Scisne?

Послесловие. Кстати, что есть Бог? / Эволюция Бога: Бог глазами Библии, Корана и науки

Роберт Райт

Комментарии: 1
<<< |1|…|4|5|6|7|8|9|10|11|12|13| >>>

Послесловие. Кстати, что есть Бог?

• Высшая реальность науки • Атеист наносит ответный удар • Ответ верующего • Бог — это любовь?

В этой книге я пользовался словом «бог» в двух смыслах. Во-первых, есть боги как персонажи истории человечества — боги дождя, боги войны, боги-творцы, многоцелевые боги (такие, как авраамический), и так далее. Эти боги существуют в головах людей и, по-видимому, больше нигде.

Но периодически я высказывал предположение, что, возможно, существует и другой, настоящий бог. Этот вопрос встал в связи с явным существованием нравственного порядка, то есть неуклонного, хоть и беспорядочного тысячелетнего расширения нравственного воображения, и того факта, что поддержание порядка в обществе зависит от дальнейшего расширения нравственного воображения, от стремления к нравственной истине. Я утверждал, что существование нравственного порядка позволяет предположить, что в каком-то смысле у человечества есть «высшее предназначение». И, вероятно, источник этого высшего предназначения и нравственного порядка, — то, что можно назвать «богом» хоть в каком-то смысле этого слова.

Предыдущее предложение едва ли может считаться пылким изъявлением религиозной веры; оно, в сущности, агностическое. Несмотря на это, я не рекомендую произносить его, скажем, на собрании Лиги плюща, если не хотите, чтобы на вас уставились так, словно вы вдруг «заговорили языками». В современных интеллектуальных кругах высказанные всерьез догадки о существовании Бога уважения не прибавляют.

В СОВРЕМЕННЫХ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ КРУГАХ ВЫСКАЗАННЫЕ ВСЕРЬЕЗ ДОГАДКИ О СУЩЕСТВОВАНИИ БОГА УВАЖЕНИЯ НЕ ПРИБАВЛЯЮТ

И действительно, в первое десятилетие XXI века разговоры о боге стали гораздо более грубым нарушением интеллектуального этикета, чем в конце XX века. После терактов 11 сентября 2001 года антирелигиозные взгляды занимали центральное место в массе влиятельных культурных продуктов (в книгах Сэма Харриса, Кристофера Хитченса, Дэниела Деннета и Ричарда Докинза, фильме Билла Мара, монологах Джулии Суини). Всего за несколько лет более или менее официальная позиция интеллектуалов по отношению к верующим изменилась: место вежливого молчания заняло открытое пренебрежение, если не высмеивание.

Так есть ли надежда у верующего, который хочет, чтобы его уважали, — или, выражаясь более реалистично, не считали недостойным уважения? Возможно. В конце концов, достойные люди высмеивают традиционного, антропоморфного бога: некое сверхсущество с разумом, поразительно похожим на наш, только гораздо мощнее (согласно принятым представлениям, этот бог всеведущ, всемогущ и, в качестве бонуса, бесконечно благ!) А это не единственный вид бога, существование которого возможно.

Разумеется, нельзя исключить вероятность того, что где-то над вселенной и за ее пределами находится сверхъестественный вариант человека. Философы всерьез обсуждают, может ли наша вселенная быть некой моделью, и в одной из версий такого сценария наш творец — программист, принадлежащий к высокоразвитой внеземной — точнее, вневселенской — цивилизации. (А если ситуации, в которые попадает человек, — создание хакера-подростка, это объясняло бы многое!) Но у нас нет причин полагать и такое, и кроме того, в теологии есть прецеденты применения слова «бог» в неантропоморфном значении. Например, христианский теолог XX века Пауль Тиллих называл Бога «основой существования».

Как указывали критики Тиллиха, «основа существования» звучит туманно, пожалуй даже слишком, чтобы считаться богом. Пожалуй, она напоминает «высшую реальность», к которой обращаются некоторые мистики, считающие себя атеистами. Какой толк в этом абстрактном «боге» традиционным верующим, представляющим сверхчеловечного, антропоморфного бога — «личного» бога, к которому можно обращаться, можно благодарить, любить и каяться? Каким образом их вера может быть оправдана существованием настолько абстрактного бога, что само слово «бог» с трудом применимо к нему? (Может, «божество»?)

