адептов нью-эйдж, агностиков-необуддистов, светских гуманистов и так далее. Некоторым поможет воспрянуть духом мысль, что стремиться к личному спасению, связанному с общественным спасением, — значит приводить себя в соответствие с мировым замыслом, явленным в истории, а кому-то не поможет (либо потому, что они не считают замысел явленным, либо потому, что им до него нет дела). Но как бы мы ни описали эту связь, какой бы ни была природа мотивирующей структуры, эта связь окажется эффективной для достаточно высокого процента людей в мире. Спасение общества при этом может и не приниматься во внимание в зависимости от степени, в которой отдельные люди, стремясь к собственному спасению, расширяют свое нравственное воображение, и следовательно, — круг нравственного внимания.

Будущее Бога

Рискуя показаться зацикленным на неуникальности авраамических религий, скажу: это расширение нравственного круга — еще одна сфера, в которой неавраамические религии порой превосходили авраамические.

Возьмем буддизм под влиянием правителя Индийской империи III века до н. э. Ашоки, с которым мы уже встречались в главе 12. Обращение Ашоки в буддизм, как и более позднее обращение Константина в христианство, прочно обеспечило новой религии место на имперской платформе. А акцент буддизма на братолюбии и милосердии, как и подобные христианские акценты в Древнем Риме, оказался полезным для сплочения многонациональной империи. Вместе с тем, как и в раннеисламских халифатах, и в отличие от Константина, Ашока требовал уважения к другим религиям империи и никогда не призывал к обращению в буддизм.

Словом, Ашока сочетал лучшие авраамические традиции двух имперских религий. А потом усовершенствовал их. В то время как христианство и ислам были причастны к священным войнам империй, Ашока осудил завоевания, приведенный в ужас событием, которое предшествовало его обращению в буддизм и спровоцировало его — собственным кровопролитным завоеванием соседнего региона. «Самая важная победа, — говорил он, — это победа нравственная». Так «бой барабанов войны» был вытеснен «призывом к Дхарме», на путь нравственной истины[1082].

Что если бы авраамические религии действительно отказались считать себя уникальными, прониклись уважением друг к другу, и в итоге — к неавраамическим религиям? Несомненно, многие христиане, иудеи и мусульмане восприняли бы это как оскорбление их веры. Однако такое положение вещей имело бы определенное оправдание. В основе каждой веры лежит убежденность в существовании нравственного порядка, и для развития авраамической концепции Бога это было бы еще одним свидетельством существования такого порядка. Упорные притязания иудеев, христиан или мусульман на особую законность могут отчасти лишить эти религии убедительности. Как говорил Ашока в другом контексте: «Если человек превозносит свою веру и принижает другую из преданности собственной и желания прославить ее, он наносит большой ущерб своей вере»[1083].

ПРИТЯЗАНИЯ ИУДЕЕВ, ХРИСТИАН ИЛИ МУСУЛЬМАН НА ОСОБУЮ ЗАКОННОСТЬ МОГУТ ОТЧАСТИ ЛИШИТЬ ЭТИ РЕЛИГИИ УБЕДИТЕЛЬНОСТИ

Не безумие ли это — попытки вообразить себе день, когда авраамические религии осудят не только свои притязания на уникальность, но и притязание на уникальность авраамических религий в целом? Вообразимы ли вообще столь радикальные перемены в характере Бога? Столь радикальные перемены уже происходили, и не раз. В новой метаморфозе не было бы ничего нового.

Есть проверенная теологическая формула для отмены уникальности религий. Наиболее известны ее ассоциации с индуистами, которые, по-видимому, таким образом объединяли регионы, поклоняющиеся разным индуистским божествам. Суть в том, что все боги, как бы они ни назывались, есть проявления единой «божественной природы». Как сказано в древнем ведическом тексте: «Их называют Индра, Митра, Варуна и Агни, а также небесная прекрасная Гаруда. Истинный един, хотя мудрецы зовут его по-разному…»[1084]

Эта идея также отражена, хоть и туманно, в авраамических писаниях. Как мы видели в главе 8, в Еврейской Библии Бога нередко называют «Элохим» — по-видимому, этот термин вошел в древнееврейский благодаря лингва франка, которыми пользовались далеко за пределами Израиля. Мы видели также, что некоторые исследователи считают: это слово с его международной окраской в некоторых случаях применяли в доказательство, что боги региона, в том числе Бог Израиля Яхве, — один и тот же Бог.

