Scisne?

Почему у физиков не было своего Лысенко?

Ким Смирнов

Комментарии: 0

Однажды — дело было в зените перестройки — мне довелось долго беседовать об истории нашего Уранового проекта с человеком, многие годы державшим руку на пульте управления отечественной атомной наукой. Хотя он и входил в семерку ученых, трижды удостоенных Звезды Героя Соцтруда за создание ядерного щита страны и за другие, мирные приложения атомной науки, но сомневался: стоит ли публиковать его воспоминания. Полагал, что занимался лишь незначительной частью проекта, а с «этим делом», как он выражался, на разных этапах были связаны десятки, если не сотни, самых светлых голов.

И он перечислил, не заботясь об алфавитном порядке или о весомости вклада каждого — как вспоминалось, длиннющий ряд: И. и Б. Курчатовы, Ю. Харитон, А. Сахаров, Я. Зельдович, Ю. Трутнев, А. Алиханов, И. Кикоин, К. Щелкин, П. Капица, Л. Ландау, В. Гинзбург, И. Тамм, В. Вернадский, И. Иоффе, Н. Семенов, В. Хлопин, А. Виноградов, И. Франк, А. Бочвар, Г. Флеров, А. Лейпунский, Е. Негин, Е. Забабхин, В. Гончаров, А. Арцимович, А. Мигдал, Н. Доллежаль, Н. Боголюбов, И. Померанчук, И. Халатников, А. Шальников, Л. Канторович, Л. Духов, С. Соболев, В. Алферов, А. Самарский, И. Панасюк, Н. Мейман, М. Садовский, И. Петровский, А. Колмогоров, А. Тихонов… «Ну и так далее» — его слова.

Список на самом деле впечатляющий. Случилось что, найдется ли ему сегодня соответствующий эквивалент? Но я понимал, что, при всей резонности его опасений, он, будучи близким другом Курчатова, затем возглавившим Курчатовский институт и АН СССР, знал, конечно, больше, чем приписывалось кругом его прямых обязанностей по Урановому проекту.

Договорились так. Сначала печатаем на «известинской» полосе выжимки, «выбранные места» из наших бесед, что и было сделано. А позже дадим их полностью, в серии публикаций. Но инкрустируем в текст в виде своеобразного дайджеста под рубрикой «Свидетельства очевидцев и документы», выдержки из мемуаров, публикаций в научной литературе и СМИ, расширяющие границы его личных воспоминаний.

До второго замысла так и не дошли руки при его жизни, хотя я и по сей день накапливаю папку-досье «Как делали бомбу».

В Урановом проекте были мгновения свершений. Когда вводили в строй новые установки и заводы. Когда в 1946 году осуществили цепную реакцию на первом в Европе реакторе. Когда, наконец, на Семипалатинском полигоне по сигналу, данному будущим трижды Героем Соцтруда, научным руководителем ядерного центра Челябинск-70 К. Щелкиным (под этим псевдонимом, как недавно узнал из Интернета, вошёл в историю науки Киракос Ованесович Метаксян), была взорвана — на кнопку нажимал другой человек, офицер-подрывник — первая советская атомная бомба, ядерное устройство РДС-1. Расшифровывали аббревиатуру: «Россия делает сама» (приписывается Щелкину). Сталину и Берии больше импонировало: «Реактивный двигатель Сталина». На самом деле было просто: «Реактивный двигатель специальный».

Но были и драматические, даже трагические страницы. Такие, как авария на уральском предприятии «Маяк» — засекреченный пролог к Чернобылю…

В этой необъятной теме сегодня осталось не так уж много закрытых на замки государственной тайны «сусеков». И эксклюзив тут нынче не столько в новых сенсационных фактах, сколько в современном осмыслении уже известного, в сегодняшних уроках, извлекаемых из исторического опыта.

Сейчас, когда отмечается 60-летие взрыва в СССР 29 августа 1949 года первого ядерного устройства, я перелистал расшифровку этих давних бесед. И удивился: высказанные тогда мысли нисколько не устарели. Наоборот — стали даже актуальнее, злободневнее. Предлагаю читателю самому убедиться в этом.

Мой собеседник — академик Анатолий Петрович Александров.

Сначала «Уран» рванул в Сталинграде

«Хижиной лесника» физики окрестили дом, в котором, прямо на институтской территории, жил Курчатов. Когда-то вокруг действительно смыкался лес. Сейчас за деревьями просвечивали новые лабораторные корпуса. Так вот, в «Хижине лесника» мне запомнился скромный пейзаж. Подарок Курчатову от автора — наркома боеприпасов Ванникова. Тишина. Тропинка. Березовая роща, пронизанная мягким вечерним светом, и в ней заблудились три сосны.

— Это там, где делали бомбу?

— Нет, ее делали в другом месте. В Арзамасе-16. А там, на Урале, был промышленный реактор и радиохимическое предприятие, нарабатывавшее плутоний.

Так началась наша беседа.

Свидетельства очевидцев и документы

Да, другим местом был Арзамас-16. Такое место — чтобы и от Москвы не слишком далеко, и относительно безлюдно — долго не могли выбрать. Нашел его в вотчинах «своего» наркомата все тот же Ванников. В краях, где на месте закрытого в 1927 году знаменитого Саровского монастыря в войну работал «машиностроительный» завод № 550, изготовлявший корпуса снарядов, в частности, для «катюш».

Впрочем, Арзамас-16 — последнее, устоявшееся имя. До этого было множество других, так сказать «подпольно-конспиративных». И объект № 550, и КБ-11, и База-112, и Приволжская контора Главгорстроя СССР, и целое семейство номерных почтовых ящиков (49, 51, 214, 975).

Решение о строительстве «объекта» правительство СССР приняло 8 апреля 1946 года. Цель — рождение «изделия». Атомной бомбы, то бишь. Первым начальником тогда еще КБ-11 стал П. Зернов, главным конструктором, а затем и многолетним научным руководителем ядерного центра — Ю. Харитон.

«19 апреля 1946 г. приказом Б.Л. Ванникова № 090 завод № 550 со всем своим несложным оборудованием, зданиями и кадрами был передан в ведение Стройуправления № 880 МВД СССР, специально созданной для строительства ядерного объекта организации, использовавшей в основном труд заключенных ГУЛАГа <…>.

Первая партия заключенных была этапирована на объект в мае 1946 г. Уже в начале следующего года общее количество «спецконтингента» (так называли заключенных во всех документах) составило внушительную цифру — 9737 человек, в том числе 1818 женщин. Начиная с лета 1947 г., приток «новобранцев» в лагеря, расположенные на территории объекта, начал нарастать — сверхжесткие сроки строительства КБ-11 требовали все новых и новых рабочих рук.

Заключенные, отбыв свои сроки, как правило, оставались на объекте в качестве вольнонаемных строителей. Первый сигнал тревоги по этому поводу прозвучал в письме начальника объекта № 550 П.М. Зернова Берии в июне 1948 г. Речь шла о необходимости «выпустить» из зоны объекта 200 бывших заключенных-уголовников. Ответа на это письмо не последовало. Почему сложилось такое положение? Дело в том, что ведомство Берии приняло ряд обязательных для выполнения распоряжений, которые делали освобождение заключенных из лагерей, расположенных на территории ядерного объекта, фактически формальным. Иными словами, освободить — освободили, но выехать с объекта не позволили.

Из писем-документов ясно, что руководство МГБ и МВД пыталось оправдать невозможность решения проблемы важностью сохранения государственной тайны. И перестала она существовать только после смерти Сталина».

(Л.Блеусова. «Арзамас-16»: как все начиналось…» «Вопросы истории естествознания и техники», 1994, № 4).

Погоня за сверхсекретностью порождала и другие парадоксы. В самом начале 50-х годов были разрушены два прекрасных собора Саровского монастыря — Успенский и храм Живоносного источника. Думаете, на гребне очередной эпидемии безбожия? Нет, она началась позже, уже при Никите Сергеевиче. А тут просто хранители государственных тайн сочли, что храмы демаскируют атомный объект.

Так все начиналось. А на финише — бомбы, бомбы, бомбы…

В Сарове (ему нынче вернули историческое имя; только раньше была Саровская Пустынь, ныне — город атомной науки и инженерии) есть необыкновенный оружейный музей. В нем можно увидеть образцы всех наших атомных и водородных бомб. От самой первой, скопированной с американской, и первой «нашенской», о которой действительно можно было сказать: «Россия делает сама», до сахаровской водородной «слойки» и трутневской 100-мегатонной супер-бомбы.

«Завершает экспозицию самая мощная в мире экспериментальная термоядерная авиабомба. <…> Она остается непревзойденной по мощности, составившей при взрыве 50 мгт Т.Э., что, впрочем, равнялось лишь 50% от возможной. Ее подавляющие размеры — более 2 м в диаметре, около 8 м в длину — невольно заставляют отступить, хотя бы для осмотра. Рядом с ней менее всего думается о точнейшей автоматике, о курьезных подробностях сборки, о забитой в хвостовую часть парашютной системе общей площадью свыше 1600 кв. м, которая 30 октября 1961 г. бережно несла ее навстречу Новой Земле. <…> Эта никогда не ставившаяся на вооружение супербомба была взорвана по инициативе спроектировавших ее ученых лишь на половинную мощность, но и этого оказалось достаточно, чтобы вспышка была видна за тысячу километров, а «ядерный гриб» пророс через всю стратосферу почти на семидесятикилометровую высоту. Трудно представить такую линию фронта, такую глубину эшелонированной обороны, которые обусловили бы ее боевое применение и, главное, гарантировали бы односторонние преимущества. Вероятно, самим фактом своего сущестования, эта бомба служит лучшим подтверждением политического, а не военного предназначения ядерного оружия».

(И. Дровеников. «В Музее ядерного оружия». «Вопросы истории естествознания и техники», 1994, № 4).

— Анатолий Петрович! А лично для Вас как началось участие в Урановом проекте?