У каждого свои оправдания. Но одно убедительное основание для оправданий появится, если выяснится, что личный бог, как его принято воспринимать, — это разумное приближение более абстрактного бога, учитывающее ограничения человеческого понимания.

Предположим, например, что в нашем абстрактном понимании Бог — это «источник нравственного порядка». (Не мне вести разговор о столь же абстрактной «основе существования» Тиллиха, а тем более защищать ее. Я привел ее только как пример теологической абстракции.) Могут ли размышления об этом источнике и отношение к нему как к личному богу быть приемлемым для человека способом постичь этот источник, даже если у существ, менее ограниченных в своем понимании, есть более приемлемые способы?

Понимаю, звучит сомнительно. Как натужный, даже отчаянный, интеллектуальный маневр, последняя попытка спасти донаучные представления о Боге от натиска современной науки. Но как ни странно, спор о том, что это исходит не от современной науки; физикам нередко свойственно то, что в некотором роде аналогично вере в личного бога.

Высшая реальность науки

Суть идеи современной физики заключается в том, что даже если определять «высшую реальность» как высшую научную реальность — самые фундаментальные истины физики, — то чем-то легко постижимым она не является.

Представим себе электрон, маленькую частицу, которая вращается вокруг другой маленькой частицы. Нет, не так! Да, физики считают, что в некоторых случаях полезно представлять электроны в виде частиц, а в других — в виде волн. Представления о них, как о чем-то одном, неполны, а представлять электроны в виде и волн, и частиц сразу… немыслимо (попробуйте сами!) И электроны — это лишь верхушка айсберга. В целом квантовый мир, мир субатомной реальности, ведет себя бессмысленным для нашего разума образом. Различные аспекты квантовой физики демонстрируют свойство, которое физик Хайнс Пагельс назвал «квантовой странностью»[1087].

Значит, плохая новость для религиозных людей заключается в том, что им, пожалуй, следовало бы оставить надежду выяснить, что есть Бог. (Если мы не можем составить точное представление даже об электроне, каковы же наши шансы постичь Бога?) Хорошая новость — что безнадежные попытки в точности выяснить, что есть что, еще не означают, что предмета попыток не существует. По-видимому, в мире есть вещи, которые непостижимы — и все-таки они есть.

По крайней мере, насчет электронов некоторые физики не сомневаются. То, что на самом деле электрон никто не видел и что при попытках представить его себе ум заходит за разум, побудило некоторых физиков и философов от науки задуматься о том, будет ли точным само высказывание о существовании электронов. Можно сказать, что в случае с электронами, как и в случае с Богом, есть верующие и есть скептики[1088].

Верующие полагают, что там что-то есть — некая вещь в каком-то смысле слова «вещь», которая соответствует слову «электрон», и хотя самое большее, на то мы способны, — несовершенным, даже вводящим в заблуждение образом представить себе эту «вещь», такие представления имеют гораздо больше смысла, чем их полное отсутствие. Эти люди верят в электроны и в то же время признаются в своей неспособности действительно «понять», что такое электрон. Можно сказать, что они верят в электроны, несмотря на отсутствие доказательств существования электронов.

Многие из этих физиков, признающих, что несовершенные представления о субатомной действительности являются приемлемой формой знания, не одобрят попытку произвести подобный маневр в теологическом контексте. Если вы скажете, что верите в Бога и признаетесь, что при этом у вас нет четкого представления о том, что такое Бог — и вдобавок вы даже не можете доказать существование Бога как такового, — вам скажут, что ваша вера безосновательна.

Но чем отличается логика их веры в электроны от логики веры в Бога? Физики рассматривают закономерности физического мира, например поведение электричества, предположительно указывают источник этих закономерностей и называют его «электроном». Верующий в Бога замечает закономерности в нравственном мире (или, по крайней мере, нравственные закономерности в физическом мире), предположительно указывает источник этих закономерностей и называет его «Богом». «Бог» — то неизвестное, что является источником нравственного порядка, причиной, по которой жизнь на земле имеет нравственный аспект, а время — нравственное направление; «Бог» несет ответственность за то, что жизнь наделена сознанием, способна на хорошие и плохие ощущения, следовательно, значима в нравственном отношении; Бог несет ответственность за эволюционную систему, направившую наделенную развитым сознанием жизнь по пути к добру или, по крайней мере, к испытаниям, дающим возможность и стимул познать добро; в этом процессе «Бог» обеспечивает каждому из нас нравственный стержень, вокруг которого организуется наша жизнь, если мы примем такое решение. Будучи людьми, мы всегда будем понимать источник этого нравственного порядка слишком примитивным, вводящим в заблуждение образом, но вместе с тем то же самое можно сказать о понимании электронов. Итак, мы поступаем в отношении источника нравственного порядка так же, как физики поступают в отношении субатомного источника физического порядка, такого, как электрон, — пытаемся как можно лучше представить его себе и терпим фиаско. По крайней мере, это один из современных, научно обоснованных доводов, которым может воспользоваться верующий в Бога.