Если так, это помогло бы прояснить давно озадачивающее обстоятельство: две последние буквы слова «Элохим» придают ему вид существительного в множественном числе. В Библии оно иногда используется так, словно указывает на «богов» другого народа[1085]. Но применительно к Богу Израиля это существительное якобы во множественном числе ведет себя так, словно его число — единственное. Возможно, эта грамматическая аномалия, как и международное происхождение слова, было способом донести идею, что разные божества по соседству с Израилем, то есть разные элохим, — на самом деле различные проявления одной и той же божественной природы.

Оказывается, слово «Элохим» очень похоже на ранние имена Бога в христианской и исламской традициях: «Элаха» в арамейском языке, на котором говорил Иисус, «Аллах» — в арабском языке Мухаммада[1086]. Вероятно, это не столько совпадение, сколько, как предполагалось в главе 14, результат общих лингвистических предков: Элаха и Аллах могли унаследовать часть ДНК Элохим. В этом смысле проблески идеи божественной природы появляются в древних именах богов всех трех авраамических религий. Возможно, три религии вместе могли бы пользоваться этой идеей, чтобы гармонично сосуществовать с неавраамическими религиями, если они когда-либо продемонстрируют стойкую способность уживаться друг с другом. Но всему свое время.



1076.

См. www.evolutionofgod.net/blame. (На сайте книги автор пространно рассуждает о том, что с дарвиновской точки зрения чувство вины служит нам «валютой» в отношениях с ненулевой суммой, что мы «расплачиваемся» им за будущие одолжения людей, с которыми вступаем в эти отношения, но не применяем его к тем людям, которых считаем врагами, что и наносит нам вред в современном мире, где понятия «врагов» и «друзей» разительно отличаются от характерных для древности, применительно к которым у нас развивалось нравственное воображение и другие механизмы. — Прим. пер.)

1077.

Притч 25:21–22.

1078.

Weinberg (1979), видеозапись беседы Вайнберга и Джона Полкинхорна на counterbalance.org.

1079.

Silverman (1991), pp. 48–49, Hornung (1999), p. 102.

1080.

См. Hornung (1996), pp. 213–215, Teter (2002), p. 189, Silverman (1991), pp. 34, 48, Pinch (2002), pp. 159–160.

1081.

Griffiths (1980), p. 177.

1082.

Nikam and McKeon, eds. (1959), pp. 29, 31.

1083.

Ibid., p. 52.

1084.

Ригведа I, 169; см. Smart (1969), p. 67.

1085.

Исх 12:12.

1086.

Точная историческая связь между словами «элохим», «элаха» и «аллах» неясна, и я не намерен утверждать, что существует возможность проследить их происхождение: например, что арамейское «элаха» и арабское «аллах» произошли от древнееврейского «элохим». Как отмечалось в главе 8, скорее всего, слово «элохим» вошло в древнееврейский через арамейский, хотя и более раннюю версию арамейского по сравнению с той, на которой говорил Иисус (См. Rose, Роуз, 1992). Я говорю о том, что даже если родственные узы между этими словами неявны и второстепенны — например, скорее, как между двоюродными братьями, чем как между родителем и ребенком, — эти узы все-таки существуют, а фонетическое сходство всех трех слов — не случайность. См. в главе 14 мои доводы, согласно которым «аллах» происходит из христианского мира и сирийского языка, близкородственного арамейскому. Как отмечалось в этой главе, мой довод неортодоксален; чаще утверждается, что «аллах» происходит от арабского нарицательного существительного «илах», означающего «бог». Но даже если последнее верно, все равно между «аллах» и «элохим» есть родственные узы, ибо «илах» считается связанным с «элохим». В целом, когда языки близкородственные, как иврит, арабский и арамейский — все они семитские, — фонетическое сходство часто оказывается отражением общего происхождения.

<<< |1|…|3|4|5|6|7|8|9|10|11|…|13| >>>
Комментарии: 1