Scisne?

Приложение. Как человеческая природа породила религию? / Эволюция Бога: Бог глазами Библии, Корана и науки

Роберт Райт

Комментарии: 1
<<< |1|…|5|6|7|8|9|10|11|12|13| >>>

Приложение. Как человеческая природа породила религию

• Истина и последствия • Бог кусает человека • Повелитель обезьян • Духи с ногами • Отношения со сверхъестественным • Назад во времени • Мысль и чувство • Разнообразие религиозного опыта • Примечания по переводам • Благодарности

Когда какое-либо явление возникает в любом известном обществе так, как религия, вопрос о «генетической предрасположенности» встает сам собой. Неужели религия обеспечивала нашим давним предкам столько преимуществ, что благоприятствующие ей гены распространялись в процессе естественного отбора? Есть ученые, которые утвердительно отвечают на этот вопрос — в сущности, их достаточно для появления заголовков, подобных следующему, из одной канадской газеты: «Поиски „гена Бога“ продолжаются»[1091].

Можно ожидать и новых появлений подобных заголовков, так как поиск вряд ли придет к успешному завершению. И не только потому, что столь сложную структуру, как религия, едва ли способен поддерживать единственный ген. Не лучше выглядит и положение усложненного варианта идеи «ген Бога»: что в результате естественного отбора целый комплекс генов сохранился только потому, что они предрасполагали людей к религии.

Как ни странно, этот вердикт — что религия не содержится «в генах» хоть в сколько-нибудь непосредственном смысле, — возникает из эволюционной психологии, в сфере, известной акцентированием влияния генов на мышление и эмоции. Хотя некоторые эволюционные психологи считают религию прямым продуктом естественного отбора[1092], многие, а может и большинство, иного мнения.

Это не значит, что религия вообще не является «естественной» и ни в каком смысле не заложена «в генах». Все, что делают люди, в том или ином отношении заложено в них генетически. (Попробуйте сделать хоть что-нибудь, не пользуясь никакими генами.) Более того, можно установить связь религии с конкретными компонентами человеческой натуры, явно содержащимися в генах. Просто эти компоненты человеческой натуры, по-видимому, эволюционировали по другой причине, а не для сохранения религии[1093].

Американский психолог Уильямс Джеймс в классическом труде 1902 года «Многообразие религиозного опыта» выражал ту же мысль, не обращаясь к эволюции: «Есть религиозный страх, религиозная любовь, религиозный трепет, религиозная радость и так далее. Но религиозная любовь — единственное у человека естественное чувство любви, направленное на религиозный объект; религиозный страх — самый обычный страх общения, так сказать, обычная дрожь в груди человека с тех пор, как мысль о божественном возмездии возбудила ее; религиозный трепет — тот же самый органический трепет, который мы чувствуем в лесу в сумерках или в горном ущелье, только на этот раз он охватывает нас при мысли о наших сверхъестественных отношениях»[1094].

Если попытаться выразить мысль Джеймса языком эволюционной биологии, понадобится призвать на помощь понятие адаптации. Адаптация — это особенность, обусловливающие которую гены распространяются в генофонде в силу того, что придают эту особенность. Например, любовь выглядит адаптацией. Любовь к потомству, побуждающая взращивать его, помогает передавать гены следующим поколениям, в итоге гены родительской любви распространяются в силу того, что способствуют любви. Подобные доводы можно найти и в пользу трепета, радости и страха, других чувств, которые Джеймс называет адаптацией. (Боязнь большого агрессивного зверя или большого агрессивного человека помогает сберечь жизнь, в итоге сохраняет гены, вызывающие эту боязнь.) Но это не означает, что и религия — адаптация, хотя она может охватывать любовь, трепет, радость и страх, следовательно, относиться к генам, вызывающим их.

Вернемся к менее технической терминологии: можно сказать, что естественный отбор «сконструировал» нас такими, чтобы мы чувствовали любовь, трепет, радость и страх. (Если ясно, что «сконструировал» — это метафора; естественный отбор — не конструктор-человек, который осознанно представляет себе конечный продукт, а затем создает его. Это, скорее, слепой и тупой процесс проб и ошибок.) Но сказать, что эти эмоции — продукт «замысла», не значит сказать, что они, приведенные в действие религией, работают так, как и было задумано.

Подобно этому, люди «задуманы» естественным отбором умеющими бегать, а также ощущать дух состязания, но это не значит, что по «замыслу» они предназначены для участия в состязаниях по легкой атлетике. Религия, как и атлетика, не выглядит «адаптацией». И то, и другое палеонтолог Стивен Джей Гулд назвал по аналогии с архитектурной деталью «перемычкой» — феноменом, подкрепленным генами, которые стали частью вида, выполняя работу, отличную от подкрепления этого феномена. Перемычка — случайный побочный продукт процесса «конструирования» организмов, в то время как адаптация — его прямой продукт. Религия выглядит, скорее, перемычкой.

Однако можно возразить, что и религия имеет признаки замысла. Это сложная, интегрированная система, выполняющая конкретные функции. Например, религии почти всегда имеют дело с ключевыми «обрядами инициации» — бракосочетанием, похоронами и т. п., — ритуализация которых, вероятно, полезна обществу. Как объяснить связность и функциональность религии, не обращаясь к создателю — или, по крайней мере, к «создателю»?

Никак. Но биологическая эволюция — не единственный великий «создатель» или «конструктор» на этой планете. Есть также культурная эволюция: избирательная передача «мемов» — убеждений, привычек, ритуалов, песен, технологий, теорий и т. д. — от человека к человеку. И единственный критерий, формирующий культурную эволюцию, — полезность для общества; мемы, которые способствуют бесперебойному функционированию на уровне группы, зачастую имеют преимущество перед мемами, которые ему не способствуют. Культурная эволюция — то, что дало нам современные корпорации, современное правительство и современную религию.

Собственно, она дала нам и несовременную религию. Обращаясь к «примитивной» религии, мы видим ту религию, которая развивалась в культурном отношении на протяжении долгого времени. Несмотря на то что рассмотренные религии охотников-собирателей дают общее представление о том, какой была типичная религия примерно 12 тысяч лет назад, до изобретения земледелия, ни одна из них не напоминает религию в буквальном смысле слова примитивной стадии, относящейся к тому времени (каким бы оно ни было), когда религиозные убеждения и практики только зарождались. Скорее, те религии, которые называются «примитивными», — совокупности убеждений и обрядов, культурно развившихся в течение десятков и даже сотен тысячелетий. Поколение за поколением человеческий разум приобретал одни убеждения, отвергал другие, по ходу дела придавая религии форму и меняя ее.

Итак, чтобы объяснить существование «примитивной» религии — или, если уж на то пошло, религии любого другого вида, — прежде мы должны понять, к убеждениям и обрядам какого рода склонен человеческий разум. Информацию какого рода он естественным образом отфильтровывает, а какая оседает в нем? До того как религия появилась и начала развиваться под действием культурной эволюции, каким образом генетическая эволюция сформировала окружение, в котором она развивалась, — то есть человеческий мозг?

Или поставим вопрос иначе: убеждения какого рода содержал человеческий разум, «задуманный» естественным отбором? Прежде всего, не истинные.