Атеист наносит ответный удар

Есть убедительные возражения, которые ученый-атеист, верующий в электроны, может призвать на помощь, так как в аналогии между Богом и электроном существуют пробелы. Например, ученый может заявить: «Но такая вещь, как электрон, необходима для объяснения закономерностей, которые мы видим в физическом мире. В отличие от него, наличие Бога не является необходимым условием для объяснения нравственного порядка вселенной».

Верно замечено. Повествование этой книги о нравственном направлении истории, — материалистическое повествование. Мы объяснили расширение нравственного воображения как результат расширяющейся социальной организации, которая сама по себе является результатом эволюции техники и технологии, которые, в свою очередь, естественным образом вырастают из человеческого мозга, а тот возникает из первичного бульона в ходе биологической эволюции. Чтобы объяснить эту систему, незачем вводить в нее мистическую силу, значит, нет нужды искать ее.

В сущности, когда религиозный верующий говорит об «источнике» нравственного порядка, ученый может ответить, что источник нравственного порядка — это… тот самый электрон или, строго говоря, другие субатомные частицы, более фундаментальные, чем электрон. Ведь первичный бульон в итоге состоял из субатомных частиц; если расширение нравственного воображения можно объяснить материалистически, тогда самое глубокое объяснение — это самое глубокое объяснение для материального мира в целом, обширная единая теория, предмет исканий физиков. Так к чему заводить разговоры о Боге?

У верующего уже готов ответ, который уводит нас обратно к главе 18. В ней мы рассмотрели то, с чем согласны современные биологи и христианский богослов XIX века Уильям Пейли: существование животных — по сравнению, допустим, с существованием камней, — требует особого объяснения. И причина не в том, что сотворение животного нельзя объяснить материалистически; на самом деле, ученые все лучше понимают, как сложноинтегрированная функциональная система животного (органы пищеварения, восприятия и т. д.) развивается из оплодотворенной яйцеклетки в ходе объяснимых физических процессов. Скорее, суть в том, что этот подчеркнуто материальный процесс — возникновение интегрированной функциональности посредством биологического созревания — выглядит физической системой того рода, которая не просто «взяла и появилась», она должна быть результатом творческого процесса, наделяющего вещи функциональностью, с участием либо конструктора (такого, как бог, на чем настаивал преподобный Пейли), либо «конструктора» (например, естественного отбора, как позднее утверждал Дарвин).

Оказывается, это был последний — процесс «конструирования», а не бог-создатель. Но каким бы ударом ни был этот факт для религиозных убеждений преподобного Пейли, в этой истории есть мораль, которую наверняка захотят подчеркнуть современные верующие: биологи соглашаются с тем, что строго физическая система или процесс — действия которых можно полностью объяснить материалистически, — могут иметь такие удивительные характеристики, что справедливо будет предположить, что их источник — некая особая созидательная сила, и задаться вопросом о природе этой силы. Дарвин выяснял, какая творческая сила стоит за появлением растений и животных, и дал ответ «эволюция». Несомненно, верующий вправе задать тот же вопрос об эволюции: откуда взялся удивительный алгоритм естественного отбора?

СЕГОДНЯ ВЕРУЮЩИЙ ВПРАВЕ ЗАДАТЬСЯ ВОПРОСОМ: ОТКУДА ВЗЯЛСЯ УДИВИТЕЛЬНЫЙ АЛГОРИТМ ЕСТЕСТВЕННОГО ОТБОРА?

Кстати, такой верующий высказался бы отнюдь не в пользу «разумного замысла», идеи, согласно которой естественный отбор непригоден для объяснения эволюции человека. Наоборот, здесь речь идет о том, что естественный отбор — настолько мощный механизм, что его истоки требуют особого объяснения, что эволюция путем естественного отбора имеет настолько же поразительные закономерности и свойства, как развитие животного и его приближение к функциональной целостности.

