Scisne?

Теории речевого развития

Татьяна Котова

Комментарии: 0

Речь — это основное средство опосредования высших психических функций, по Выготскому. И существует несколько подходов, объясняющих, как ребенок учится коммуницировать. Психолог Татьяна Котова рассказала о различиях коммуникации животных и человека, врожденных речевых структурах, освоении нового слова ребенком и о том, какие существуют теории развития речи у ребенка.

В настоящее время в психологии развития и в изучении становления речи человека исследовательский момент несколько изменился. Мы уже не можем напрямую говорить о существовании больших, глобальных теорий развития речи. Фокус исследования сместился на изучение более локальных феноменов и на попытки разобраться в соотношении между теоретическими подходами, подчеркивающими важность одного или другого фактора при некой общей теоретической канве.

Чтобы поговорить о теории речевого развития, нужно немного сдвинуться во времени и говорить о периоде середины — конца XX века. Тогда особо ожесточенная борьба шла между такими большими, глобальными подходами, которые пытались либо объяснить становление речи человека через захват реальной информации, существующей здесь и сейчас, некими врожденными структурами, предназначенными для построения речи, существующими в нервной системе человека еще до того, как он научился говорить. Это подход Хомского и его коллег, так или иначе апеллирующий к врожденности структур, которые создают возможность говорить, создают возможность использовать язык для коммуникации у человека.

Другой крупный подход, который ему до некоторой степени противостоял, был связан с тем, чтобы попытаться найти те или иные основания, те или иные возможности, которые есть у ребенка в процессе развития, которые объяснили бы возникновение речи здесь и сейчас.

Одним из представителей этого направления является социально-когнитивный подход, апологет которого — Майкл Томаселло. Согласно Майклу Томаселло, истинной причиной того, что мы используем язык для коммуникации, являются не врожденные речевые структуры, а совершенно другая, предопределенная нам действительно с рождения особенность нашей когнитивной системы. Она предполагает, что мы заинтересованы в сотрудничестве с другими представителями своего вида, в отличие от других биологических видов. И именно эта заинтересованность заставляет нас в большей степени коммуницировать о своих состояниях знания, о своих состояниях переживаний другим участникам и лучше понимать их.

Это желание намеренно коммуницировать определяет ключевое отличие нашей коммуникации от коммуникации животных, а не язык сам по себе. То есть языковые структуры, по мнению Томаселло, определяются гораздо более ранними изменениями, которые происходят во взаимодействии самом по себе. Здесь Томаселло приводит очень интересные факты, параллели между коммуникацией человека и коммуникацией животных. Они связаны с тем, что коммуникация животных — во всяком случае, в голосовой ее части — практически никогда не бывает намеренной. Это видно из того, что научить, спровоцировать или каким-то образом заставить животное произвести крик, совпадающий с какой-то эмоциональной ситуацией, вне этой эмоциональной ситуации не удается, даже у столь когнитивно развитых животных, как человекообразные обезьяны. Эмоциональное состояние и коммуникативные сигналы жестко связаны между собой событием.

В то же время у человека мы наблюдаем ситуацию, когда мы можем вне текущего эмоционального переживания произвести какое-то указание. Например, сказать: «Это орел» — мы можем не только когда мы боимся орла, когда мы его увидели и испугались его, но и тогда, когда ситуация для нас эмоционально совершенно другая — нейтральная или еще какая-то.

С другой стороны, у человекообразных обезьян есть такой пласт коммуникативных средств, которые они используют значительно более гибко. Это жестовая коммуникация, и жесты могут быть использованы в самых разных ситуациях с самым разным эмоциональным наполнением. Многие жесты человекообразных обезьян выучиваются прижизненно, что сближает их до некоторой степени с нашими формами коммуникации. Они могут быть использованы намеренно, не автоматически происходят и появляются. Отсюда Томаселло делает шаг к рассуждению о том, что язык человека произошел не из вокализации человекообразных обезьян, а из жестового языка человекообразных обезьян, поскольку именно преднамеренность коммуникации роднит наши коммуникативные системы.