По крайней мере, не истинные сами по себе. В той степени, в которой точные представления о мире и его понимание помогали предкам человечества передавать гены следующим поколениям, естественный отбор, разумеется, способствует точности мышления. И обычно точность мышления действительно полезна для выживания и передачи генов. Вот почему мы превосходно оснащены для глубокого восприятия, для того, чтобы слышать человеческие голоса сквозь фоновый шум, и т. п. Тем не менее в ситуациях, когда точное восприятие и суждение препятствуют выживанию и воспроизведению, можно ожидать, что естественный отбор восстает против точности.

Истина и последствия

В 1974 году в Сан-Франциско наследницу газетного магната Патти Херст похитила радикальная группировка «Симбионистская армия освобождения», в числе целей которой была «смерть насекомым-фашистам, которые живут за счет других людей». После того как Патти некоторое время продержали в шкафу, она стала отождествлять себя с новой группой равной. Вскоре она уже с энтузиазмом помогала похитителям добывать средства, потрясая ручным пулеметом при ограблении банка. Когда ее оставили одну, давая возможность совершить побег, Патти ею не воспользовалась.

Позднее она так описывала этот опыт: «У меня в буквальном смысле не осталось свободы воли, и это продолжалось, пока я не провела отдельно от них недели две. Знаете, вдруг до меня начало доходить, что их просто больше нет рядом. Наконец-то у меня могли появиться собственные мысли». Она не просто приняла «субъективные» убеждения похитителей, такие, как идеология; она поддалась их представлениям о том, как устроен физический мир. Один из похитителей «не хотел, чтобы я думала о спасении, потому что считал, что волны мозга можно прочитать или уловить, и тогда какой-нибудь экстрасенс меня найдет. И я стала даже бояться этого».

Состояние принудительного легковерия Патти Херст называется «стокгольмский синдром» после одного похищения в Швеции. Но термин «синдром» в данном случае способен ввести в заблуждение, подразумевая отклонение от нормы. Реакция Патти Херст на обстоятельства, в которых она очутилась, — вероятно, наглядный пример правильного функционирования человеческой натуры; по-видимому, естественный отбор «сконструировал» нас легко поддающимися промыванию мозгов.

Кое-кто считает эту гипотезу оскорблением человеческой независимости, но как правило, среди этих людей нет эволюционных психологов. С дарвиновской точки зрения логично, что наш вид содержит гены, способствующие легковерию, по крайней мере в некоторых ситуациях. Когда ты окружен небольшой группой людей, от которых зависит твое выживание, отрицание самых важных для них убеждений не поможет тебе прожить достаточно долго, чтобы передать свои гены следующему поколению.

Ситуация нахождения в ограниченном пространстве с небольшой группой людей может показаться крайне редкой, настолько, что у естественного отбора мало шансов принять ее во внимание, но в каком-то смысле она естественна для человека. Люди эволюционировали, образуя небольшие группы — по двадцать, сорок, шестьдесят человек, эмиграция из которых была маловероятной. Выживание зависело от социальной поддержки: от того, что делились едой, во время сражений держались все вместе, и т. д. Упрямое оспаривание близких сердцу других членов группы убеждений приводило к отчуждению, в итоге снижало шансы на распространение генов.

Возможно, именно поэтому незачем запирать человека в шкафу, чтобы вызвать у него стокгольмский синдром. Религиозные секты просто предлагают живущим без цели подросткам бесплатную поездку на автобусе и бесплатный обед, и стоит новообращенным пробыть в окружении верующих несколько дней, как они начинают склоняться к их вере. Не обязательна даже авторитетная фигура, навязывающая убеждения. В одном известном эксперименте в области социальной психологии участники утверждали, что две линии явно разной длины одинаковы по длине, как только несколько их «сверстников» (на самом деле, экспериментаторы) высказывали такое мнение.

При склонности человеческой натуры к конформизму неудивительно, что люди, родившиеся во времена «примитивных» или любых других религий, принимают замысловатую систему убеждений, которая кажется весьма сомнительной стороннему наблюдателю. Но остается вопрос: каким образом появилась эта замысловатая система убеждений? Допустим, люди склонны принимать официальную структуру верований и обрядов своего сообщества, особенно если нет альтернативы. Но как изначально появилась эта структура? Как с самого начала создавалась религия?

Бог кусает человека

Чтобы ответить на этот вопрос, рассмотрим культурную эволюцию на мелкоструктурном уровне. Подумаем об отдельных культурных единицах — в данном случае, верованиях и обрядах, а также о том, как они распространяются. Биолог Ричард Докинз ввел в обращение термин «мем» для единиц культуры отчасти потому, что он созвучен «гену», а ему хотелось подчеркнуть параллели между культурной и биологической эволюцией. Например: точно так же, как гены передаются от организма организму и через поколения, мемы передаются от разума к разуму. И точно так же, как вновь появившиеся гены «соперничают» за место в генофонде, вновь появившиеся мемы «соперничают» за конечное пространство в мировом запасе человеческих мозгов. Мемы какого вида будут иметь селективное преимущество в этой постоянной борьбе мема против мема?

Чтобы получить представление, полезно обратиться к газетам. Редакторы газет прилагают старания, чтобы выяснить, информация какого рода нужна людям, и удовлетворяют этот спрос. Таким образом высококвалифицированные «мемные инженеры» изучают человеческую натуру. Газеты привлекают внимание в том числе своим пристрастием к хорошему и плохому. Заголовки «рынок ценных бумаг поднялся на 5 %» и «рынок ценных бумаг упал на 5 %» действуют эффективнее, чем заголовок «на рынке ценных бумаг не происходит ничего особенного». Вот и религии, особенно «примитивные», подобны газетам. В каждом обществе охотников-собирателей религия занята главным образом объяснением, почему происходит плохое и хорошее — болезни, выздоровление, голод, изобилие и т. п.

Кроме того, внимание уделяется повышению соотношения хорошего к плохому. Жители Андаманских островов, убежденные, что свист по ночам привлекает злых духов, а пение отгоняет их, поют в темноте чаще, чем свистят[1095]. Люди естественным образом пытаются контролировать свое окружение, и уверенность в том, что они осуществляют этот контроль, помогает им чувствовать себя лучше. Поэтому человеческий разум открыт для идей, которые обещают обеспечить им такой контроль. Это не значит, что люди без разбору принимают каждую подобную идею, о существовании которой узнают. Однако это означает, что такие идеи привлекают их внимание, а для мема это первый шаг к признанию. Хотя мему жителей Андаманских островов, который гласит, что грозы — наказание свыше за растопленный пчелиный воск, едва ли гарантировано место в религии общества, такой мем имеет значительное стартовое преимущество перед другими мемами, гласящими: «Грозы просто случаются, и тут уж ничего не поделаешь».

Кроме того, можно заметить, что в газетах необычное и новое преобладает над заурядным и предсказуемым. Туберкулез и вирус лихорадки Западного Нила — плохие новости, а по количеству случаев смерти лидирует туберкулез, худший из этих двоих. Однако заголовок «Вспышка эпидемии нового смертельного вируса озадачивает экспертов» легко вытеснит заголовок «В этом году ожидается обычный уровень смертности от туберкулеза» (за исключением, пожалуй, юмористического журнала The Onion, который смешит читателей, нарушая закономерности). Как гласит известная журналистская мудрость, «Собака кусает человека» — это не материал, а вот «Человек кусает собаку» — материал[1096].