Мы подробно рассматривали некоторые из этих закономерностей в главе 18: естественный отбор продолжался, создавая все более и более разумные формы жизни, пока наконец не создал настолько разумную, что она породила второй творческий процесс — культурную эволюцию, и по мере того, как эта культурная (особенно техническая) эволюция продолжалась, человеческий вид демонстрировал все более обширные виды социальной организации, пока наконец их масштабы не приблизились к глобальным. В этом процессе возник нравственный порядок, связующее звено между развитием социальной организации и прогрессом, направленным на достижение нравственной истины. С точки зрения верующего, этот нравственный порядок — одна из причин считать, что сама система эволюции путем естественного отбора требует особого творческого объяснения.

Возможно, это — ошибочное мнение, но подкрепляющий его довод понятен и правомочен, и по структуре параллелен доводу, который в додарвиновские времена служил мотивацией в поисках теории естественного отбора. А если верующий, придя к выводу, что нравственный порядок подразумевает существование некоего еще неизвестного источника творчества, запустившего естественный отбор, и решает назвать этот источник «Богом» — что ж, это дело верующего. Ведь и физики выбрали слово «электрон».

Конечно, можно спросить, почему верующий вправе допускать, что творческий источник имеет столь экзотическое название, как «бог», если источник создания органической жизни оказался простым механическим процессом, известным как естественный отбор. На это верующий мог бы ответить, что физическая система, демонстрирующая нравственный порядок, требует более экзотического объяснения, чем физическая система, демонстрирующая лишь более прозаическую форму порядка.

Даже если ученый-атеист найдет этот довод убедительным, работа верующего на этом не закончится. Ибо существует внушительный довод, который ученый мог бы выдвинуть против самой идеи предполагаемого существования Бога и предполагаемого существования электрона. Это очень прагматичный довод. А именно: допустим, мы верим в существование электрона, хотя до сих пор все наши попытки постичь его оставались в лучшем случае несовершенными. И все-таки есть смысл, в котором наши несовершенные представления об электроне действуют. Мы манипулируем физической реальностью, исходя из предположения, что электроны существуют, несовершенно воспринимаемые нами, и — voila — получаем персональный компьютер. Какими бы примитивными ни были наши представления об источнике материального порядка, эти представления привели к материальному прогрессу.

Ответ верующего

На это верующий может ответить: ну а примитивные представления об источнике нравственного порядка во вселенной в целом привели к нравственному прогрессу. Наша концепция Бога «развилась» — то есть нравственный охват богов, в которых мы верим, вырос, в итоге выросло наше нравственное воображение, когда мы прошли путь от сообществ охотников-собирателей почти до единой глобальной цивилизации, и если мы преодолеем этот последний порог, то приблизимся в итоге к нравственной истине. Следовательно, перестать думать о Боге сейчас — все равно что сойти с пути, который был по-своему удачным — не с пути научного поиска, ведущего к научному прогрессу, а с пути нравственного поиска, который привел к прогрессу нравственному[1089].

Ученый-атеист скорее всего не примет этот довод, и его возражения можно приблизительно облечь в следующую форму: даже если идея Бога действительно помогла нам достичь нынешнего состояния нравственной эволюции, неужели нельзя отказаться от этой идеи, этой иллюзии, и в дальнейшем обходиться без нее? Разве нельзя стремиться к нравственной истине ради самой нравственной истины? Действительно ли нам нужен Бог, чтобы поддерживать нравственный прогресс так, как физикам нужен электрон, чтобы поддерживать научный прогресс?

Смотря о ком идет речь. Есть люди, способные вести образцовую жизнь и без представлений о Боге. Другим же Бог необходим — и не обязательно потому, что добродетельную жизнь они ведут лишь из страха перед адом и желания попасть на небеса: зачастую они охотнее всего ведут добродетельную жизнь, когда считают, что нравственная истина имеет некое живое олицетворение. Этим людям необходимо ощущать: если они совершают плохие поступки, то кого-то разочаровывают, а когда ведут себя хорошо, то кого-то радуют, а этого «кого-то» очень важно радовать и недопустимо разочаровывать.