В настоящее время фокус изучения речи сместился с попыток объяснить существование речи вообще на исследование более локальных событий в ходе речевого развития, таких как, например, освоение нового слова — что управляет непосредственно формированием новой словесной единицы, — или освоение набора звуков, специфичного для данного конкретного языка, или разница между формированием первых слов, являющихся существительными, и первых, например, глаголов. Между ними есть существенные различия, и необходимо понять, в чем специфика, в чем природа процесса этого научения. А как таковые глобальные теории существуют на фоновом уровне. Есть ряд исследователей, которые по-прежнему придерживаются хомскианских представлений о развитии речи. И есть ряд исследователей, которые находятся в более широкой парадигме, социально-когнитивной, социально-функциональной, и внутри нее уже выстраивают свое видение.

Есть ряд авторов, которые не говорят о специфичности речевого развития как такового, объясняя этот процесс общими когнитивными механизмами, которые свойственны любому процессу научения. То есть три значительных, больших лагеря. И столкновения происходят между теми, кто в целом когнитивными процессами объясняет речевое развитие, и теми, кто видит в речевом развитии развитие коммуникации, развитие социальных взаимодействий между людьми и появление речи как одного из средств для социального взаимодействия.

Между этими двумя лагерями можно увидеть достаточно интересные столкновения. Например, одним из поводов является феномен mutual exclusivity (взаимной исключительности), касающийся интересных данных о том, как происходит усвоение нового слова в первый раз, при первом его предъявлении. Если мы с вами возьмем новый для ребенка объект, дадим ему название, например скажем: «Это моджо», — потом мы выложим другой объект, который будет зрительно от него достаточно сильно отличаться, и скажем: «Дай мне, пожалуйста, гацун». Ребенок уже в 2,5 года нам с вами подает новый объект, по новому слову, как бы исходя из того, что слова взаимоисключающие. Не может быть один и тот же объект назван одним и тем же словом, — по крайней мере, в одной коммуникативной ситуации. Если я здесь и сейчас употребила это слово по отношению к этому предмету, то, когда я прошу по другому слову, гарантированно надо дать другой предмет по другому слову.

Когда этот феномен был обнаружен, оказалось, что ряд авторов тут же решили, что это яркое проявление того, что у ребенка есть восприятие коммуникативной системы в целом. Он опирается на такое же представление коммуникативной системы другого человека. Он автоматически делает выводы о существовании такой коммуникативной системы. И именно для языка специфична такая ситуация научения.

А если мы будем говорить о других единицах, о другом содержании научения, то такой закономерности выявлено не будет. Соответственно, эксперименты, которые этому были посвящены, содержали предложения о фактах. Я показываю предмет и говорю, что его подарил мне мой дядя, потом я выкладываю новый предмет и говорю: «Дай мне, пожалуйста, то, с чем любит играть моя сестра». То есть мы сообщаем два факта, и по идее эти два факта не будут обладать правилом взаимной исключительности. И действительно, дети достаточно случайным образом подают то тот, то другой предмет, исходя из того, что то, что подарил мне мой дядя, может оказаться тем, чем любит играть моя сестра, или наоборот. Отсюда вроде бы доказательство того, что это чисто коммуникативное событие и оно не имеет отношения к прямому такому когнитивному процессу научения любым другим вещам.

С другой стороны, авторы, которые апеллируют к процессам внимания и памяти, к их задействованности в целом, всегда стараются данные, полученные представителями социально-функционального или близкого к этому подходу направления, объяснить через почти неизбежно появляющееся акцентирование внимания, которое совершает другой человек на объекте. И на простой поддержке для внимания и памяти, которые можно углядеть в этом сопоставлении между обращением внимания на объект и его сопровождением новым словом. Поэтому эта борьба продолжается до сих пор, и весь интерес в том, к какой формулировке, к какой модели она в конечном итоге приведет.

Татьяна Котова, кандидат психологических наук, старший научный сотрудник Лаборатории когнитивных исследований при Школе актуальных гуманитарных исследований РАНХиГС

ПостНаука
Комментарии: 0