Логично, что человеческий мозг естественным образом цепляется за странное и неожиданное, поскольку предсказуемое и без того присутствует в ожиданиях, которые ведут человека по жизни; новости о странном и неожиданном могут свидетельствовать о том, что нам гарантирована корректировка ожиданий. Но одно из свойств странного и неожиданного зачастую состоит в отсутствии правды. Так что если они имеют предпочтительный доступ к нашему мозгу, ложь получает преимущество, пусть и мимолетное, перед истиной. В первые дни после терактов 11 сентября 2001 года широко распространилась история о том, как один человек, находившийся на самом верху одной из башен-близнецов, выжил, съехав вниз по лавине осыпающихся обломков. Эта история выглядела настолько невероятной, что прямо-таки убеждала нажать кнопку «переслать» в программе электронной почты, и как многое невероятное, она была ложной. Вот наглядное подтверждение известной поговорки о том, что ложь успевает облететь полмира за то время, пока истина обувается.

Разумеется, в дальней перспективе истина зачастую оказывается уже обутой, и люди по прибытии радостно встречают ее. И действительно, если притягательность неожиданных новостей не была бы уравновешена притягательностью известий, переживших придирчивое изучение, типичный предок человека не прожил бы настолько долго, чтобы успеть стать предком современного человека. Представьте себе местного мудреца, живущего 200 тысяч лет назад и утверждающего, что поедание какой-либо ягоды приносит бессмертие. А теперь представьте, что первые два человека, последовавших совету мудреца, пали замертво. Гены, посоветовавшие поверить этому совету и убедившиеся, что делать этого не стоило, погибли вместе с частью вида, в то время как гены, которые убеждали мозг принять во внимание такое свидетельство, остались в генофонде. Естественное для человека уважение к свидетельствам, — причина, по которой надо как следует постараться, чтобы убедить кого-нибудь, что один плюс один равно трем, а вода течет снизу вверх.

Но некоторые убеждения труднее подвергнуть проверке, чем эти два. Трудно проверяемые убеждения могли удачно вписаться в процесс культурной эволюции, давший начало религии. И действительно, религиозные верования охотников-собирателей, как и религиозные верования в целом, состоят преимущественно из притязаний, не поддающихся проверке на фальсификацию. Народ хайда, коренные жители северо-западного побережья Северной Америки, застигнутые в море в шторм пытаются умилостивить соответствующих богов (косаток), выливая в море чашку пресной воды и кладя немного табака или оленьего жира на весло[1097]. Несомненно, многие возвращались из плаваний, сообщая, что эти меры не дали им утонуть. Но явно никто и никогда не объявлял, что, несмотря на принятые меры, все-таки утонул.

Конечно, те же религиозные убеждения можно подвергнуть более очевидному испытанию. Если жители Андаманских островов правы и если растапливание воска и вправду приводит к грозе, тогда строгий запрет на растапливание воска полностью искоренит грозы. Но как можно быть уверенным в том, что в дни, предшествующие грозе, никто в деревне не растопил ни капли воска или не занимался другой «грозовызывающей» деятельностью — например, шумел во время пения цикад?

Лазейки обнаруживаются и в современных религиях. Когда молишься о том, чтобы кто-нибудь выздоровел, и этот человек не выздоравливает, молитва перестает вызывать доверие. Но у религий обычно есть способы объяснения подобных неудач. Возможно, тот, кто молится, или сам пациент совершил некий тяжкий проступок, и болезнь — это наказание Божье. Или просто пути Господни неисповедимы.

Следовательно, можно ожидать, что в беспощадном зверином мире культурной эволюции выживут следующие типы мемов: утверждения, (а) в которых есть нечто странное, удивительное, парадоксальное, (б) объясняющие источники удач и неудач, (в) в которых есть то, что вызывает у людей ощущение способности повлиять на эти источники, (г) природа которых такова, что их трудно подвергнуть конкретной проверке. В этом свете рождение религии уже не кажется мистикой.

Но неужели у нашей тяги к странностям нет пределов? Одно дело — верить, что человек может выжить, скатившись на землю вместе с оползнем из обломков разрушенного небоскреба. И совсем другое — заодно с инуитами (глава 1) верить, что внезапное отсутствие дичи — дело рук капризного божества, живущего на дне моря. Другими словами, «человек, кусающий собаку», при всей своей маловероятности выглядит правдоподобнее, чем «Бог, кусающий человека».

Повелитель обезьян

Но в действительности идея личного бога или духа, который по своей прихоти отбирает у людей еду или мстительно мечет молнии, пользуется поддержкой эволюционирующего человеческого мозга. Людям, выросшим в современных научных обществах, кажется вполне естественным задумываться над некоторыми свойствами мира, например погодой, в поисках механистического объяснения, сформулированного абстрактным языком законов природы. Но эволюционная психология полагает, что гораздо более естественный способ объяснить что-либо, — приписать его человекоподобной действующей силе. Такими мы «сконструированы» естественным отбором, чтобы иметь возможность давать объяснения. Способность нашего мозга задумываться о причинно-следственной связи — спрашивать, почему произошло что-либо, и выдвигать теории, помогающие нам предсказать, что произойдет в будущем, — развилась в конкретном контексте: в окружении других обладателей мозга. Когда наши давние предки впервые задались вопросом «почему?», они спрашивали не о том, как ведет себя вода, не о погоде и не о болезни: они спрашивали о поведении себе подобных.

Это утверждение отчасти спекулятивно — и да, с трудом поддается проверке. У нас нет способа понаблюдать за нашими предками до появления человека один, два или три миллиона лет назад, когда благодаря естественному отбору способность ясно представлять себе причинно-следственные связи только развивалась. Тем не менее есть способы пролить свет на этот процесс.

Прежде всего, мы можем понаблюдать за своими ближайшими родственниками, шимпанзе. Мы произошли не от них, но у шимпанзе и людей в не слишком отдаленном прошлом (4-7-миллионнолетней давности) имелся общий предок. Скорее всего, шимпанзе похожи на этого общего предка гораздо больше, чем люди. Шимпанзе — вовсе не образцы наших предков, живших около 5 миллионов лет назад, но достаточно близки к ним, чтобы кое-что прояснить.

Как доказал приматолог Франс де Валь, в сообществе шимпанзе прослеживаются довольно четкие параллели с человеческим обществом. Одна из них упомянута в названии его книги «Политика у шимпанзе». Группы шимпанзе образуют коалиции, альянсы, самый могущественный из которых получает приоритетный доступ к ресурсам (а именно — к ресурсу, который имеет значение в дарвиновском смысле: к половым партнерам). Естественный отбор наделил шимпанзе эмоциональными и когнитивными инструментами для участия в политических играх. Один из этих инструментов — предвидение будущих поступков конкретного шимпанзе на основании его поведения в прошлом. Де Валь пишет о вожаке, альфа-самце Йероне, который столкнулся с растущей враждебностью бывшего союзника Люта: «Он заранее чувствовал, что отношение Люта меняется, и знал, что его положение под угрозой»[1098].

Можно поспорить о том, действительно ли Йерон осмысливал происходящее так же четко, как предполагает де Валь. Но даже если шимпанзе еще не доросли до однозначных выводов, то уже близки к ним. Если представить себе, как усложняется их политика (становясь похожей, допустим, на человеческую), как они приобретают сообразительность (почти как люди), мы вообразим организм, который эволюционирует, начиная осознанно обдумывать причинно-следственные связи. А источником связей, о которых будут думать организмы, являются другие организмы, потому что место действия причинно-следственной связи — социальная арена. Когда в этой сфере происходит что-то плохое (например, вызов, брошенный альфа-позиции Йерона) или что-то хорошее (союзник, приходящий Йерону на помощь), плохое и хорошее случаются ввиду действий другого организма.