— Тут нужно небольшое пояснение. В 1941 году мы с Игорем Васильевичем Курчатовым были завлабами в Ленинградском физико-техническом институте у Абрама Федоровича Иоффе. Когда началась война, ядерные исследования, которыми занималась курчатовская лаборатория, за оборонные не сочли и прикрыли. Обвинять в недальновидении никого не стоит. Продолжать эти работы в прифронтовом, затем в блокадном Ленинграде было немыслимо. Но именно здесь были циклотроны Радиевого института и Физтеха. Правда, жизнь показала, что ленинградцы в разных областях труда, науки, человеческого духа совершили немыслимое. Я, например, летом сорок первого и представить себе не мог, что осенью в сорок третьем придется вести некоторые работы по Урановому проекту именно в осажденном Ленинграде. Но так это было.

С 1934 года, когда в СССР начал проектироваться и строиться крупный военный флот, наша лаборатория занималась защитой кораблей от магнитных мин. Уже в 1936 году прошли обнадеживающие испытания на боевых кораблях. А когда в начале второй мировой войны половина потерь английского флота пришлась на немецкие магнитные мины, этим работам придали государственные масштабы.

Физтех эвакуировался в Казань. Курчатов в тыл ехать не хотел. Мы договорились «подключить» его лабораторию к размагничиванию. Так осенью 1941 года мы с ним оказались в Севастополе, где Игорь Васильевич остался за старшего после моего отлета на Северный флот. В следующем году, в числе других, вместе получили за это дело Сталинскую премию. Потом Курчатова все-таки назначили заведующим броневой лаборатории ЛФТИ в Казани, оставив при этом сотрудником моей лаборатории. А я продолжал мотаться по флотам и флотилиям.

В сентябре 1942 года, прилетев в Казань из Сталинграда, Игоря Васильевича не застал. Его вызвали в Москву. Когда вернулся, сказал мне: «Будем продолжать работы по ядерной физике. Есть сведения, что американцы и немцы делают атомное оружие». А у меня это никак не вязалось с тем, что я совсем недавно видел своими глазами: горящий Сталинград — я насчитал 52 очага крупных пожаров; по нескольку десятков немецких самолетов сразу, одна армада улетает, другая уже висит над городом — и ни одного нашего; госпиталь, разбомбленный и расстрелянный в упор, трупы во дворе… «Как же это во время войны такую штуку разворачивать?» — «А сказано, чтобы не стесняться, делать любые заказы и немедленно начинать действовать».

После он еще раз ездил в Москву. Но, вернувшись, даже мне ни полслова не сказал, хотя были мы очень близкими друзьями. А потом с семьей он уехал в столицу насовсем. И вскоре с фронта и из разных городов стали вызывать к Курчатову наших физтеховцев и всех других, кто до войны имел какое-либо касательство к атомному ядру. И хотя все было страшно засекречено, мы, в общем-то соображали, что к чему.

Свидетельства очевидцев и документы

Мистическим совпадением мне когда-то казалось то, что в основе рождения атомной бомбы и в имени, присвоенном операции по окружению и разгрому немцев в Сталинграде, ключевым было одно и то же слово — уран. Потом узнал — никакой мистики.

«Как мне позднее рассказывал Ванников, <…> Сталин так был заворожен мощным разрушительным потенциалом атомной бомбы, что в конце октября 1942 года предложил дать кодовое название плану нашего контрнаступления под Сталинградом — операция «Уран».

(П. Судоплатов. «Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930-1950 годы»).

Так что в некотором, образном, смысле первым «ядерным взрывом» Второй мировой войны стал Сталинград.

Кстати говоря, специалистов вызывали не только с фронта, но и из мест, не столь отдаленных. И в войну, и после ее завершения.

Вот задокументированные вехи одиссеи лишь одного политзаключенного на пути от лагеря до научной «шарашки».

«Я совершенно не собираюсь заниматься здесь реабилитацией Солженицына или анализом его истории… Интересен только вопрос возможности использования своих способностей Солженицыным на благо нашей любимой Родины не за страх, а за совесть. Он имеет соответствующую подготовку и… далеко незаурядные способности».

(Письмо помощника военного коменданта водного района и пристани г. Риги старшего лейтенанта Власова Берии Л.П. с предложением использовать заключенного Солженицына А.И. для работы по созданию атомной бомбы. 14 февраля 1946 г.).

«21. Солженицын Александр Исаевич, 1918 года рождения, математик-педагог. Окончил Ростовский госуниверситет, физико-математический факультет».

(Из справки на специалистов-заключенных, отобранных для 9-го управления МВД СССР. 11 июня 1946 г.).

— И как Вы оказались в Москве?

— Просто — дошла очередь и до меня. Приезжаю по вызову в Пыжевский переулок, где обитала Лаборатория № 2 АН СССР — прародительница Института атомной энергии. Задерживают солдаты с голубыми погонами (уезжал из Казани — там еще петлицы). Звоню Курчатову: «Тут какие-то летчики без пропеллеров меня не пускают». Я тогда, действительно, не знал формы НКВД. Мы больше с моряками общались…

Курчатов предложил: «Давайте подключать и вашу лабораторию к этому делу». Я говорю: «Давайте».

Свидетельства очевидцев и документы

Этой встрече старых физтеховских друзей, ровесников, одногодок предшествовала целая цепь событий.

В декабре 1941 года, волею неисповедимых передислокаций, в Воронеже вместе со своей разведывательной эскадрильей оказался молодой человек с пропеллерами на голубых петлицах. Он был учеником Курчатова. И в предвоенные годы на его счету уже было открытие спонтанного деления урана (вместе с К. Петржаком из Радиевого института). А сейчас…

«Воронежский университет эвакуирован, библиотека осталась. Удивительно, но американские физические журналы, несмотря на войну, в библиотеке были. Неожиданно обнаружил, что с осени 1941 г. нет никаких сообщений по делению урана и по цепным реакциям.<…> Все говорило о том, что ядерные исследования в США засекречены, а это, в свою очередь, означало, что в Америке приступили к серьезным, масштабным работам по созданию ядерного оружия. <…> Я забил тревогу. В декабре 1941 г. написал Курчатову. Направил письмо в Академию наук, а в апреле 1942 г. — И.В. Сталину».

(Академик Г. Флеров).

Но это было не единственное сообщение, поступившее в правительство и Государственный Комитет Обороны (ГКО).

«В апреле 1942 года приходит ко мне в кабинет гость, полковник Илья Григорьевич Старинов — он был крупный специалист по минному делу. И рассказывает такую историю. В ночь на 23 февраля 1942 года сводный отряд моряков-пехотинцев и партизан-подрывников, переправившись в темноте по льду Таганрогского залива, внезапно напал на спящий гарнизон. Трофеи, карты, документы, и среди всего этого очутился роскошный портфель со всякой всячиной: сувенирами, книгами, письмами и тетрадью с формулами и графиками.

Кем был ее владелец? Пленные показали, что это был какой-то высокий чин … Он появился в «Опель-адмирале», в сопровождении двух эсэсовцев, оберегавших его персону. Эсэсовцы и офицер стали отстреливаться, и потому для быстроты дела наши парни подорвали стену этого дома. Трупы откапывать было некогда, нашли в автомобиле портфель и потом сдали его в свой штаб.

Был сделан хороший перевод записей. Это оказались рабочие заметки. Во-первых, расчеты количества энергии, выделяемой при ядерном взрыве. Дальше — расчеты разрушительной силы заряда из урана-235, с массой, немного превышающей критическую. Потом шли формулы, так нами и не расшифрованные — неоконченные, с ведомыми лишь писавшему их человеку сокращениями.

Затем перечислялись какие-то учреждения — их названия были записаны тоже сокращенно, а к тому же, быть может, и условно, и между этими институтами или лабораториями распределялись некие дела. И наконец, перечень необходимых материалов — и этот перечень не оставлял ни единого сомнения в том, для каких именно работ материалы были предназначены.

Сначала я послал перевод записей вместе со всеми формулами на отзыв двум очень хорошим ученым. Сперва физику-ядерщику, а после него видному специалисту по взрывной технике и обоим задал вопрос — не стоит ли нам приняться за развертывание работ над ядерным оружием. Получил от них два резко отрицательных отзыва. Физик написал, что расчеты реальны, но дальше была попросту отповедь в полторы страницы машинописи: мол, когда страна испытывает такое невероятное напряжение и когда дорога каждая копейка, мы не вправе выбрасывать миллионы рублей на вещи, которые могут принести реальные результаты не раньше, чем через десять, а то и пятнадцать-двадцать лет».

(Профессор С. Балезин, во время войны — старший помощник уполномоченного ГКО по науке).

Решено было, утаив отрицательные отзывы, обратиться к Сталину. Письмо на его имя подписал уполномоченный ГКО по науке С. Кафтанов. Это письмо, как видно, адресат получил практически одновременно с флеровским.

«Дня через два-три Кафтанова вызвал Сталин и спросил: «Ну а сколько это будет стоить?» Кафтанов говорит, что для начала миллионов двадцать. — «А что мы от этого выиграем?» И сам ответил: «Мы можем ничего не выиграть. Но?.. — И пристально посмотрел на Кафтанова, а Сергей Васильевич сказал: «Но рискнуть стоит».

Вскоре было созвано совещание специалистов по ядерной проблеме. Пригласили Сергея Ивановича Вавилова, Владимира Ивановича Вернадского, Абрама Федоровича Иоффе.

Кафтанову поручили вместе с его аппаратом сравнить возможных кандидатов на такое гигантское дело, выбрать лучшего и представить для утверждения на пост руководителя программы. Кандидатов было трое: Абрам Федорович Иоффе, Абрам Исаакович Алиханов и Курчатов. Сам Абрам Федорович нам настойчиво рекомендовал Курчатова — он говорил о нем всегда с нежностью.