Едва ли следует удивляться этой потребности. Ведь нравственный аппарат человека развивался в контексте человеческого общества как инструмент для ориентации на социальном ландшафте; наши нравственные чувства естественным образом приводятся в действие с уважением к другим живым существам; естественным отбором мы «спроектированы» быть хорошими ввиду обязательств перед окружающими, из-за боязни заслужить их недовольство и желания видеть, как они нас ценят. Многим людям полезно переносить эти человеческие отношения на сверхчеловеческий уровень. Эти люди становятся лучше и чувствуют себя более счастливыми, когда думают о Боге, который видит их ежедневные старания и предлагает утешение, поддержку или упреки; этим людям удобнее придерживаться нравственной оси вселенной, благодаря Бога, прося его помочь им оставаться праведниками, раскаиваясь перед Богом в своих прегрешениях. Приятно, что некоторые способны быть образцом добродетели и без помощи такого рода, однако это редкость; естественное для человека состояние — приспособленность его нравственной жизни к существованию других существ, и чем более вездесущи эти существа, тем прочнее фундамент.

Другими словами, ввиду ограниченности человеческой натуры верующие в Бога взаимодействуют с нравственным порядком как можно продуктивнее, придерживаясь определенных представлений об источнике этого порядка, какими бы несовершенными ни были эти представления. Разве не так поступают физики, которые взаимодействуют с материальным порядком как можно продуктивнее, придерживаясь определенных представлений о его субатомных источниках, какими бы несовершенными ни были эти представления?

В сущности, обе формы взаимодействия можно даже назвать своего рода коммуникацией. Ученый манипулирует реальностью, пользуясь способами, которые косвенно заявляют: «Я считаю, что субатомный мир имеет определенную структуру», а реальность отвечает, обеспечивая положительную или отрицательную обратную связь. Научный процесс — эволюция научных идей, — это долгий диалог с природой. Как мы уже видели, эволюцию Бога и сопутствующую эволюцию нашего нравственного воображения тоже можно описать как долгий диалог с природой; наш вид в ходе своей истории получал обратную связь, представлявшую собой нравственное образование, связь, которая направляла человеческий вид к нравственной истине. Полная направленность этой эволюции наводит верующих на мысль, что источник обратной связи — нечто большее, чем природа как таковая.

Если среднестатистический ученый-атеист дочитает до этого места, вероятно, он по-прежнему будет противиться сравнению физика и теиста, утверждая, что есть разница между несовершенными представлениями об электроне, который на самом деле существует, и несовершенными представлениями о Боге, которого не существует.

Но это чересчур упрощенный подход. Как уже отмечалось, некоторые физики считают, что на самом деле электронов не существует. Да, говорят они, должен быть какой-то источник закономерностей, которые мы приписываем электронам, да, имеет смысл считать этим источником электроны, поскольку эта мысль продуктивна, но в сущности, источник этих закономерностей настолько не похож на электрон, что нельзя на этом основании заявлять о существовании электронов. (Согласно теории струн, закономерности, которые мы приписываем частицам, — на самом деле «вибрации» струноподобных объектов. И даже если теория струн окажется эмпирически полезной, чего пока не выявлено, почему мы должны сомневаться в том, что когда-нибудь узнаем, что образ вибрирующей струны так же вводил в заблуждение, как образ частицы, согласно утверждению сторонников теории струн?) С этой точки зрения, представления об электронах не просто несовершенны: это иллюзия, хоть и полезная.

Вероятно, наиболее состоятельный взгляд — на электроны и Бога — тот, который помещает их где-то между иллюзией и несовершенными представлениями. Да, есть источник закономерностей, которые мы приписываем электронам, а электрон в том виде, в каком мы его себе представляем, — достаточно полезный заменитель этого источника, поэтому не следует принижать его, называя «иллюзией». Тем не менее наш образ электрона очень отличается от того, каким мы воспринимали бы этот источник, если бы когнитивный аппарат человека был способен полностью постичь его. Так и с Богом: да, существует источник нравственного порядка, у многих людей есть представления о Боге, служащие полезным заменителем этого источника; однако эти представления очень отличаются от того, каким мы увидели бы этот источник нравственного порядка, если бы человеческое восприятие было способно охватить его.