Разумеется, и хорошее, и плохое в мире шимпанзе может быть разным: засуха, обильный урожай бананов и т. п. Однако нет причин думать, что шимпанзе хоть сколько-нибудь осознанно ломают голову над этими событиями — пытаются предвидеть засухи так, как предвидят поступки своих ближних. Как и нет причин полагать, что наши предки, которые еще не были людьми, действовали иначе. Вероятнее всего предположить, что когда естественный отбор создал ментальный аппарат для предсказательного обдумывания причинно-следственной связи, эту связь вызывали ближние, наши предки, которые еще не были людьми. (А он меня не ударит? А она от меня не уйдет?) Более того, когда наши предки впервые начали обсуждать причинно-следственную связь, то, скорее всего, их собеседниками были те же ближние. (Почему ты меня ударил? Ты знаешь, почему она от меня ушла?)

Я говорю не просто о привычке. Речь не о том, что нашим предкам случалось задаваться вопросами «почему?», размышляя о человеческих существах. Я предполагаю, что человеческий разум устроен, чтобы делать это, был «сконструирован» для такой цели в результате естественного отбора.

Поэтому неудивительно, что люди, в которых начало пробуждаться любопытство, занялись разговорами о том, почему случается плохое и хорошее, исходящее откуда-то за пределами социальной вселенной, и в конце концов пришли к ответам, логичным в этой социальной вселенной. И ответить на вопрос «почему», например «почему гроза разразилась как раз, когда на свет появлялся этот ребенок?», указав на что-нибудь другое, нежели человекоподобное существо, было бы по меньшей мере странно.

Более ста лет назад Эдуард Тайлор писал, что «духи — это просто олицетворенные причины»[1099], однако он скорее всего не мог предвидеть, насколько глубоко простирается естественное олицетворение. В сущности, рассуждать об «олицетворении» или «персонификации» причин, — в каком-то смысле все перепутать. Лучше сказать, что современная научная идея «причины» — это деперсонификация человеческого существа или божества.

Даже в современной науке процесс деперсонификации бывает неполным. Некоторые философы считают, что делить мир на «причины» и «следствия» — значит, навязывать ошибочную двоичную схему реальности, которая на самом деле цельная и неразрывная. Возможно, наш «современный» способ думать о причинно-следственной связи еще сохраняет следы нашего примитивного мозга, все еще ошибочно отражает социальную арену причинно-следственной связи, на которой легко различимыми действующими силами выступают «причины».

Духи с ногами

Предположение, согласно которому боги и духи поначалу были сверхъестественной версией людей, вызывает очевидное возражение: разве в сообществах охотников-собирателей некоторые сверхъестественные существа не представляли в виде животных, а не людей? И разве некоторые из этих сверхъестественных существ, особенно те, которых антропологи называют духами, не являются слишком неопределенной формой жизни, так что их нельзя назвать ни людьми, ни животными? С какой же стати мы, вспомнив о Тайлоре, говорим об олицетворенных причинах, если термин самого Тайлора, «одушевленные причины», выглядит более уместным?

Прежде всего, каким бы непохожим на человека ни казался «дух», люди, которых антропологи просили нарисовать духов, изображали более или менее гуманоидные существа с двумя руками, двумя ногами и головой[1100]. Великий бог Древнего Китая звался Тянь, или «небо», что совсем не напоминает человека, однако на письме этого бога обозначали символом, поразительно похожим на фигурку с конечностями-палочками: две руки, две ноги и голова[1101].

Даже когда сверхъестественное существо с виду похоже на животное, как делающие снег птицы кламатов (глава 1), оно ведет себя не так, как животное[1102]. У него могут быть крылья, шерсть или чешуя, ему может недоставать разных особенностей, присущих обычному человеку, но обязательно будет то, что объясняет, почему люди поступают так или иначе. Как отмечал антрополог Паскаль Бойер, «единственное, что люди всегда проецировали на сверхъестественные существа, — разум»[1103].

Бойер считает, что генетическая архитектура когнитивной деятельности человека помогает объяснить, почему люди определенным образом представляют себе богов. Он считает, что разум располагает встроенными допущениями, относящимися к действительности. Люди естественным образом делят мир на несколько базовых «онтологических категорий» — таких, как растения, животные, человеческие существа, — и приписывают определенные свойства существам, относящимся к той или иной категории. Другими словами, у нас есть ментальный «шаблон», который помогает нам думать о растениях, другой шаблон — для людей, и т. п. Мы полагаем, что если мы подойдем и ударим какого-нибудь человека, ему это не понравится и он может ударить нас в ответ, в то время как бить растение менее опасно. По мнению Бойера, когда люди думают о каком-нибудь боге или духе, их мозг обращается к шаблону для людей, но с учетом поправок, с изменением некоторых нормальных свойств шаблона. Так, авраамический Бог во многом похож на человека — способен любить, гневаться, разочаровываться, ревновать, — но при этом он все знает и все может.

Некоторым людям с трудом верится в это последнее условие — всеведение и всемогущество. При современной научной культуре это неудивительно. Но работа Бойера также указывает, что подобные маловероятные особенности были плюсом для мема бога, когда он только зарождался десять тысячелетий назад. Эксперименты Бойера показали: особенно хорошо запоминается то, что обладает выраженными чертами, противоречащими здравому смыслу, свойствами, не принадлежащими к шаблону конкретной категории. Если вы скажете кому-нибудь, что стол «опечалился, когда все вышли из комнаты», скорее всего ваши собеседники через несколько месяцев будут помнить именно эти слова, а не реплику о каком-нибудь заурядном столе, наделенном непоколебимым стоицизмом и принадлежащем к категории мебели[1104]. Вероятность, что вашу реплику повторят еще кому-нибудь, в первом случае также окажется выше. В итоге мемы, которые описывают богов так, как ничто другое, виденное нами прежде, имеют преимущество по сравнению с более «правдоподобными» мемами.

Точнее, лишь до тех пор, пока странность этих богов не становится излишней. Бойер говорит, что с наибольшей вероятностью будет распространяться мем, который выглядит странно, но вместе с тем о нем легко думать: он может содержать одно-два основных «онтологических нарушения», таких, как всеведение и всемогущество, однако они будут не настолько многочисленными и причудливыми, чтобы нельзя было представить себе поведение такого божества. В сущности, даже такие характеристики, как всеведение и всемогущество, находятся чуть ли не за гранью воображения. Когда два психолога расспрашивали людей о свойствах высшей сущности, ответы поражали «теологической корректностью» — «вездесущий, всеведущий» и т. п. А потом тем же людям предлагали перейти к более конкретным размышлениям, представить себе Бога влияющим на определенные ситуации. И вдруг, как по волшебству, божество стало более «человечным». Бога представляли занимающим одну точку в пространстве и неспособным делать два дела одновременно, а также, как выразился один из психологов, «испытывающим потребность видеть и слышать, чтобы дополнить в целом ненадежные знания»[1105].

Это указывает на проблему современной теологии: поскольку божеству даются более абстрактные определения, чтобы оно лучше вписывалось в научное мировоззрение, людям становится труднее соотносить себя с Богом. В середине XX века, когда Пауль Тиллих дал Богу определение «основы существования», некоторые его коллеги-теологи одобрительно отнеслись к нему, вместе с тем Тиллих столкнулся с беспокойством, непониманием, периодическими обвинениями в атеизме. Однако он мог с полным правом ответить, что его критики страдают по причине врожденной узости зрения: будучи людьми, они сталкиваются с таким препятствием, как разум, предназначенный для постижения социальной вселенной, а не вселенной в целом.