Я Алиханова знал лично и с самой лучшей стороны, а Курчатова видел один раз — в 40-м году на докладе. И, кроме нежных отзывов Иоффе, слышал о нем отзывы и прохладные: разбрасывается, занимается модной проблемой, не имеющей практического смысла. Впрочем, нам-то практический ее смысл был ясен. Но сначала вызвали Курчатова в Москву из добросовестности: только чтобы с ним хотя бы познакомиться, прежде чем отведем его кандидатуру.

А он вошел ко мне — и всем поразил: и скромностью, и обаянием — улыбка у него была очень хорошая. И основательностью, которая в нем была.

Я показал ему перевод записей из тетради немецкого офицера. Он почитал. Я не стал говорить, что решение правительства уже состоялось. Только спросил: если такая работа начнется, возьмется ли он ее возглавить? Он задумался, улыбнулся, бороду свою погладил — она тогда была еще коротенькая — и сказал: «да».

(Профессор С. Балезин).

Вот так решилась судьба Курчатова, что во многом предрешило и судьбу Уранового проекта.

* Под рубрикой «Свидетельства очевидцев и документы» использованы фрагменты и сведения из следующих книг и публикаций:

1. Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т.2. Атомная бомба. 1945-1954. Кн. 7. (Под общ. Ред. Л.Д. Рябова, отв. Сост. Г.А. Гончаров) — М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ — ВНИИЭФ, 2007.

2. У истоков советского атомного проекта: к истории Федерального научного центра «Арзамас-16». «Вопросы истории естествознания и техники», 1994, № 4.

3. «Воспоминания об Игоре Васильевиче Курчатове». — М.: «Наука», 1988 .

4. Александров П.А. Академик Анатолий Петрович Александров. Прямая речь. — М.: «Наука», 2002 .

5. Петр Леонидович Капица: Воспоминания. Письма. Документы. (Сост. Е.Л. Капица, П.Е. Рубинин). — М.: «Наука», 1994 .

6. Г.В. Киселев. Участие академика Л.Д. Ландау в советском атомном проекте (в документах). «Успехи физических наук». Том 178. № 9. Сентябрь 2008 г.

7. Сахаров А.Д. Тревога и надежда. — М.: «Интер-Версо», 1990.

8. Беседа журналиста Б. Володина с профессором С.А. Балезиным. «Химия и жизнь», 1985, № 6.

9. М. Рузе. Роберт Оппенгеймер и атомная бомба. — М.: Госатомизат, 1963.

10. Судоплатов П.А. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930-1950 годы. — М.: «ОЛМА-ПРЕСС». 1988.

11. Подлинники документов, представленные на открытой сейчас в Выставочном зале федеральных государственных архивов выставке «Атомный проект СССР. Ядерному щиту России 60 лет».

Продолжаем рассказ об Урановом проекте, начатый в № 94 «Новой газеты», в основу которого положены давние, но не потерявшие актуальности воспоминания академика Анатолия Петровича Александрова, свидетельства очевидцев и документы.

Курчатов или Берия?

— Академик Сахаров, оценивая документальный фильм «Риск» (в нём, по сути, впервые, рассекречивалась роль разведки в рождении советского ядерного оружия — К.С.), сказал: «Большое волнение вызывают кадры, посвященные Юлиусу и Этель Розенберг. Они были казнены в США по обвинению в передаче СССР секретов производства атомной бомбы. Но если говорить об этом, то нельзя умалчивать о том, что казнь Розенбергов была реваншем контрразведки США за дело Клауса Фукса, который передавал СССР во время войны и после нее важнейшие атомные секреты по идейным соображениям и был разоблачен уже после отъезда из США. Без этого правда будет неполной».

Получается, легенды об атомном шпионаже рождены не только «охотой за ведьмами»? Было или не было такое?

— Было. Но если говорить обо всей правде, то и с этим она будет еще далеко неполной. Понятно, что в военное и послевоенное время разведчики разных стран не разведением роз занимались. Но ни я, ни мои товарищи по науке на чужие идеи и решения не надеялись — находили свои.

Свидетельства очевидцев и документы

Тогда правда о подвиге разведчиков, добывших данные об американской атомной бомбе, только-только начинала приоткрываться. Сегодня мы знаем об этом буквально во всех подробностях и деталях.

Известный экономист Юрий Голанд начинал свою деятельность как физик в Институте физпроблем у П.Л. Капицы (именно Капица благословил Голанда на глубокое исследование финансовых проблем НЭПа с выходом на современные финансовые проблемы страны). Однажды он спросил Петра Леонидовича: «Какую все же роль сыграли разведчики в нашем Урановом проекте?» Тот ответил: «Их данные ускорили взрыв атомной бомбы у нас на два года».

Ответ довольно точный. Устройство, копирующее американский вариант, в СССР взорвано в 1949 году; своя, оригинальная бомба, по многим параметрам превосходившая «американку», — в 1951 году; первая серийная — ее назвали Таней («итак, она звалась Татьяной») — в 1953-м.

Почему сначала пошли «по выбитым следам», в общем-то ясно. По СМИ до сих пор бродит версия, будто на столе у Берия перед 29 августа 1949 года лежало два проекта: в случае удачи — награды всем, при неудаче — кара всем же, вплоть до высшей меры за вредительство. Я таких документов не видел. Тем более, во втором случае вредителем могли объявить и самого Берию. Но стремление обезопасить и будущее проекта, и жизнь его участников от всяких неожиданных случайностей вполне объяснимо по тем временам.

Сегодня, когда число разведчиков, получивших «за бомбу» звание Героев России пришло в соответствие с числом учёных, трижды Героев соцтруда за то же самое, настало, наконец, время перейти в оценках этой проблемы от крайних колебаний между «тезами» и «антитезами» к трезвому научному синтезу.

И тут давние, но не потерявшие актуальности суждения А.П. Александрова могут сыграть не последнюю роль.

— Почему в спорах о роли разведданных или, положим, о вкладе в советский Урановый проект вывезенных в конце и после войны в СССР немецких учёных (среди них были Густав Герц, лауреат Нобелевской премии 1925 года за экспериментальное доказательство теории атома Бора, и Николай Риль, ставший — за нашу бомбу! — Героем Соцтруда, и Сталин, говорят, интересовался, почему его нет в числе тех, кто подписал благодарственное — за награды — письмо в его, Сталина, адрес) — почему Вы все-таки ставите акцент на наших собственных исследованиях?

— Да потому, что, не будь у нас своих голов на плечах и своих инженерных возможностей использовать полученные сведения, никакие самые полные и точные данные разведки нам бы не помогли!

Конечно, всё, о чём Вы говорите, ускоряло дело, но чтобы правда действительно была полной, ответ придется начать издалека, с зарождения атомной науки ещё в царской, потом в советской России, в Советском Союзе. Оно соотносится чуть ли не с началом XX века, с первыми работами Вернадского по радиоактивности.

Свидетельства очевидцев и документы

В. Вернадский, обобщив несколько лет своей работы над этой проблемой, в 1910 году выступил на Общем собрании Российской императорской академии наук с докладом, поставившим в повестку дня первоочередных дел человечества овладение атомной энергией.

Публикуя в 1922 году это выступление в сборнике «Очерки и речи», он написал в предисловии: «Недалеко время, когда человек получит в свои руки атомную энергию, такой источник силы, который даст ему возможность строить свою жизнь, как он захочет … Сумеет ли человек воспользоваться этой силой, направить ее на добро, а не на самоуничтожение? Дорос ли он до умения использовать ту силу, которую неизбежно должна дать ему наука? Ученые не должны закрывать глаза на возможные последствия их научной работы, научного прогресса. Они должны себя чувствовать ответственными за последствия их открытий. Они должны связать свою работу с лучшей организацией всего человечества».

— А когда в 1932 и 1938 годах открытие нейтрона и деления урана уже конкретно прояснили путь к практическому овладению ядерной энергией, на каком уровне были наши исследования в этой области?

— На мировом уровне. Их вели в своих лабораториях, начиная с 1923-33 годов, Курчатов, Алиханов, Арцимович, Лукирский в Ленинградском, Синельников — в Харьковском физтехах. К моменту введения секретности со стороны Запада треть, если не вся половина, публикаций о новейших результатах в ядерной физике принадлежала советским ученым.

Перед войной пошли очень хорошие теоретические работы. Помню: в 1939 году на нашем физтеховском семинаре был доклад Зельдовича и Харитона. Они рассматривали разные возможности цепной реакции деления урана. Там было подробно разобрано, можно ли сделать цепную реакцию на естественном уране. Они нашли, что можно, но только применяя как замедлитель или графит, или тяжелую воду.

— То есть, практически это уже конструкция реактора?

— Конечно. Они поняли, что на обычной воде цепная реакция на природном уране не пойдет, что нужно иметь сильно обогащенный уран. Рассматривалось развитие цепной реакции и на быстрых нейтронах, и на замедленных. Это, собственно говоря, была первая в мире корректная оценка возможности цепной реакции.

Характерно, что в «Правде» за 22 июня 1941 года, в день начала войны, помещена информация «Советский циклотрон». Она начиналась словами: «Ленинград, 21 июня. /Корр. «Правды»/. В Лесном, на территории Физико-технического института Академии наук СССР недавно построено двухэтажное здание, похожее на планетарий. Продолговатый корпус здания увенчан куполом. Это — первая в Советском Союзе мощная циклотронная лаборатория для расщепления атомного ядра».

К этому времени ни одна страна из тех, где ученые занимались физикой ядра, не могла бы опубликовать в массовой печати подобную информацию. Это было строжайшей государственной тайной уже с 1939-40 годов. СССР последним засекретил свои атомные исследования. И первым рассекретил их потом знаменитыми двумя докладами Курчатова в английском атомном центре в Харуэлле.

Да, гонка за результатами была. Но если открытие вспыхивало впервые в зарубежной лаборатории, оно буквально на следующий день достигалось и в советских лабораториях. И наоборот, конечно. Понимаете — не повторялось, а достигалось. Такова логика исследований в одном направлении. В этом, если хотите, суть ответа на вопрос о «заимствовании» атомных секретов.