И мы возвращаемся в исходную точку. Некоторые люди сомневаются в том, что нравственный порядок действительно существует. Подобно Стивену Вайнбергу (глава 20), они могут сказать, что «где-то рядом» нет никакого нравственного порядка, независимого от нравственного закона, установленного нами. Однако важно понять, что именно с этого начинаются многочисленные споры: так есть в мире высший нравственный порядок или нет? Если есть, тогда люди, принимающие электроны всерьез, испытывают затруднения, отрицая законность попыток понять источник этого порядка, особенно если обратить внимание на то, что источник нравственного порядка не обязательно противоречит научному мировоззрению: ему незачем быть каким-нибудь необоснованно вмешивающимся в события антропоморфным Богом или некой мистической «силой», попирающей законы вселенной; возможно, законы вселенной, даже когда они действуют с обычной регулярностью, подчиняются высшей цели, потому что и были задуманы с учетом этой цели. (Или, возможно, «задуманы с учетом», ведь «творцом» вполне мог быть какой-нибудь метаестественный отбор. Насколько нам известно, вселенные развиваются благодаря определенному космическому естественному отбору, а вселенные, порождающие жизнь, которые развиваются, стремясь к вере в нравственную истину и строже следуя ей, воспроизводятся лучше, чем вселенные, которым недостает этого нравственного порядка и телеологического сдвига.[1090]) Что бы мы ни считали источником нравственного порядка — антропоморфного Бога, породившего естественный отбор, или механистический процесс отбора, породивший естественный отбор, или нечто среднее между ними, — суть в том, что если верить в существование нравственного порядка, тогда попытка верующего понять этот источник и установить связь с его источником выглядит обоснованной даже по меркам науки, независимо от того, насколько примитивны представления об этом источнике и косвенны средства установления связи с ним.

Во всяком случае, возможно, ощущение, что поддерживаешь контакт с личным богом, не такой уж косвенный способ установления связи с источником нравственного порядка. Пару страниц назад я утверждал, что люди, ощущая присутствие человекоподобного бога, обращаются к компонентам нравственной инфраструктуры, встроенной в них естественным отбором — к чувству долга перед другими людьми, раскаянию, когда им случается кого-то подвести, благодарности за подарки, и т. п. Все это в свою очередь опирается на базовые компоненты развившейся нравственной инфраструктуры, в том числе на само ощущение правильного и неправильного. Все эти элементы человеческой натуры, все эти ингредиенты ощущения контакта с личным и порой нетерпимым Богом, — продукт логики ненулевой суммы, осуществленной посредством эволюции; это способ естественного отбора направить нас к полезным отношениям; они олицетворяют «признание» естественного отбора, что сотрудничество с людьми (по крайней мере, с некоторыми) может служить нашим интересам. Напомним, что эта динамика ненулевой суммы занимает центральное место в «Логосе», основополагающей логике жизни, которую Филон Александрийский считал прямым продолжением Бога. Поэтому можно сказать, что эволюция человеческого нравственного аппарата в процессе естественного отбора представляла собой Логос в действии на конкретном этапе органического объединения; именно он позволил нашим давним предкам действовать сообща небольшими группами и подготовил условия для совместной работы в более крупных группах, в конечном счете — трансконтинентальных.

Если принять этот довод, если признать данную теологию Логоса, тогда ощущение присутствия личного бога приобретает парадоксальную обоснованность. С одной стороны, мы обращаемся к воображению; высшее существо, которое мы ощущаем «где-то рядом», в действительности является чем-то внутри нас. С другой стороны, это нечто, находящееся внутри нас, — проявление сил «где-то рядом», воплощение логики ненулевой суммы, которая опережает и превосходит отдельные личности, род логики, которую можно назвать божественной (по крайней мере, в этой теологии Логоса). В этом смысле ощущение контакта с трансцендентной божественностью является прочным.

Конечно, есть множество верующих — в сущности, большинство, — которые вообще не стали бы участвовать в этом споре. Они не хотят просто слышать, что некие представления о боге могут быть оправданными или что личный бог оправдан как частичное приближение к истине. Да, они хотели бы услышать, что их конкретные представления о Боге попадают прямо в точку. Что ж, если так, тогда эта книга не для них. (Может, подойдет Библия или Коран?) Самое большее, что мы можем сделать в интеллектуальных рамках данной книги, — предположить существование Бога в предельно отвлеченном смысле и защитить прагматичную веру в личного бога — как верную в том смысле, в котором верны и другие основополагающие убеждения, в том числе некоторые научные.

Бог — это любовь?