ПОСКОЛЬКУ БОЖЕСТВУ ДАЮТСЯ БОЛЕЕ АБСТРАКТНЫЕ ОПРЕДЕЛЕНИЯ, ЧТОБЫ ОНО ЛУЧШЕ ВПИСЫВАЛОСЬ В НАУЧНОЕ МИРОВОЗЗРЕНИЕ, ЛЮДЯМ СТАНОВИТСЯ ТРУДНЕЕ СООТНОСИТЬ СЕБЯ С БОГОМ

Отношения со сверхъестественным

Согласно Книге Бытия, «сотворил Бог человека по образу Своему»[1106]. По Аристотелю, «люди создали богов по своему образу»[1107]. Как теперь уже ясно, Аристотель, видимо, кое в чем разбирался, особенно когда речь заходила о разуме богов. Теоретически ряд самых основных характеристик человеческого разума должен быть обычным оснащением богов, особенно в «примитивных» религиях.

По-видимому, так и обстоит дело, и одна из этих характеристик заслуживает особого рассмотрения: та часть человеческого разума, которая была сформирована эволюционной динамикой так называемого реципрокного альтруизма. В свете этой динамики многое в происхождении религии и, если уж на то пошло, в современной религии обретает новый смысл.

Благодаря реципрокному альтруизму люди «сконструированы» таким образом, чтобы вступать во взаимовыгодные отношения с другими людьми, с теми, на которых они могут рассчитывать в разных вопросах — от пищи до ценных сплетен и социальной поддержки, и, в свою очередь, быть обязанными оказывать им поддержку. Мы вступаем в такие альянсы почти не задумываясь, так как нас в них втягивают эмоции, опирающиеся на генетический фундамент. Наряду с благодарностью за то, что нас приняли, мы чувствуем себя обязанными, и это побуждает нас оказать ответную услугу. Мы испытываем растущее доверие и привязанность к тем, кто проявил себя надежным реципрокатором (они же «друзья»), и поэтому остаемся вплетенными в выгодные отношения. Для этого и предназначены такие чувства, как благодарность и доверие, потому они и являются частью человеческой натуры.

Но конечно, далеко не все заслуживают нашего доверия. Некоторые принимают от нас в дар пищу и никогда не «отдариваются», или пытаются отнять у нас партнеров, или иначе демонстрируют неуважение. И если мы позволяем людям пользоваться нами таким образом изо дня в день, потери суммируются. В среде, в которой происходила наша эволюция, эти потери могли составить разницу между выживанием или невыживанием, между обильным воспроизводством и едва достаточным воспроизводством. Поэтому естественный отбор дал нам эмоции, которые побуждают нас наказывать недостойных — людей, которые рушат наши надежды на обмен, людей, которым, по-видимому, недостает уважения к потребностям взаимовыгодных отношений. Эти люди наполняют нас возмущением, нравственным негодованием, и это возмущение, действуя, как было «задумано», заставляет нас тем или иным способом наказывать этих людей — либо действительно причиняя им вред, либо просто воздерживаясь от альтруизма в будущем. Впредь пусть знают! (Вероятно, еще важнее то, что «знать» будут и все сторонние наблюдатели, а в среде древних охотников-собирателей это относилось ко всем людям в данной социальной вселенной.)

Таков социальный контекст, в котором эволюционировал человеческий разум: мир, полный ближних, которые в различной степени следят за вами в поисках признаков предательства, или неуважения, или нечестности, — и которые, заметив явные свидетельства перечисленного, накажут вас. В такой социальной вселенной, когда вас постигает неудача, когда кто-нибудь наносит вам удар, высмеивает, внезапно демонстрирует холодность, скорее всего, это происходит потому, что данный человек считает вас нарушившим правила обмена. Возможно, вы не сделали этому человеку одолжение, хотя, с его точки зрения, были обязаны сделать, или выразили ему неуважение, вызвали недовольство каким-то поступком.

Безусловно, нет никакой случайности в том, что это стандартное объяснение причин, по которым неудачи могут исходить от человеческого существа, также является стандартным объяснением причин, по которым неудачи исходят от богов. В религиях охотников-собирателей и во многих других религиях первопричиной плохого почти всегда оказывается неуважение людей к богам в том или ином смысле. Люди либо не отдают богам то, что принадлежит им по праву (допустим, не приносят положенных жертв духам предков), либо своими поступками раздражают врагов (допустим, шумят во время пения цикад). И помириться с обиженными богами можно тем же самым способом, которым мы миримся с обиженными людьми: или подарить им что-нибудь (то есть совершить ритуальные жертвоприношения), или откорректировать в будущем поведение так, чтобы не раздражать их (перестать шуметь, когда поют цикады)[1108].

В таком свете невероятные, дикие суеверия уже не кажутся настолько дикими. Охотники-собиратели айны, коренные жители Японии, ни в коем случае не плюют в огонь[1109]. Странно! Но если принять их предпосылки, согласно которым огонь в очаге — дар богини огня, остальное прояснится само собой. Мы не совершаем поступков, оскорбляющих тех, кто делает нам подарки, потому что в противном случае от обиды нам перестанут их дарить. А плевок на подарок вполне может быть расценен как оскорбление.

Бойер считает, что именно так во многом и объясняется религия — как результат того, что мы приписываем сверхъестественным действующим силам причинно-следственной связи те самые человеческие эмоции, которые развились с целью регулирования реципрокного альтруизма; подобно нашим собратьям, людям, боги добиваются выполнения условий наших сделок с ними. Это не означает, что недовольство богов всегда справедливо. Злые божества, по мнению Бойера, «стремятся к нечестным сделкам»[1110]. Но существование таких нечестных богов вполне естественно — ведь есть же на свете нечестные люди.

(И людям, которым удается остаться безнаказанными, несмотря на нечестность, то есть получить больше, чем отдать, свойственно могущество, как и богам.)

Два с половиной тысячелетия назад греческий поэт Ксенофан предположил, что, будь у лошадей боги, эти боги были бы лошадьми. Верно это или нет, мы никогда не узнаем, и в любом случае речь сейчас не об этом. Дело не в том, что любой разумный вид в попытке объяснить нечто таинственное приписывал бы его существам себе подобным. А в том, что история человеческого вида — а именно эволюция человеческого мозга в контексте реципрокного альтруизма, социального обмена, — подтолкнула его именно в таком направлении[1111]. Закон социальных джунглей, в которых эволюционировал человеческий мозг, таков: когда с тобой случается что-то плохое, зачастую это означает, что кто-то злится на тебя, возможно, потому, что ты каким-то своим поступком оскорбил этого человека; примирение чаще всего оказывается способом сделать так, чтобы плохое перестало случаться. Если подставить вместо слов «некий бог или дух» просто «некто», получится закон, заложенный во всех известных религиях охотников-собирателей.