У ученых были и иные, чем данные разведки, источники информации. Парадоксально, но, может быть, главный из них — именно в самом факте засекречивания. Зная последние до того, как опустился занавес секретности, работы крупного зарубежного исследователя и не находя его имени в научных изданиях (а значит: он не сменил область своих интересов), нетрудно было определить, что он движется в том же направлении и что это направление опробуется в секретных атомных работах.

Вот конкретная ситуация. Первая работа, которую поручил мне Курчатов, — термодиффузионное разделение изотопов. Ничего хитрого в этой технологии не было. Я о ней, еще до войны, по немецким публикациям, докладывал на физтеховском семинаре (специально этим тогда не занимался, но на институтских семинарах шел обмен всей новейшей информацией — кто что интересного прочел). И это Курчатову, видно, запало в память.

Я возразил: «Но ведь на том же семинаре Арцимович предложил другие, более многообещающие пути разделения». Игорь Васильевич сказал, что будем опробывать именно разные пути. Говорю: «Но зачем делать то, что не понадобится?» — «А черт его знает, что понадобится. На всякий случай, надо пройти и этот путь». — «Так ведь большие энергозатраты, очень дорого будет». — «Сейчас не до цены!»

Действительно, тогда все стояло на кону. И никто не знал, сколько у нас в запасе лет, месяцев, а, может, и часов. Но теперь, вспоминая тот многовариантный поиск, я прихожу к мысли, что, может быть, он на деле оказывается не только самым коротким путем к цели, но и самым оптимальным и экономичным. Сколько раз и до, и после жизнь нас учила не экономить на поиске, на мысли, на интеллекте, на столкновении разных вариантов и альтернатив!

Итак, мы взялись за термодиффузионное разделение изотопов. Сначала в Казани, потом, осенью 1943 года, переехали в Ленинград. Позже выяснилось, что американцы шли именно по этому пути. Построили термодиффузионный завод, и он у них работал. Мы же провели все опыты, добились разделения, сделали довольно большую установку на одной из московских электростанций и… отказались от этого варианта в пользу лучшего. К этому времени у нас уже был построен диффузионный каскад Кикоина.

— По публикациям и воспоминаниям об Урановом проекте складывается ощущение, что все нити — и научные, и административные — сходились к Курчатову. Но ведь над ним были и другие управленческие ступени, на высшей из которых стоял Берия. Выше был только Сталин. Мешали или помогали эти звенья осуществлению проекта?

— Ну, видите ли, это очень упрощенное представление о тогдашней административной пирамиде. Слово Сталина решало вообще судьбу проекта. По одному жесту Берии любой из нас мог уйти в небытие. Но вершиной пирамиды был все-таки именно Курчатов. Сталину нужна была бомба. Стране, народу в то время беззащитным от атомного нападения, нужен был надежный щит. И мы все, участники проекта, не только это понимали — кожей чувствовали. Тут было единство интересов и государственной администрации, и людей науки.

Но это наше счастье, что и компетентность, и ответственность, и власть воплотились тогда в Курчатове. Были ли среди ученых другие, равные ему по властной силе, объединявшей не только разные таланты, но и разные характеры, концентрировавшей их на единой цели? Нет, в тот момент не было, хотя на проект работал интеллектуальный цвет советской науки, и многие из этих людей в своих областях существенно превышали самого Курчатова. Это, кстати, тоже признак настоящего, большого таланта в науке: не бояться объединять вокруг себя таких людей, которые знают свои области лучше, глубже тебя, могут тебе и противоречить.

— По словам Стендаля, опираться можно только на то, что оказывает сопротивление.

— Вот именно. С начала Уранового проекта все его звали Бородой. А ведь в молодые наши годы, в Физтехе, мы его иначе как Генералом не называли (Генералу не было и 30 лет). В нем уже тогда обозначился сплав очень крупного ученого и прекрасного — требовательного, справедливого и… обаятельного организатора.

Свидетельства очевидцев и документы

«Мне кажется, что в стремлении сделать дело наилучшим образом проявлялись не только гражданские чувства Игоря Васильевича, но и некоего рода азарт, которым он заражал всех, кто с ним сотрудничал. Это обнаруживалось не только в делах, поступках и решениях на работе, но и в редкие часы отдыха. Он мог, например, заплыть на самую середину стремительной сибирской реки и плыть по течению многие километры. Заплывал далеко в море, куда не каждый решался уйти на лодке, и часами оставаться там, заставляя волноваться друзей».

(Член-корр АН СССР К. Щелкин, первый научный руководитель и главный конструктор ядерного центра Челябинск-70, трижды Герой Социалистического Труда).

— А как складывались у Курчатова отношения с властью над ним?

— Высшее руководство, осознав смертельную угрозу, нависшую над страной, могло и без Курчатова сконцентрировать на Урановом проекте огромные интеллектуальные и материальные силы. Но в тогдашнем правительстве не было ни одного человека, равного Игорю Васильевичу и по компетентности, и по дальновидению и интуиции на этом направлении. Сталин и его окружение вынуждены были ему верить и доверять. Другого выхода у них просто не было. Что же касается конкретных руководителей и генералов, которые были над нами на верхних командных ступеньках, то их можно разделить на две категории.

Были руководители, такие, как Ванников, Славский, Завенягин, Первухин, которые, обладая огромным организаторским опытом, в атомной проблеме начинали, естественно, с нуля, но не стеснялись учиться и довольно быстро глубоко погрузились в наши дела.

Вторая категория руководителей проекта — те, кто ничего в деле не понимали, но, упиваясь его важностью, все время пытались показать власть, раз уж она им дана. Помню, такой эпизод. Когда делали бомбу, для плутониевой начинки требовалось покрытие. В нашем Институте физпроблем Александр Иосифович Шальников разработал хороший метод нанесения покрытия на металлический корпус бомбы — не на конструкцию ее, а на собственно плутониевую часть.

Как-то сижу ночью, делаю эту штуковину. Вдруг является директор завода Музруков с кучей генералов, кроме Завенягина, в то время мне неизвестных. И вот они давай меня расспрашивать: что делаю? Объясняю: моя задача — покрыть никелем вот эту плутониевую штучку. «Почему думаете, что это плутоний?» — «Мне же известна вся технология. Уран облучается в реакторе. Там образуется примесь к нему плутония. Эти блоки оттуда извлекаются. На химическом заводе добывается плутоний. Вот он, пожалуйста!» — «Но вам могли его подменить железкой!» — «Но посмотрите: он же горячий!» — «Мало ли что горячий! Могли нагреть».

А у плутония такое свойство: в нем постоянно идет радиоактивный распад, и он все время остается горячим. Я говорю: «Вот берите это железо в руки и сидите до утра, а там посмотрим, остынет или нет». Почему-то желающих не нашлось.

— У вас была тогда радиационная защита?

— Минимальная. Но с плутонием это просто. Он ведь только альфа-активен. Это неопасно. Мы плутоний голыми руками брали. Сейчас, правда, следы на руках остались. А тогда… Кожа пошелушится, слезет — и все. Помню, когда ко мне приходил Бочвар, я снимал у него очки, подносил к счетчику, и тот аж захлебывался: это Бочвар опять рассматривал плутоний.

Но вернемся к генералам. Многие из них понимали проблему на уровне: взорвется — не взорвется? И, думается, так же понимал ее Берия, хотя, конечно, к нему стекалась вся информация, и он возглавлял так называемый спецкомитет № 1 первого Главного управления, контролировавший работы по бомбе.

Когда мы в институте Капицы разрабатывали методы получения дейтерия и у нас кое-что удачно получилось, я послал в Комитет Обороны предложение внедрить нашу технологию на одном из заводов. Чтобы ясно было дальнейшее, скажу, что в разных местах опробывались и другие пути, и в одной из лабораторий был взрыв дейтерия на опытной установке.

Получаю приглашение на заседание спецкомитета № 1. Картина такая. Несколько военных. Курчатов, Ванников, Первухин, Малышев, Жданов, Махнев (генерал, который занимался урановой проблемой), Мешик (отвечал за режим, арестован потом по делу Берии). Меня усаживают по одну сторону от Берии, по другую Махнев. Он докладывает: «Вот, Лаврентий Павлович, товарищ Александров предлагает построить завод по получению дейтерия». Берия меня словно и не видит. Обращается только к Махневу: «А товарищ Александров знает, что опытная установка взорвалась?» Тот ему: «Да, знает». — «А товарищ Александров подпись нэ снимает?» — «Не снимает». Я тут же рядом сижу — что ему меня спросить! «А товарищ Александров знает, если завод взорвется, он поедет туда, где Макар тэлята гоняет?» Не выдерживаю: «Я себе представляю». Поворачивается ко мне: «Подпись свою нэ снимаете?» — «Нет, не снимаю». Тогда он пишет: «За. Берия».

Потом завод построили. Слава богу, до сих пор не взорвался.

Конечно, у таких людей, как Берия, все сознание сужалось до бомбы: сделаем — не сделаем, взорвется — не взорвется … Не было, думаю, у него понятия о многоцелевом и фундаментальном характере исследований. К примеру, в 1945 году именно Берия наложил запрет на идею атомных кораблей: сначала бомба — все остальное потом. А ведь еще тогда мы в Институте физпроблем начали проектировать атомную установку для корабля, и я в одном из планов написал, что хотим этим заняться. Это было гораздо раньше, чем американцы сделали свой «Наутилус».

Курчатов же утилитарные военные приложения атомной энергии считал вынужденными. Все перспективы связывал с мирным ее применением. Вернувшись с испытания водородной бомбы, сказал мне: «Анатолиус! Это чудовищно! Не дай бог, если это применят против людей».

— А когда Сталин стал понимать всю серьезность атомной угрозы? После Потсдама?

— Нет, по-видимому, гораздо раньше. На Потсдамской конференции, когда Трумэн сказал ему об испытании атомной бомбы, он только изобразил, что ничего не знает и не понимает. Но, вернувшись из Берлина, он вызвал Курчатова. Очень сильный был нажим. Он тогда насел на Игоря Васильевича с обвинениями, почему тот мало требует для максимального ускорения работ. Курчатов ответил: «Столько разрушено, столько людей погибло. Страна сидит на голодном пайке, всего не хватает». Сталин раздраженно сказал: «Дитя не плачет — мать не разумеет, что ему нужно. Просите все, что угодно. Отказа не будет».