Есть люди, которые поступают двояко: придерживаются довольно абстрактных представлений о Боге и вместе с тем пользуются некоторыми психологическими привилегиями веры в более личного бога. Ключ к их успеху — выбор абстракции. Вероятно, наиболее распространенная из удачных абстракций — любовь: Бог есть любовь.

Верно ли это? Бог — это любовь? Как и все характеристики Бога, эта предполагает большую проницательность, чем та, которой я наделен. Однако она, несомненно, имеет отношение к идее, согласно которой любовь связана с тем Богом, чье существование допускается здесь, а также исходит от него.

Эта связь вытекает из связи любви с нравственным порядком, источником которого является Бог. Этот нравственный порядок проявляется посредством постоянно расширяющихся сфер действия фактора ненулевой суммы, который направляет людей к нравственной истине, гарантируемой обоюдным уважением. Как мы видели в главе 19, зачастую путь для этой истины прокладывает нравственное воображение, делая это путем расширения симпатии определенного рода, субъективного отождествления с ситуацией, в которой оказался другой человек. По мере усиления симпатия приближается к любви. Можно сказать, что любовь — это апофеоз нравственного воображения; она может способствовать наиболее интимному отождествлению с другими людьми и наиболее полной оценке нравственной ценности окружающих.

Иногда любовь в процессе движения к этой нравственной истине благоприятствует более приземленным истинам. Предположим, вы родитель и вы: (а) видите, как чужой ребенок лет трех плохо себя ведет, а потом (б) видите, как то же самое делает ваш ребенок, ровесник первого. Ваши предсказуемые реакции, соответственно: (а) «Какой невоспитанный ребенок!» и (б) «Вот что бывает, если пропустить дневной сон». Зачастую вторая реакция оказывается верной, в то время как первая — «невоспитанность» — не годится даже как объяснение. Так что в этом случае любовь ведет к истине. Как и в том случае, когда родитель, видя, что его ребенок работает на публику, предполагает, что причина этого позерства — неуверенность. Зачастую это объяснение оказывается верным — в отличие, скажем, от мысли «ребенок наших соседей такой ломака» — и к тому же придает человеческой натуре проницательность. Да, любовь способна исказить наше восприятие, что происходит сплошь и рядом. Как пример крайности поищите в Гугле Texas Cheerleader Мот (речь идет о матери девушки из школьной команды чирлидеров, заказавшей убийство матери ее конкурентки. — Прим. пер.) Тем не менее в лучшем проявлении любовь приносит более близкое к истине понимание окружающих, понимание с сопереживанием, приближающееся к нравственной истине уважения и даже почтения друг к другу.

Более того, это чуткое понимание, фундамент нравственного воображения, могло никогда не начать действовать, если бы на планете не возникла любовь. Задолго до начала истории и появления людей животные испытывали нечто вроде любви к себе подобным. Можно почти с уверенностью поручиться, что животные впервые ощутили любовь, когда смогли в каком-то смысле отождествить себя с субъективным внутренним миром другого животного. Или, выражаясь языком физиологии, любовь способствовала организации первых «зеркальных нейронов», вероятной биологической основы нравственного воображения, и таким образом стала неотъемлемым элементом инфраструктуры нравственного порядка.

Существует и более глубокая связь между любовью и нравственным порядком. Расширение нравственной сферы при содействии нравственного порядка, как мы уже видели, — проявление фактора ненулевой суммы, того факта, что культурная (и в особенности техническая) эволюция побуждает все больше и больше людей вести игры с ненулевой суммой на увеличивающихся расстояниях. Оказывается, изобретение естественным отбором любви само по себе было проявлением фактора ненулевой суммы. Любовь появилась потому, что с точки зрения распространения генов — той самой, с которой действует естественный отбор — близкие родственники участвуют в игре с ненулевой суммой, у них столько общих генов, что им присущ общий дарвиновский «интерес» к передаче генов друг друга последующим поколениям.