ЗАКОН СОЦИАЛЬНЫХ ДЖУНГЛЕЙ, В КОТОРЫХ ЭВОЛЮЦИОНИРОВАЛ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ МОЗГ, ТАКОВ: КОГДА С ТОБОЙ СЛУЧАЕТСЯ ЧТО-ТО ПЛОХОЕ, ЗАЧАСТУЮ ЭТО ОЗНАЧАЕТ, ЧТО КТО-ТО ЗЛИТСЯ НА ТЕБЯ, ВОЗМОЖНО, ПОТОМУ, ЧТО ТЫ КАКИМ-ТО СВОИМ ПОСТУПКОМ ОСКОРБИЛ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА; ПРИМИРЕНИЕ ЧАЩЕ ВСЕГО ОКАЗЫВАЕТСЯ СПОСОБОМ СДЕЛАТЬ ТАК, ЧТОБЫ ПЛОХОЕ ПЕРЕСТАЛО СЛУЧАТЬСЯ

Назад во времени

То, что религиозные идеи естественным образом импонируют человеческому разуму, само по себе не объясняет, каким образом было положено начало религии. Допустим, у религиозных «мемов» есть «селективное преимущество» в культурной эволюции. Но как именно отдельно взятый мем — конкретное религиозное убеждение — сначала обрел форму, а потом набрал силу? Мы никогда не узнаем этого наверняка, но человеческая натура такова, что наметить в общих чертах правдоподобный сценарий не составит труда.

Прежде всего, людям нравится привлекать к себе внимание, а один из способов добиться этого — оказаться в центре ярких событий. В романе Марка Твена «Приключения Тома Сойера» Том убегает вместе с друзьями Гекльберри Финном и Джо играть в пиратов на реке Миссисипи, а горожане решают, что мальчишки утонули. Марк Твен пишет, как собирались их друзья,

разговаривая благоговейным шепотом насчет того, где они в последний раз видели Тома, и как он тогда сделал то-то и то-то, и как Джо сказал такие-то и такие-то слова (по-видимому, ничего не значившие, но предвещавшие беду, как все теперь понимали), — и каждый из говоривших показывал то самое место, где стояли тогда погибшие, прибавляя что-нибудь вроде: а я стоял вот тут, как раз где сейчас стою, а он совсем рядом — где ты стоишь, а он улыбнулся вот так — и у меня мурашки по спине вдруг побежали, до того страшно стало, — а я тогда, конечно, не понял, к чему бы это, зато теперь понимаю.

Потом заспорили насчет того, кто последний видел мальчиков живыми, и многие претендовали на это печальное отличие и давали показания, более или менее опровергаемые свидетелями; и когда было окончательно установлено, кто последним видел погибших и говорил с ними, то эти счастливчики сразу почувствовали себя возведенными в высокий сан, а все остальные глазели на них и завидовали[1112]. (Перевод Н. Л. Дарузес. — Прим. пер.)

Нет причин полагать, что это стремление претендовать на роль особого свидетеля острой драмы было менее выраженным в среде охотников-собирателей за 30 тысяч лет до н. э., чем среди американцев с Среднего Запада примерно в 1900 году н. э. Представьте себе, что вы один из тех самых охотников-собирателей, что вы идете мимо места, где кого-то постигла таинственная смерть, и вдруг слышите зловещий шорох листьев. Рассказ об этом происшествии наверняка привлечет внимание людей, а чтобы усилить их внимание, можно подчеркнуть, насколько точно рассчитанным по времени был шорох. Кстати, вы, случайно, не заметили краем глаза промелькнувшую призрачную тень?

Антрополог Стюарт Гатри предположил, что такие «лжевидения» у охотников-собирателей поощряло стандартное ментальное оснащение человека, называемое «гиперактивным устройством обнаружения объекта»[1113]. Поскольку неспособность обнаружить притаившегося в зарослях хищника может обойтись гораздо дороже, чем ложное обнаружение хищника там, где его нет, естественный отбор, по убедительному утверждению Гатри, мог склонять наш мозг к «ложнопозитивному срабатыванию»: мы слышим шорох, в голове мгновенно проносится предположение о том, что это шуршит некое животное, мы выжидательно поворачиваемся в направлении звука. Действительно ли мы что-то видели? Вроде бы.

Во всяком случае, если при рассказе о своей призрачной встрече вы под впечатлением случившегося заявите о том, что видели призрачное существо, возможно, вы убедите в этом не только своих слушателей, но и самого себя. Одно из примечательных открытий современной психологии — систематичность введения нас в заблуждение памятью. Зачастую люди с самого начала запоминают события неверно, и даже когда не делают этого, позднее память может подтолкнуть их к лжи. Особенно крепко цементирует в памяти ложные подробности сам процесс рассказа о них. Мы не просто вспоминаем то, что помним; мы помним то, о чем рассказываем[1114]. (Бывший агент звезды футбола О. Дж. Симпсона был уверен, что Симпсон убил свою бывшую жену и в то же время убежден, что Симпсон верит, что не убивал ее.[1115]) Эта встроенная подверженность ошибкам имеет смысл с точки зрения дарвинизма, позволяя людям искажать истину в своих интересах, демонстрируя значительную и возрастающую убежденность. И конечно, искажение истин религиозного рода могло служить корыстным целям. Если рассказчик — близкий друг или родственник покойного, тогда весть о том, что где-то поблизости бродит его могущественный дух, способна побудить людей хорошо обращаться с рассказчиком, чтобы не навлечь гнев этого духа.

ОДНО ИЗ ПРИМЕЧАТЕЛЬНЫХ ОТКРЫТИЙ СОВРЕМЕННОЙ ПСИХОЛОГИИ — СИСТЕМАТИЧНОСТЬ ВВЕДЕНИЯ НАС В ЗАБЛУЖДЕНИЕ ПАМЯТЬЮ

Еще одна жемчужина социальной психологии: публичное признание чего-либо не только помогает нам убедиться в истинности этого признания, но и формирует наши будущие представления, предрасполагает видеть подкрепляющие, а не опровергающие их доказательства[1116]. Так что если вы выскажете предположение, что странная тень была рассерженным духом покойного, то скорее всего обнаружите подтверждения своим словам. Возможно, вы заметите, что кто-то из врагов покойного заболел всего через неделю после вашего видения, но забудете о том, что один из его друзей заболел несколькими днями ранее.

Если ваш статус высок, все перечисленное будет иметь особый вес, так как подобные люди пользуются необычно высоким (и зачастую неоправданным) доверием. Если в группе охотников-собирателей, состоящей из тридцати человек некто уважаемый заявит о том, что видел нечто странное — и разовьет теорию о том, что бы это могло быть — двадцать человек поверят ему сразу же. А потом вышеупомянутая склонность людей подтверждать мнение сверстников быстро приведет к единодушию[1117].

Не следует удивляться множеству ментальных склонностей, имеющих отношение к созданию и поддержанию религиозного вымысла. Ведь разум был создан в ходе процесса, которому, строго говоря, безразлична истина. Естественный отбор отдает предпочтение характеристикам, полезным при передаче генов их носителя следующему поколению, и точка. Если высказывание лжи или вера в ложь способствует достижению этой цели в ходе эволюции человека, тогда человеческий разум будет естественным образом приветствовать определенные виды лживости. Эта систематическая путаница не является свойством исключительно «примитивного» разума, как полагал Джон Леббок; все перечисленные склонности к обману были выявлены у людей, живущих в современных обществах, в том числе у студентов лучших университетов!