— Анатолий Петрович! После Капицы Вы на несколько лет стали директором его Института физпроблем. По рассказам, очевидцев, Вас встретили хорошо, и тени на Ваши давние добрые отношения с Петром Леонидовичем это не наложило. Но вот ходят слухи, что его отлучили от института за то, что он отказался работать на бомбу…

— Как я себе представлял, просто-напросто он держался такой точки зрения: если мы будем идти по тому пути, по которому идут американцы и который в общих чертах был нам ясен, мы никогда их не обгоним. Нам нужно обязательно выбрать свой путь. Тогда мы будем иметь в этой гонке предпочтительные шансы. То-есть, сказать, что он по каким-то моральным соображениям оказался в оппозиции к Урановому проекту — это не так. А вот насчет стремления Берии его уничтожить — такое было. Больно уж несовместимые это были люди.

Я к Капице на дачу сразу откомандировал одного из лаборантов, чтобы он там работал. Все, что ему нужно было для экспериментов, выдавалось без задержки. Огромную роль в наших взаимоотношениях (и не только с Капицей, а и с другими учениками Иоффе) сыграл именно «климат Физтеха». Мы верили друг другу всю жизнь.

Свидетельства очевидцев и документы

«Москва, 25 ноября 1945 г.

Товарищ Сталин,

Почти четыре месяца я заседаю и активно принимаю участие в работе Особого комитета и Технического совета по атомной бомбе (А.Б.) <…>

В организации работы по А.Б., мне кажется, есть много ненормального. Во всяком случае, то что делается сейчас, не есть кратчайший и наиболее дешевый путь к ее созданию. <…>

Правильная организация всех этих вопросов возможна только при одном условии, которого нет, но, не создав его, мы не решим проблемы А.Б. быстро и вообще самостоятельно, может быть, совсем не решим. Это условие — необходимо больше доверия между учеными и государственными деятелями. Это у нас старая история, пережитки революции. Война в значительной мере сгладила эту ненормальность, и если она осталась сейчас, то только потому, что недостаточно воспитывается чувство уважения к ученому и науке. <…>
Особый комитет должен научить товарищей верить ученым, а ученых в свою очередь это заставит больше чувствовать свою ответственность, но этого пока еще нет. Это можно только сделать, если возложить ответственность на ученых и товарищей из Особого комитета в одинаковой мере. А это возможно только тогда, когда <…> наука и ученый будут всеми приниматься как основная сила, а не подсобная, как это теперь.

Товарищи Берия, Маленков, Вознесенский ведут себя в Особом комитете как сверхчеловеки. В особенности тов. Берия. Правда, у него дирижерская палочка в руках. Это неплохо, но вслед за ним первую скрипку все же должен играть ученый. Ведь скрипка дает тон всему оркестру. У тов. Берия основная слабость в том, что дирижер должен не только махать палочкой, но и понимать партитуру. С этим у тов. Берия слабо. <…> Я ему прямо говорю: “Вы не понимаете физику, дайте нам, ученым, судить об этих вопросах», на что он мне возражает, что я ничего в людях не понимаю. Вообще наши диалоги не особенно любезны. Я ему предлагал учить его физике, приезжать ко мне в институт. . <…> Но для этого нужно работать, а черкать карандашом по проектам постановлений в председательском кресле — это еще не значит руководить проблемой.

У меня с Берия совсем ничего не получается. Его отношение к ученым <…> мне совсем не по нутру <…> Стоит только послушать рассуждения о науке некоторых товарищей на заседаниях Техсовета. Их приходится часто слушать из вежливости и сдерживать улыбку, так они бывают наивны. Воображают, что, познав, что дважды два четыре, они уже постигли все глубины математики и могут делать авторитетные суждения. Это и есть первопричина того неуважения к науке, которое надо искоренить и которое мешает работать.

При создавшихся условиях работы я никакой пользы от своего присутствия в Особом комитете и в Техническом совете не вижу. Товарищи Алиханов, Иоффе, Курчатов так же и даже более компетентны, чем я, и меня прекрасно заменят по всем вопросам, связанным с А.Б.

Ваш П. Капица

<…> P.P.S. Мне хотелось бы, чтобы тов. Берия познакомился с этим письмом, ведь это не донос, а полезная критика. Я бы сам ему все это сказал, да увидеться с ним очень хлопотно.

П.К».

Берия с письмом познакомился. И… потребовал ареста Капицы. Сталин ответил: «Я тебе его сниму, но ты его не трогай». Капицу сняли с должности директора созданного им Института физпроблем, по сути, отправили в ближнюю ссылку — на Николину гору.

Не менее неудобной для спецслужб фигурой был и Лев Ландау. Они искренне не понимали, как это можно допускать к высшим секретам государства человека, который в «просвечивающей» буквально всю жизнь, до самых интимных лабиринтов анкете чуть ли не из 33 вопросов с детской непосредственностью писал: «Отец был арестован в 1930-39 гг».. Да и сам он перед войной арестовывался, чего тоже не скрывал в той анкете. Не просто так, ни за что сидел, как многие. За дело — сочинил текст антисоветской листовки. И только благодаря П. Капице был освобожден.

Когда в конце 1945 года была создана и подключена к Урановому проекту лаборатория № 3 и ее руководитель А. Алиханов тут же взял Ландау на работу по совместительству («основная работа» у него тогда была в Институте физпроблем и в курчатовской Лаборатории № 2), в инстанции тут же пошел донос с требованием исключить гениального физика из штата как не имеющего допуска к секретным материалам. А несколько лет спустя, после успешного испытания первой бомбы, Ландау за выдающийся вклад в ее теоретические расчеты награждают орденом Ленина.

* Под рубрикой «Свидетельства очевидцев и документы» использованы фрагменты и сведения из следующих книг и публикаций:

1. Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т.2. Атомная бомба. 1945-1954. Кн. 7. (Под общ. Ред. Л.Д. Рябова, отв. Сост. Г.А. Гончаров) — М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ — ВНИИЭФ, 2007.

2. У истоков советского атомного проекта: к истории Федерального научного центра «Арзамас-16». «Вопросы истории естествознания и техники», 1994, № 4.

3. «Воспоминания об Игоре Васильевиче Курчатове». — М.: «Наука», 1988 .

4. Александров П.А. Академик Анатолий Петрович Александров. Прямая речь. — М.: «Наука», 2002 .

5. Петр Леонидович Капица: Воспоминания. Письма. Документы. (Сост. Е.Л. Капица, П.Е. Рубинин). — М.: «Наука», 1994 .

6. Г.В. Киселев. Участие академика Л.Д. Ландау в советском атомном проекте (в документах). «Успехи физических наук». Том 178. № 9. Сентябрь 2008 г.

7.Сахаров А.Д. Тревога и надежда. — М.: «Интер-Версо», 1990.

8. Беседа журналиста Б. Володина с профессором С.А. Балезиным. «Химия и жизнь», 1985, № 6.

9. М. Рузе. Роберт Оппенгеймер и атомная бомба. — М.: Госатомизат, 1963.

10. Судоплатов П.А. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930-1950 годы. — М.: «ОЛМА-ПРЕСС», 1988.

11. Подлинники документов, представленные на открытой сейчас в Выставочном зале федеральных государственных архивов выставке «Атомный проект СССР. Ядерному щиту России 60 лет».

Почему у физиков не было своего Лысенко?

— Анатолий Петрович! В журнале «Наука и жизнь» появились две статьи доктора экономических наук Г. Попова. В них он, обращаясь к роману А. Бека «Новое назначение» и повести Д. Гранина «Зубр» и говоря о взаимоотношениях творческих, нестандартных личностей (Зубров) и Административной Системы, высказывает, в частности, такую мысль: «Там, где Зубрам удавалось больше, как, например, в космосе, там успехи значительны. Там, где им удавалось меньше, как в сельском хозяйстве, так и соответствующие итоги… Фактор Зубров чужд по духу Системе. Она их вынуждена была привлекать. Она их терпела, присваивая себе их достижения».

Вы же в свое время говорили, что если бы в сельском хозяйстве у нас была такая крайняя, смертельная необходимость совершить резкий рывок, как в атомных и космических исследованиях, вложить туда оптимальные материальные и интеллектуальные ресурсы страны, то мы и там достигли бы не сегодняшних высот. Не противоречат ли друг другу два этих утверждения?

— Я могу и сейчас повторить свое утверждение. Совершенно в этом убежден. Как и убежден в уникальной, выдающейся роли Курчатова. Подумайте вот над чем. Люди-то творческие и в сельском хозяйстве, в биологии были. Николай Иванович Вавилов, Шмальгаузен, другие. Но почему им удалось «меньше» — вот вопрос. Их просто подавили. Почему? Вот и подумайте.

Что касается самого Зубра — Тимофеева-Рессовского, то ведь когда он после войны появился у нас, на Урале, он, хотя и вел очень нужные работы, но резко переменить, «взорвать изнутри» тогдашнюю атмосферу в биологии был не в силах.

— Его работы велись по планам Уранового проекта под эгидой Курчатова? Или автономно?

— Его группа, в которую входило несколько немцев, подчинялась непосредственно Ванникову. Но по разным вопросам мы с ними контактировали. В частности, мы просили Тимофеева-Рессовского разработать нам биологические методы очистки воды от радиоактивных загрязнений, чем он с успехом занимался. Но выдающиеся генетики работали и непосредственно у Курчатова.

— Мне доводилось слышать легенду, будто Берия выразил недовольство по поводу того, что Курчатов прячет «под своим крылом» генетиков. И якобы Игорь Васильевич ответил: «Мне виднее, кто нужен для работы. А если вам виднее, то делайте бомбу сами».