Разумеется, организмы не подозревают об этом «интересе». Даже для нашего, разумного, вида дарвиновская логика не является осознанной, мы не рассуждаем мысленно: «Если я люблю свою дочь, значит, буду в большей степени склонен заботиться о ее жизни и здоровье до репродуктивного возраста, чтобы благодаря моей любви мои гены, которые содержатся и в ее организме, участвовали в игре с ненулевой суммой». В сущности, дарвиновский смысл любви в целом должен заменять такую логику; любовь заставляет нас вести себя так, как будто мы понимаем эту логику; появление любви у неких животных много миллионов лет назад было способом добиться, чтобы недалекие организмы стремились к результату, выигрышному для обеих сторон (выигрышному с точки зрения генов), несмотря на свою неспособность сделать это с помощью осознанной стратегии. В этот момент и были заронены семена симпатии — следствие любви и ключевой ингредиент нравственного воображения.

Затем, порожденная этим биологическим фактором ненулевой суммы, симпатия могла быть использована следующей волной ненулевой суммы, волной, обусловленной культурной, и в особенности, технической эволюцией. По мере того как взаимозависимость, а значит, и социальная структура, разрастались за пределы семьи, а затем — за пределы поселения охотников-собирателей, вождества, государства, распространение симпатии прокладывало путь. Этой симпатии было необязательно содержать то, что способствовало ей поначалу, то есть любовь; незачем любить того, с кем ведешь торговлю, незачем даже считать этого человека равным. Однако нравственного воображения и соображений симпатии должно хватать, чтобы не помещать этих людей в когнитивную категорию врагов; требовалось в каком-то смысле считать их своими, одними из нас.

И как мы видели на примере любви, способствующей истине в семье, это распространение симпатии за пределы семьи также обусловливало прогресс истины. Поскольку на самом деле другие люди действительно одни из нас. К худу или к добру, ими движут такие же чувства, надежды и заблуждения, что и нами. Когда мы причисляем людей к категории врагов, то делаем это, помимо всех прочих причин, из-за преднамеренной слепоты, нежелания замечать общность с ними.

Это поразительно: изобретение любви естественным отбором — для каких-то неизвестных животных, много миллионов лет назад, — стало предварительным условием для нравственного воображения, расширение которого здесь и сейчас помогает направлять мир по верному пути; предварительным условием для нашего понимания истины, от которой зависит спасение планеты — объективной истины восприятия с точки зрения другого человека и нравственной истины, позволяющей придавать значение благополучию другого человека.

Хотя постичь Бога мы способны не более, чем постичь электрон, верующие могут приписывать Богу свойства так, как физики приписывают свойства электрону. Одно из наиболее возможных свойств — любовь. Возможно, в этом свете доводы в пользу Бога подкреплены органической связью любви с истиной, а также тем, что временами эти два свойства почти сливаются воедино. Можно сказать, что истина и любовь — два первичных проявления божественности, к которым мы можем быть причастны, и благодаря причастности к ним мы становимся более истинными проявлениями божественного. А можно и не сказать. Суть в том, что для таких высказываний вовсе незачем быть сумасшедшим.



1087.

Некоторые ученые и философы утверждают, что можно избавить квантовую механику от видимых противоречий, но их попытки сделать это зачастую подразумевают сценарии, по запутанности превосходящие противоречия. Например: частица вряд ли существует более чем в одном месте, скорее, она вообще не существует нигде — можно было бы сказать, ни в одном конкретном месте, — если за ней не наблюдают и не производят замеры. Да? А как же быть с знаменитой интерпретацией «множественных миров», согласно которой есть вариант книги, которую вы сейчас читаете, и многочисленные варианты, которых вы не читаете. И так далее: каждая попытка избежать непостижимых аспектов квантовой механики дает непостижимые предположения или предположения, в которые едва можно поверить. Классическое популярное введение в квантовые парадоксы см. в труде Хайнса Пагельса «Космический код» (Heinz Pagels, The Cosmic Code, 1982). Хотя я не уверен, что именно он ввел в обращение термин «квантовая странность», по-видимому, именно он первым использовал его в рассуждениях.

1088.

Сравнение веры в Бога и веры в электроны приведено с несколько иной целью в очерке Дж. Дж. С. Смарта «Существование Бога» (J. J. C. Smart, The Existence of God). См. Timothy A. Robinson, ed., God (2003), Hackett Publishing.

1089.

Этот «прагматичный» довод в пользу законности концепции Бога во многом напоминает по духу доводы Уильяма Джеймса, особенно в очерке «Воля к вере» (William James, The Will to Believe).

1090.

Схожие сценарии см. в Gardner (2003) и процитированные в нем труды Ли Смолина.

<<< |1|…|4|5|6|7|8|9|10|11|12|13| >>>
Комментарии: 1