Так почему же люди в современном обществе так часто приходят в ужас от «примитивной» религии, настолько не способны понять, как зародились «примитивные» верования? Отчасти все дело в классическом сбое объективности у человека — неспособности понять, что твои собственные убеждения могут показаться другим такими же странными, как их убеждения — тебе. (Африканский пигмей однажды откликнулся на рассказ миссионера о рае вопросом: «Откуда ты знаешь? Ты умер и побывал там?») И отчасти — это сбой воображения. Представьте, что вы живете среди джунглей, леса или пустыни в небольшом поселке, совершенно нетронутом наукой и современными технологиями. В пределах поселка социальной вселенной управляют в целом разумные законы; как правило, люди не приходят в ярость и не кидаются на соседей без причины какого-либо рода. Но за пределами этой вселенной действуют могущественные и значительные силы — грозы, засухи, опасные звери, смертельные болезни. Вы кровно заинтересованы в том, чтобы объяснить все перечисленное и управлять им; вы готовы запоминать и повторять любые известия и предположения, имеющие отношение к этой цели. И главное, вы всего лишь человек. Остальное понятно без слов.

Мысль и чувство

Эти представления о происхождении религии — взгляд с точки зрения современной психологии — в некотором отношении просто обновленный вариант представлений Эдуарда Тайлора: первоначально люди придумали богов и духов, чтобы объяснить необъяснимое. По сути дела, Тайлор даже смутно предвидел нынешний акцент на реципрокном альтруизме: «С тех пор было принято считать, что духовные сущности влияют на события материального мира и управляют ими и жизнью человека; подразумевалось, что они поддерживают связь с людьми, а людские поступки доставляют им удовольствие или неудовольствие, и вера в их существование естественным, можно даже сказать — неизбежным образом, рано или поздно должна была привести к активному поклонению и умилостивлению»[1118].

Тем не менее в расстановке акцентов есть разница. Когда Тайлор говорит, что вера в богов «естественным образом приводит» к их умилостивлению, он, по-видимому, имеет в виду, что этот прогресс был естественным логически — что размышления о нем в конце концов приводят к заключению, что боги удовлетворятся, если обеспечить их уважением и пищей. В отличие от Тайлора, эволюционный психолог мог бы подчеркнуть, насколько кровный характер носит эта заинтересованность в умилостивлении; она ощущается как правильный поступок. Часто высмеиваемое упоминание Тайлора о «древних философах-дикарях» (см. главу 1) действительно относится к бесстрастному, отчужденному размышлению в большей степени, чем к тому, которое происходило на самом деле в головах людей. Некоторые характеристики разума, подкрепляющие религиозные убеждения, — «когнитивные» черты, управляющие нашей «интеллектуальной жизнью», но вместе с тем пронизанные чувством.

Разнообразие религиозного опыта

Помимо нашей ментальной аппаратуры для сознательных размышлений о причинно-следственной связи — аппаратуры, сформированной эволюцией реципрокного альтруизма, — существуют и другие внутренне присущие нам инструменты для принятия во внимание причинно-следственной связи, и некоторые из них действуют почти исключительно на уровне чувства.

Например, в те времена, когда наши предки еще не знали, что болезни переносят микроскопические организмы, естественный отбор, по-видимому, восполнил этот пробел в знаниях, внедрив в наши гены отвращение к вещам, способным вызывать болезни. К этому выводу психолог Пол Розин пришел, изучая отвращение[1119]. Он считает, что не случайно все, что вызывает отвращение у людей повсюду — разлагающиеся трупы, экскременты, тухлое мясо, — опасно для нашего здоровья.

Но каким бы безыскусным ни выглядело чувство отвращения, оно содержит в себе определенную метафизику: чувство, что некоторые предметы в корне нечисты и излучают незримую ауру скверны, создавая зону ужаса. Паскаль Бойер предполагал, что отвращение — наша «система логических выводов о заражении» — могло привести в действие представления о ритуальном загрязнении, фигурирующие во многих религиях[1120]. (Вспомните грех, который так раздражал богиню моря из главы 1, — не выброшенные предметы, загрязненные близостью к выкидышу.)

Существует и еще одна особенность человеческого разума, которая могла иметь отношение к религиозному опыту, и, подобно «системе логических выводов о заражении», является способом принятия во внимание причинно-следственной связи без сознательных размышлений о ней. В сущности, она появилась в наших генах настолько задолго до осознанного рационального мышления, что имеется у всех млекопитающих. Ее называют «ассоциативным обучением».

Когда пес обжигается о камни, которыми обложен догорающий лагерный костер, в дальнейшем он обходит такие камни стороной. Что происходит в голове у пса, сказать трудно, но, скорее всего, там нет пространных размышлений о причинно-следственной связи между огнем и горячими камнями, или же между горячими камнями и паленой шерстью. Предположительно пес всего лишь приобретает нечто вроде страха перед этими камнями, страха, который побуждает его вести себя так, словно он понимает связь между камнями вокруг догорающих костров и паленой шерстью. Однажды мне довелось выгуливать золотистого ретривера по улице мимо перекрестка, на котором несколько недель назад его сбила машина. По мере приближения к перекрестку собака шагала все медленнее и опасливее, пока наконец не остановилась, отчаянно сопротивляясь любым попыткам сдвинуть ее с места. Казалось, в ее представлении злополучный перекресток окружен чем-то вроде жуткой ауры, и чем он ближе, тем острее ощущается эта аура.

Следы примитивного механизма обучения такого рода в человеческом мозге могут побудить людей считать некоторые предметы и места населенными злом — подобные представления есть в разных религиях. Отсюда, вероятно, и чувство ужаса, которое некоторые антропологи связывают с примитивным религиозным опытом.

А как же чувство благоговения, которое также отождествляли с религиозным опытом — в первую очередь немецкий теолог Рудольф Отто, который считал, что трепет в первобытной религии зачастую неразрывно связан со страхом? Был ли этот трепет изначально «сконструирован» естественным отбором для какой-либо нерелигиозной цели? Безусловно, чувства такого типа иногда охватывают людей, столкнувшихся с другими, гораздо более могущественными. Менее могущественные из них начинают раболепствовать, в отчаянии умоляя о пощаде. (Во время войны в Персидском заливе 1991 года, после нескольких недель американских бомбардировок иракские солдаты были настолько потрясены, что пали на колени и целовали руки первым американцам, которых увидели, хотя эти американцы были журналистами.) С другой стороны, это прагматичный шаг, самое разумное, что можно предпринять в конкретных обстоятельствах. Однако инстинкты и эмоции питают его в равной, если не в большей мере, чем осознанная стратегия. Шимпанзе поступают примерно так же. Столкнувшись с опасным противником, они либо идут на конфликт с «демонстрацией угрозы», либо, если противник чересчур силен и опасен, выказывают покорность.

Неизвестно, какие чувства испытывают при этом шимпанзе, но у людей, согласно сообщениям, возникает нечто вроде благоговейного трепета. Это чувство, естественным образом направленное на других людей, по-видимому, облегчало теологическое толкование природы: если неистовая гроза вызывает то же чувство, что и вспыльчивый и могущественный враг, нетрудно вообразить себе, что вспыльчивый враг скрывается и за грозой.

Даже шимпанзе временами способны на слабое подобие этого понятийного скачка. Приматолог Джейн Гудолл наблюдала, как шимпанзе реагировали на грозу или водопад демонстрацией угрозы. Она предположила, что «трепет и удивление, лежащие в основе большинства религий», могут корениться в «таких первобытных, недоуменных взрывах эмоций»[1121].