— Нет, этого не было (нечто подобное случилось со мной, но по иному поводу; я позже расскажу). А вот что было.

Среди физиков было тогда немало тех, кого серьезно беспокоила ситуация с генетикой. Назову, по крайней мере, троих: Игорь Евгеньевич Тамм, Игорь Васильевич Курчатов и вот я. Какие у нас были соображения? Ну, во-первых, мы считали, что так придавить науку просто неумно. Мы не могли себе представить, что такое допустимо вообще. Но, кроме того, у нас был и практический интерес к генетике. Строились реакторы, заводы по переработке радиоактивных веществ, шахты по добыче руды. И мы ждали от биологов рекомендаций по радиационной защите: где предел допустимых доз облучения, как диагностировать лучевое поражение и т.д. Любому здравомыслящему специалисту ясно, что без генетики на эти вопросы не ответить.

Мы создали у себя РБО — радиобиологический отдел. Возглавил его Виктор Юлианович Гаврилов, великолепный специалист по атомному оружию. В отделе работали молодежь и крупные ученые: Б. Астауров, М. Бельговский (первые двое, к сожалению, недолго), С. Алиханян, С. Ардашников, Р. Хесин-Лурье, Н. Шапиро и другие. Это все были непримиримые противники Лысенко.

Мы тоже не скрывали своего к нему отношения. Но все же старались сделать так, чтобы наш РБО не ввязывался в прямые баталии с Лысенко. И потому, что нам важно было сохранить этих людей для науки. И потому, что отдел в тех условиях просто могли разогнать. А тогда мы бы оказались без рук и без мозгов в чрезвычайно важном для нас деле.

Потом на основе РБО родился Институт молекулярной генетики. И это, собственно, был первый научный коллектив, где сразу после недоброй памяти сессии ВАСХНИЛ 1948 года люди продолжали заниматься генетическими исследованиями.

— Все-таки, не упрекали ли Курчатова в том, что вы пригреваете противников Лысенко?

— Больше того. Старались закрыть самые современные направления и в физике. И здесь искали какую-то лженауку. Атаки начались еще до войны. В 1936 году была сессия Академии наук СССР, где Абрам Федорович Иоффе отчитывался о работе Ленинградского физтеха. И там ему здорово досталось именно за атомную физику.

— От кого?

— От академика Рождественского, например, работавшего в Государственном оптическом институте. И от других тоже.

Это был не совсем обычный отчет. В 1934 году Физтех произвел своеобразную революционную перестройку, выбрав для своей работы только самые актуальные, самые нужные для страны направления, которые обещали нам прорывы в будущее и в экономике, и в обороне. К чести Абрама Федоровича, он включил в их число и атомные исследования, хотя подвергался за это ожесточенным атакам и справа, и слева. Очень немногие из тогдашних патриархов науки могли совсем рядом со своим временем разглядеть и атомный реактор, и атомную бомбу. Для этого нужен был либо гений Вернадского, либо очевидные практические результаты, уже к этому времени наработанные в лабораториях. А такие результаты в «детском саду папы Иоффе», как нас тогда называли, между прочим, уже были. И он цену им знал. Когда началась война и все исследовательские программы Физтеха срочно перекраивались, я своими глазами читал в одном из планов: «Работы по атомной бомбе». Но на дворе стояло лето 41-го года. Сами понимаете…

На одном из предвоенных совещаний в Ленинграде атомную физику яростно били, причем с отвратительных позиций. Помню выступление Миткевича. Хороший энергетик. И чего он в это дело полез? Совершенно непонятно! Тогда Яков Ильич Френкель сказал ему: «У вас такая же бессмысленная постановка вопроса, как спор о том, какого цвета меридиан — красного или зеленого». На что Миткевич ответил: «У меня меридиан красный, а вот какой у вас, не знаю. Может быть, и зеленый».

Вскоре после войны меня вызвали в ЦК (я тогда еще не был членом партии) и завели разговор, что квантовая теория, теория относительности — все это ерунда. Какая-то не очень понятная мне компания собралась. Среди них был один нынешний член-корр. Фамилию не называю — вдруг ошибаюсь. Наседали два деятеля из МГУ, достаточно ориентирующиеся в физике, что позволяет предположить не тупость, а приспособленчество.

Но я им сказал очень просто: «Сама атомная бомба демонстрирует такое превращение вещества и энергии, которое следует из этих новых теорий и ни из чего другого. Поэтому если от них отказаться, то надо отказаться и от бомбы. Пожалуйста: отказывайтесь от квантовой механики — и делайте бомбу сами, как хотите».

Вернулся. Рассказал Курчатову. Он рассмеялся. Сказал: «Не беспокойся». И нас действительно по этому поводу больше никто не беспокоил. Но притча такая ходила, что физики отбились от своей лысенковщины атомной бомбой.

Свидетельства очевидцев и документы

«Не поручусь, что И.В. Курчатов знал крылатое выражение писателя Данина «неизбежность странного мира», но у него было чувство неизбежности новых теорий, а значит, и неизбежности, необходимости привыкнуть к ним, перестроить и приспособить свою психику к пониманию объективно существующих реальностей микромира и мира релятивистских скоростей. Никакие нападки — ни со стороны невежд, ни со стороны лиц, находящихся на псевдофилософских позициях, не колебали его убеждений. <…>

Помню, я как-то раз был в кабинете у Курчатова, когда раздался звонок из Москвы из какой-то редакции: консультировались, стоит ли помещать статью, громившую теорию относительности.

Я слышу ответ Курчатова: «Ну, если эта статья правильна, то мы можем закрыть наше дело» (может быть, и грубее: «закрыть нашу лавочку»)».

(Академик Я.Зельдович, трижды Герой Социалистического Труда).

— Только ли работой над бомбой объясняется то, что в физике лысенковщина так и не восторжествовала?

— Думаю, не только. Немаловажно и то, что среди физиков не нашлось своего Лысенко. Вернее, не успели развиться, набрать силу свои Лысенко. Положение было опасное очень. Но как-то было мало среди физиков людей, которые строили на этом свои карьеры. А к 50-м годам, ко временам Уранового проекта, Курчатов обладал уже огромным авторитетом и влиянием на рычаги власти. Но он оказался человеком кристально порядочным. Ему органически претила лысенковщина во всех вариантах.

Так получилось, что Урановый проект был в то время самым защищенным от произвола и застоя участком нашей науки. Не случайно в нем берут истоки многие перспективные исследования по совсем далеким от атомной физики направлениям.

Мы, например, были первой организацией, которая начала использовать ЭВМ. Тогда появились первые наши машины, еще ламповые. Одну из них сделал у нас Явленский. Мы горой стояли за то, что надо развивать и вычислительную технику, и кибернетику. В президиуме Академии наук как-то была встреча с Косыгиным. Обсуждался вопрос об ЭВМ. Я набрался нахальства и сказал Косыгину: «С вычислительными машинами у нас будет очень плохо, потому что наши философы называют кибернетику буржуазной лженаукой». Он говорит: «Не может этого быть!» Ему тут же принесли «Философский словарь» и показали.

— Ряд ученых (помнится, и Вы в их числе) резко возражали против того, как Курчатов изображен в фильме «Выбор цели». Но ведь право художника — по-своему трактовать любое историческое лицо!

— Мы возражали не потому, что образ разошелся с прототипом, а потому, что вместо образа получилась оскопленная схема, в которую была втиснута нестандартная, духовно богатая личность. Мне думается, создатели фильма оказались во власти стереотипа: раз человек делает бомбу, значит его мучит совесть, раздирают неразрешимые противоречия. И в фильме все время ходит и вещает какой-то придавленный ответственностью, скучный резонер. А мы знали Игоря Васильевича совсем другим. И остроумным. И не равнодушным к тому, что в душах людей рядом с ним. Заботливым. Действительно, до чрезвычайности ответственным — и за гигантское дело, и за каждую мелочь в нем. Но совесть его была чиста перед людьми.

Nota bene

Три дня назад телеканал «Культура» снова показал фильм «Выбор цели» через 35 лет после его рождения. Его создали — сценаристы Д. Гранин и И. Таланкин (он же — режиссёр), композитор А. Шнитке, звёздный актёрский ансамбль: С. Бондарчук, О. Басилашвили, Н. Бурляев, Н. Волков, А. Демидова, Г. Жжёнов, А. Покровская, И. Скобцева, И. Смоктуновский, М. Ульянов, С. Юрский. И зрители нового поколения получили возможность вынести собственное суждение о том давнем споре физиков-атомщиков и кинематографистов.

— Теперь всем хорошо известно, какой душевной трагедией обернулась Хиросима для некоторых из физиков, делавших американскую бомбу. Неужели такие же сомнения не тревожили наших ученых?

— Да нет, были сомнения, конечно. Живые же мы все люди! Но все-таки разные моральные проблемы стояли перед американскими учеными и перед нашими. Итог их работы — Хиросима. Наша же бомба предотвратила крупномасштабный атомный пожар. Только очень уж наивные обыватели не увидели прямой угрозы в адрес союзной еще России, продемонстрированной на бесчеловечном атомном убийстве двух японских городов. Ученые, работавшие над бомбой, наивными не были. Отсюда — драматическое воскрешение совести у некоторых из них.

Свидетельства очевидцев и документы

«Каждый знает, как мало мы оказались подготовленными к трагедиям, которые нам уготовил ХХ век. Я прежде всего подразумеваю две мировые войны и тоталитарные революции. Приведу один пример. Нет сомнений, что все мы живем по полученным в наследство христианским традициям. Многие среди нас — люди верующие. Никто из нас не бесчувствен к заклинаниям, надеждам, к христианскому порядку. Вот почему я был глубоко встревожен тем фактом, что не состоялось ни одного поставленного на достаточную ступень благородства и значимости обсуждения моральных проблем, связанных с появлением нового — атомного оружия.