Но все это не означает, что возможность достоверного религиозного опыта следует отрицать. Едва ли научное мировоззрение исключает предположение о том, что некоторые состояния сознания подводят нас ближе к тому, что мистики называют «высшей реальностью» — или хотя бы к тому, что достойно называться «божественным». Но защитники религии поступили бы опрометчиво, делая ставку, как предположил Отто в труде «Священное», на достоверность притязания, что на заре истории религии в основу лег некий мистический опыт, опыт откровения, не поддающийся натуралистическому объяснению. Потому что чем больше мы узнаем о запутанном и порой иррациональном характере природы человека, тем легче становится объяснить происхождение религии, не прибегая к подобным ухищрениям. Религия возникла из мешанины генетически обусловленных ментальных механизмов, предназначенных естественным отбором для сугубо приземленных целей.

РЕЛИГИЯ ВОЗНИКЛА ИЗ МЕШАНИНЫ ГЕНЕТИЧЕСКИ ОБУСЛОВЛЕННЫХ МЕНТАЛЬНЫХ МЕХАНИЗМОВ, ПРЕДНАЗНАЧЕННЫХ ЕСТЕСТВЕННЫМ ОТБОРОМ ДЛЯ СУГУБО ПРИЗЕМЛЕННЫХ ЦЕЛЕЙ

Временами Отто сам, по-видимому, сомневается в том, что религиозный опыт способен бросить вызов научному объяснению. В книге «Священное», рассмотрев поклонение духам, поклонение предкам и примитивную магию, он писал:

Какими бы различными они ни были, во всех присутствует общий — и непостижимый — элемент, который легко распознать. Вероятно, они не берут начало непосредственно из этого общего легко распознаваемого элемента; может быть, все они демонстрируют предварительный этап, на котором являются просто «натуральными» продуктами наивных, рудиментарных фантазий первобытных времен. Однако все они приобретают оттенок совершенно особого рода, который один придает им характер формирующих преддверие религии, обеспечивает им отчетливую и явную форму, а потом наделяет поразительной властью над умами людей, доказательства наличия которой приводит история.

О точном значении высказываний Отто можно поспорить, но общее направление интригует: элементы ранней религии, несмотря на свое приземленное происхождение, способны в ходе последующей культурной эволюции приобрести более глубокий и явно духовный характер. Эта мысль не относится к невероятным. Но насколько далеко человечество продвинулось по пути духовной эволюции — совсем другой вопрос.



1091.

National Post, 14 апреля 2003 года.

1092.

Большинство эволюционных психологов, которые считают религию прямым продуктом естественного отбора («адаптации», согласно терминологии, приведенной далее в этом приложении, в отличие от «перемычки»), поддерживают объяснение «группового отбора». Логику «группового отборщика» иллюстрирует ученый, процитированный в упомянутой выше канадской статье: «Выживание нашего вида потребовало способности действовать сообща, создавать сообщества. Готовность жить, а при необходимости и умирать за веру — мощное селективное преимущество. Я считаю, что мы генетически предрасположены верить». Как указывает цитата, в сценарии группового отбора «гены бога» сохранились не потому, что напрямую помогали конкретному человеку, имеющему их. В сущности, обладатель при необходимости должен был умереть за религиозные убеждения, но такие жертвы помогали группе в целом, поэтому гены в ней преуспевали заметнее, чем гены в альтернативных группах, где отсутствовала религия.

Правдоподобие объяснений «группового отбора» можно назвать спорным. Практически все дарвинисты соглашаются с тем, что групповой отбор возможен при некоторых обстоятельствах. Но многие эволюционные психологи («индивидуальные отборщики») считают, что в ходе эволюции человека такие обстоятельства возникали редко, потому и естественный отбор редко закреплял черты, заставляющие отдельных людей приносить большие жертвы ради «блага группы» в смысле общества в целом, за пределами семьи. (Эти «индивидуальные отборщики» обычно указывают на генетическую предрасположенность к самопожертвованию ради членов семьи как результат «родственного отбора» и отличают родственный отбор от группового, в то время как сторонники «группового отбора» зачастую приписывают групповому ту же динамику. Но если отставить терминологические споры, никто из эволюционных психологов не спорит с тем, что жертвам ради родных способствовал естественный отбор.) Ученый, процитированный в канадской статье, — нетипичный «групповой отборщик», так как в большинстве своем они не верят, что естественный отбор зачастую направлен на «выживание вида».

Возможно, лучшие рассуждения о религии с точки зрения «группового отборщика» — книга Дэвида Слоана Уилсона «Собор Дарвина» (David Sloan Wilson, Darwin’s Cathedral). В ней представлен скрупулезно точный и подробный отчет о том, как религиозные побуждения развивались в ходе группового отбора, однако Уилсон определенно «групповой отборщик», и аспекты религии, на которые он делает акцент, — аспекты, которые подчеркивают «групповые отборщики», — упрощают эффективное функционирование больших социальных групп. Правда, Уилсон не объясняет, почему эти адаптации на уровне группы нельзя объяснить культурной эволюцией (и в некоторых случаях, несомненно, признает, что культурная эволюция сыграла свою роль).

1093.

См., например, Barrett (2000), р. 29.

1094.

James (1982), р. 27.

1095.

Radcliffe-Brown (1922), р. 139.

1096.

См. Boyer (2001), глава 2, гораздо подробнее о том, какая именно разновидность странности, по его данным, делает религиозные представления притягательными для человеческого разума.

1097.

Murdock (1934), р. 256.

1098.

de Waal (1982), p. 98.

1099.

Процитировано в Swanson (1964), p. 13.

1100.

Роберт Карнейро, в личной беседе.

1101.

Creel (1970), pp. 496, 501–503.

1102.

См. Guthrie (1993), глава 7.

1103.

Boyer (2001), p. 144.

1104.

Ibid., p. 80.

1105.

Barrett and Keil (1996).

1106.

Быт 1:27.

1107.

См. Evans-Pritchard (1965), p. 49.

1108.

О естественности религиозных жертвоприношений см. Boyer (2001), p. 241–242.

1109.

Murdock (1934), p. 184.

1110.

Boyer (2001), p. 200.

1111.

Если мой акцент на реципрокном альтруизме и социальном обмене выглядит как результат навязывания эволюционными психологами их дарвинистских взглядов на изучение религии, следует отметить, что не только они видели центральное место социального обмена по отношению к религиозному мышлению. См. Stark and Finke (2000). Эти авторы несколько десятилетий изучали религию во множестве обличий. И хотя подтверждений теории реципрокного альтруизма так и не нашлось, ученые убедились в том, что обмен — ось, вокруг которой вращается взаимодействие людей с богами. См., например, с. 91. Подробные аргументы в пользу предположения о том, что боги в целом антропоморфны, см. у Guthrie (1980 и 1993), хотя аргумент Гатри, как и доводы Старка и Финке, не объяснен эволюционной психологией.

1112.

Глава 17.

1113.

См. Boyer (2001), pp. 145, 195, 301, и Barrett (2000), p. 31.

1114.

См. Roediger (1996), p. 86.

1115.

«В эфире с Гретой Ван Сустерен», Fox News Channel, 17 июня 2004 года.

1116.

См. Boyer (2001), р. 301.

1117.

Ibid., р. 300.

1118.

Tylor (1871), pp. 385–386.

1119.

См. Boyer (2001), pp. 119–120.

1120.

Ibid.

1121.

См. Guthrie (1980).

<<< |1|…|5|6|7|8|9|10|11|12|13| >>>
Комментарии: 1