Проблему атомного оружия обсуждали с точки зрения стратегии, с точки зрения безопасности, с точки зрения соотношения сил. Но что мы можем ожидать от нашей цивилизации, как мы можем относиться к цивилизации, которая всегда объявляла моральные ценности главнейшим элементом человеческой жизни и которая теперь в состоянии говорить о перспективе всемирной катастрофы только стратегическими терминами, а не простыми словами?

Мне кажется, что в 1945, 1949 и в нынешнем году были такие решительные моменты, когда начало публичной философской дискуссии о смысле, направлении развития и ценности человеческой жизни могло бы коренным образом изменить моральную обстановку и перспективы нашей эпохи.

Скажу просто: каждый раз, когда Запад и, в частности, моя страна выражала мнение, что использование оружия массового уничтожения является законным при условии, что это оружие применяется против врага, который сделал что-то дурное, мы допускали ошибку. И я думаю, что недостаток угрызений совести, наблюдавшийся во время второй мировой войны, видимо, из-за ее тотального характера и из-за растущего безразличия правительственных руководителей, нанес серьезный ущерб делу Свободы».

(Р. Оппенгеймер, «отец» американской атомной бомбы. Из дискуссии на Конгрессе в защиту свободы культуры в Рейнфельдене. Еженедельник «Экспресс». 15 октября 1959 г.).

— Но разве не в той же ситуации был Курчатов, другие участники советского Уранового проекта, работая на бомбу?

— Нет, Курчатов и те, кто были рядом с ним, — другое дело. Ведь, по сути, уже речь Черчилля в Фултоне была призывом к ядерной войне против нас. Затем был разработан план такой войны. Дата атомного нападения на СССР намечалась на 1957 год. В течение месяца 133 атомные бомбы должны были поразить 70 советских городов (15 бомб предназначалось для Москвы и Ленинграда). Потом по американскому плану Дропшот (1949 год) на территории нашей страны планировалось взорвать 200 атомных бомб и уничтожить в общей сложности около 300 городов. Этих цифр мы тогда не знали, но ощущение угрозы было почти физическое.

Свидетеьства очевидцев и документы

«В 1948 году — включён в научно-исследовательскую группу по разработке термоядерного оружия. Руководителем группы был И.Е. Тамм. Последующие двадцать лет — непрерывная работа в условиях сверхсекретности и сверхнапряжения сначала в Москве, затем в специальном научно-исследовательском секретном центре. Все мы тогда были убеждены в жизненной важности этой работы для равновесия сил во всём мире и увлечены её грандиозностью».

(Академик А. Сахаров, «отец» советской водородной бомбы, трижды Герой Социалистического Труда. «Автобиография». Горький, 24 марта 1981 г.).

Не знаю, насколько реально было тогда осуществление планов, подобных Дропшоту. От специалистов по глобальной стратегии слышал: такие разработки есть у любой ядерной державы, но всё же от них до практических действий — дистанция огромного размера. Слышал и противоположные утверждения: если бы американская администрация знала, в каких масштабах и в каком приближении к цели ведутся в СССР работы по созданию атомного оружия, она непременно решилась бы на превентивный ядерный удар. Но мне в связи с этим вспоминается личный разговор с ещё одним мудрейшим человеком.

После очередного заседания международной конференции, провозгласившей движение «Экофорум за мир», мы прогуливались с академиком Никитой Николаевичем Моисеевым по утопающей в зное и зелени Варне, и он говорил о вещах, от которых мороз шёл по коже.

К этому времени он и его ученик Владимир Александров у нас, а Карл Саган в Америке доказали, что третья мировая война, если она будет ядерной, породит «ядерную зиму», и та задушит жизнь на всей планете.

Я поинтересовался, а что было бы, если бы американцы сбросили атомные бомбы на СССР, когда нам просто нечем было ответить. Никита Николаевич сказал, что — чисто ретроспективно — они просчитали и этот вариант. И получилось: количество бомб, которое планировалось сбросить на Советский Союз, стопроцентно гарантировало наступление планетарной «ядерной зимы» и умерщвление всей земной жизни. И в СССР, и в Америке, и на всём земном шаре.

— Соблюдалась максимальная секретность, а по сути на Урановый проект работала чуть ли не вся страна. Парадокс?

— Возможно. Но даже и сейчас очень немногие знают, какая была проделана гигантская работа многими и многими людьми во многих областях науки, техники, промышленности. Действительно, к этому делу была подключена буквально вся страна.

Для плутония нужен был отечественный уран. Много урана. Гораздо больше, чем добывалось в единичных допотопных довоенных рудниках. Нужно было его найти. И начать добывать. И в нужных количествах. Здесь великую службу стране сослужили фундаментальные идеи В. Вернадского о роли радиоактивности в развитии планетной системы, в том числе Земли, о геологии урана. Этой стороной проекта занимался сам Владимир Иванович, его ученики, академики А. Виноградов и В. Хлопин, директор Радиевого института.

Первые порции нашей урановой руды — их же на мулах вывозили, прямо в мешках.

— С защитой какой-то?

— Без! Но тут и не надо защиты. Руда сама по себе особой опасности не представляет. Ведь до войны у нас уран не был никаким ни секретным, ни стратегическим сырьем. Азотнокислый уранил можно было купить в любой аптеке или в фотомагазине. Он применялся как химикалий — усилитель для фотографии. Кроме того, радиоактивные вещества применялись в светящихся циферблатах, в часах и приборах.

— Вместе с фосфором?

— Это только называлось фосфором. Но это был не фосфор, а фосфоресцирующая краска из радиоактивных препаратов.

Сейчас у нас довольно естественная, объяснимая после Чернобыля боязнь радиоактивности. А ведь в начале войны приборы у летчика были все светящиеся, и он за часовой полет получал такую дозу облучения, какую мы сегодня допускаем за год на предприятиях по переработке урана.

Когда мы уже позже занимались атомной энергетикой для флота, то потребовали все эти фосфоренцирующие краски убрать. Ибо на самом деле облучение могло оказаться связанным не с реакторами, а именно с этими красками. А моряки все отказывались.

Помню, шли мы по одной подводной лодке с Бутомой, министром судостроительной промышленности, и с командующим флотом Горшковым. Идем, и как раз матрос снимает большую светящуюся букву «Т» (телефон). Кусок ее упал на палубу. Бутома поднял и незаметно — Горшкову в карман. Сходим с корабля. Проходим контроль. Вдруг перед Горшковым зажигается красная мигалка. Часовой выбрасывает перед ним винтовку: «Не могу вас пропустить, товарищ командующий. Вы — грязный». Тот ничего не понимает, взвился даже. Тогда Бутома вынимает у него из кармана эту штуку: «Вот. А ты против того, чтобы снимать эти краски!» Кинул в воду — и моментально погасли все сигналы.

Да, но мы с Вами отвлеклись. В. Гончаров, как я уже говорил, получал сверхчистый графит — а надо было получать его в 1000 раз чище, чем мы тогда умели. Даже не было методов разработали измерения такой чистоты. Их разработали тогда же и у нас же. А. Бочвар, А. Виноградов и В. Хлопин получали металлический уран из руды. И эта технология тоже была освоена.

25 декабря 1946 года был произведен пуск «Ф-1» («физический — 1») — так назывался первый советский атомный реактор. Он оказался очень удобным и удачным. То, что это удалось, показывало, что дальше всей технологией мы владеем. К тому времени уже было добыто небольшое количество плутония — микрограммы.

— Это начинал брат Курчатова?

— Да, Борис. Он, собственно, не начинал, а кончал. Он выделил его. А потом разработал для этого всю радиохимию. И когда строили «Ф-1», одновременно строился на Урале и большой реактор, на котором можно было уже изготовлять плутоний для оружия. Поэтому так и получилось: «Ф-1» успели только-только пустить, а промышленный реактор был уже наготове. Кстати, и радиохимическое предприятие, на котором надо было выделять плутоний из облученного на реакторе урана, тоже начало строится еще задолго до того, как был в руках плутоний. Все реакции были проверены на микрограммах.

Игорь Васильевич, конечно, с отчаянным риском для себя пошел на то, чтобы строить крупнейшие заводы, не имея еще законченных технологических решений и продуктов, в то время, когда значительную часть опытов приходилось делать на уровне даже не пробирок, а микрограммов. А изготовлялась уже под эти микрограммы крупная специальная аппаратура, которая нигде прежде не применялась, подобной которой у нас вообще не существовало. Никаких прототипов не было.

Свидетельства очевидцев и документы

«Стиль руководства Игоря Васильевича отлично виден в его работах по ядерным реакторам. Кроме него, сборкой реакторов руководили еще три человека. Буквально каждый уголок сложнейшего переплетения труб и проводов, из которых состоит реактор, находился под неусыпным наблюдением и контролем четырех пар глаз. Разумеется, это требовало колоссального напряжения. Зато трудный пусковой период прошел гладко».

(Академик Ю. Харитон, научный руководитель ядерного центра Арзамас-16, трижды Герой Социалистического Труда).

— Какое впечатление произвел на Вас первый атомный взрыв?

— Я на испытаниях тогда не был, и первый в своей жизни ядерный взрыв увидел при странных обстоятельствах. На отдыхе.

Обычно отпуск мы с женой и детьми проводили, путешествуя по разным рекам страны. Однажды на берегу Волги, рано утром, еще до восхода, вдруг полыхнул какой-то страшно яркий, слепящий свет. Градусов 30 над горизонтом. И потом эта световая точка стала задымляться, затягиваться. Правда, это было очень далеко от нас. Грохота не слышали, только гул какой-то отдаленный пришел. Я сказал жене: «Не иначе как атомная бомба. Но ребятам ничего не говори, чтобы не разболтали». Потом оказалось: действительно, было испытание на одном из полигонов.

Свидетельства очевидцев и документы

А вот что происходило на самом первом нашем полигоне 29 августа 1949 года, на целое пятилетие раньше, чем полагали американские специалисты.

«Для сбора дозиметрической информации в эпицентре взрыва службе радиационной безопасности были выделены два танка.

Чтобы обезопасить экипаж, требовалось усилить противолучевую защиту танков снизу слоем свинца. Танкисты возражали: слишком большая нагрузка падает на торсионы (стальные рессоры, проходящие внутри танка в виде толстых стальных прутьев).

Тогда было предложено снять с танков башни с орудиями. Без них нагрузка на торсионы уменьшится, и снизу можно будет наложить свинцовый слой нужной толщины.

Военные отнеслись к предложению скептически: без башни и пушки очень пострадает силуэт боевой машины. В судьбу силуэта разведывательных танков пришлось вмешаться Игорю Васильевичу Курчатову. Широко улыбаясь и подбрасывая пальцами правой руки бороду, Игорь Васильевич высказался в том смысле, что атомные испытания не выставка собак, а разведывательный танк не конкурсный пудель. На танках поедут молодые люди, которым надо беречь здоровье.

Для нас, участников разведывательного рейда, «звездным часом» было время ожидания и работы у основания ножки радиоактивного «гриба» первого в Советском Союзе ядерного взрыва. О подобных событиях, в которых мы принимали личное участие с энтузиазмом первооткрывателей, в то время не было принято говорить вслух, и иногда мы даже боялись проговориться во сне. Теперь об этом можно рассказать.

Вернувшись к своим танкам, мы расселись по местам и приросли к перископам. И вот расположенный перед нами бугорок озарился невероятно ярким, ни с чем не сравнимым светом.

В испепеляющем свете мы увидели, как ударная волна разбрасывает и слизывает с неба облака над местом ядерного взрыва. Танки подбросило, как перышки. Несколько минут мы наблюдали за формированием радиоактивного облака. В бинокль можно было разглядеть зловеще сверкавшую в лучах восходящего солнца «сковородку» остекленевшего грунта в эпицентре взрыва.

Оба танка стартовали одновременно и вместе, но как только перевалили через бугор, разделились и пошли каждый своим курсом к намеченным заранее секторам. Мы надели противогазы, чтобы не надышаться радиоактивной пылью, и включили максимальную скорость.

Не сбавляя скорости, танк прорывался к эпицентру. Буквально через десяток минут после взрыва наш танк был в эпицентре. Несмотря на то что кругозор ограничивала оптика перископа, глазам все же представилась довольно обширная картина разрушений. Стальная башня, на которой была водружена бомба, исчезла вместе с бетонным основанием, металл испарился. На месте башни зияла огромная воронка. Желтая песчаная почва вокруг спеклась, остекленела и жутко хрустела под гусеницами. Оплавленные комки мелкой шрапнелью разлетелись во все стороны и излучали невидимые альфа-, бета- и гамма-лучи. В том секторе, куда пошел танк Полякова, горела цистерна с нефтью, и черный дым добавлял траура к и без того мрачной картине. Стальные фермы моста были свернуты в бараний рог.

Собрав за короткое время нужную информацию и взяв пробы грунта с остекленевшей земли, «танкисты» возвращались из разрушенного «города» по главной «автостраде», на которую вскоре должны были выехать машины председателя госкомиссии по испытаниям с сопровождающими его лицами. Вскоре танк встретился с кавалькадой легковых машин, из которых вышли люди, ожидавшие нашей информации. Кинорепортеры одолевали Игоря Васильевича, стремясь запечатлеть его для истории. Нашу задачу облегчало то, что радиоактивное облако пронеслось в безлюдную степь и посещенная председателем госкомиссии территория не слишком загрязнена продуктами деления. Мы прекрасно сознавали, что темпераментный руководитель испытаний рискнул бы прорваться к эпицентру на легковой машине даже в случае сильного радиоактивного загрязнения».

(А.Бурназян, в период работ по Урановому проекту — зам.министра здравоохранения СССР, один из основателей службы радиационной безопасности).

— Если перебрать все годы, месяцы, дни Вашего участия в Урановом проекте и в его продолжениях, какой день — самый памятный лично для Вас?

— Ну что Вы! Много было всякого. Вот что интересно: запоминается почему-то не главное, а какая-то ерунда, ситуации, когда могло все плохо кончится, но мы из них благополучно выходили.

На пуске одного из первых реакторов товарищ из пусковой команды забыл одну особенность, которую мы ввели в систему управления. И реактор пошел в разгон. Секунды решали. Нам удалось тогда избежать ещё одного Чернобыля только потому, что я помнил эту систему лучше, чем он. Сразу ввел все поглощающие стержни, и ректор остановился. Мне Ванников, который при этом присутствовал, сказал: «Ну, Анатолий Петрович, вы сейчас отработали зарплату за всю свою предыдущую и последующую жизнь».

А вот совсем уж дурацкая история. Когда атомоход «Ленин» вышел в первый рейс, из Ленинграда в Кронштадт его тащил на буксире довольно большой корабль «Профессор Попов». При выходе из Невы я подстраховался, сказал ребятам: «Вы установку всю пустите, но не давайте пара на турбину, а прямо на конденсатор. Пусть, на всякий случай, у вас все будет готово». Так и сделали.

Тащат нас. И вдруг мы видим: за «Поповым» пропал бурун. Остановился винт, потерян ход. Капитан атомохода матюкнулся и сразу стал отворачивать руль влево. По инструкции это строго запрещалось: идти надо было только по фарватеру, в заливе тогда еще встречались мины с прошлой войны. Но если бы капитан растерялся и не нарушил инструкцию, мы бы непременно врезались в буксир. Начали поворачивать — лопнул канат. Тогда я говорю: «Дайте пар на турбину!» Через две минуты мы обогнули «Попова» и пошли дальше своим ходом.

Но, конечно, далеко не все кончалось так благополучно…

Свидетельства очевидцев и документы.

Когда случился Чернобыль, моськи и шавки от журналистики из бульварных и не только бульварных изданий с громким лаем накинулись на Александрова за его — не без полемического заострения — слова о том, что наши атомные реакторы настолько безопасны, что их можно ставить хоть на Красной площади.

«Особенно тяжело переживал А.П. Александров Чернобыльскую катастрофу.<…> Анатолий Петрович всю вину взял на себя, твёрдо заявив на Политбюро ЦК КПСС в июле 1986 года: «Ныне действующие реакторы можно обезопасить. Даю голову на отсечение, хоть она и старая, что их можно привести в порядок. Прошу освободить меня от обязанностей президента Академии наук и дать мне возможность исправить свою ошибку, связанную с недостатком этого реактора». За короткое время конструктивные недостатки реактора были устранены. Анатолий Петрович в тот момент всю вину взял на себя и только через несколько месяцев в разговоре со мной обронил с горечью фразу: «Не прислушался Доллежаль в своё время к рекомендациям института».

(Л. Рябев, первый зам. министра РФ по атомной энергии. 2002 г.).

— Анатолий Петрович! Сейчас необычайно возрос интерес к истории, особенно недавней, куда корнями уходят непростые современные проблемы. Какие, на Ваш взгляд, уроки для сегодняшнего и завтрашнего дня науки можно извлечь из первых шагов по освоению атомной энергии в нашей стране?

— А разве не об этом мы с Вами говорили? Как понимаю — надо подвести итоги? Тогда совсем коротко. Там, в Урановом проекте, много полезного можно почерпнуть, если в нынешних условиях придется собирать воедино интеллект и материальные средства для получения из фундаментальных теорий таких выходов в практику, которые наиболее революционизируют действительность. Урановый проект учит не крохоборствовать на науке когда экономят копейки на разных, в том числе альтернативных путях поиска, проигрывая в конечном итоге миллионы.

В науке, как зеницу ока, надо хранить ее демократические начала, ее интеллектуальный и духовный уровень, верность истине несмотря ни на что, несмотря ни на какие времена, в самых непростых условиях. Мне выпало счастье работать и быть в дружбе с такими по принципам людьми. И их оказалось не так уж мало. Да, есть в нашей ближайшей истории такое, чего сейчас, узнавая об этом горькую и страшную правду во всей полноте, не может не осудить любой считающий себя порядочным человек. Но есть и остается с нами в этой истории и то, на что мы можем морально опереться в сопротивлении злу, тупости, ретроградству, черпая силы для движения в завтра. Это — главный урок.

* Под рубрикой «Свидетельства очевидцев и документы» использованы фрагменты и сведения из следующих книг и публикаций:

1. Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т.2. Атомная бомба. 1945-1954. Кн. 7. (Под общ. Ред. Л.Д. Рябова, отв. Сост. Г.А. Гончаров) — М.: Физматлит; Саров: РФЯЦ — ВНИИЭФ, 2007.

2. У истоков советского атомного проекта: к истории Федерального научного центра «Арзамас-16». «Вопросы истории естествознания и техники», 1994, № 4.

3. «Воспоминания об Игоре Васильевиче Курчатове». — М.: «Наука», 1988 .

4. Александров П.А. Академик Анатолий Петрович Александров. Прямая речь. — М.: «Наука», 2002 .

5. Петр Леонидович Капица: Воспоминания. Письма. Документы. (Сост. Е.Л. Капица, П.Е. Рубинин). — М.: «Наука», 1994 .

6. Г.В. Киселев. Участие академика Л.Д. Ландау в советском атомном проекте (в документах). «Успехи физических наук». Том 178. № 9. Сентябрь 2008 г.

7.Сахаров А.Д. Тревога и надежда. — М.: «Интер-Версо», 1990.

8. Беседа журналиста Б. Володина с профессором С.А. Балезиным. «Химия и жизнь», 1985, № 6.

9. М. Рузе. Роберт Оппенгеймер и атомная бомба. — М.: Госатомизат, 1963.

10. Судоплатов П.А. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930-1950 годы. — М.: «ОЛМА-ПРЕСС», 1988.

11. Подлинники документов, представленные на открытой сейчас в Выставочном зале федеральных государственных архивов выставке «Атомный проект СССР. Ядерному щиту России 60 лет».

Ким Смирнов, научный обозреватель
«Новая газета»
№ 94 от 28 августа 2009 г.,
№ 95 от 31 августа 2009 г.,
№ 96 от 2 сентября 2009 г.

Комментарии: 0