Scisne?

Гуманитарная экспертиза на экстремизм

Дмитрий Дубровский

Комментарии: 0

Чем специальная гуманитарная экспертиза отличается от обычной судебной экспертизы? Вторую принято понимать как криминалистическую экспертизу, в рамках которой проводятся исследования на тему, из какого оружия был произведен выстрел или каким образом погиб человек. В гуманитарной экспертизе речь идет о специальных исследованиях, которые, как правило, требуются в рамках антиэкстремистского законодательства. Законодателю или правоприменителю важно определить, является текст разжигающим ненависть и рознь или нет, и таким образом установить его предположительно экстремистскую направленность.

Важно отметить, что законодательство расширяется, и оно уже по практике шире, чем антиэкстремистское. Специальная гуманитарная экспертиза, как я ее называю, сегодня касается не только вопросов, связанных с текстами, но и вопросов деятельности религиозных групп, а также интерпретации истории. Эта экспертиза применяется по отношению к вопросам, которые напрямую относятся к ведомству психологов: например, является изображение пропагандой нетрадиционных сексуальных отношений или нет.

Все эти знания, предположительно определяющие опасность изображения или текста, требуют специальных познаний за пределами права, поэтому существует такое определение, как специальная судебная экспертиза. Я говорю о гуманитарной, потому что эта судебная экспертиза требует обращения к специалистам гуманитарного и социального знания.

Впервые вопросы о необходимости экспертизы стали обсуждаться в Соединенных Штатах Америки, когда возникла проблема о приемлемости того или иного теста или технического изобретения для установления степени вины подозреваемого. В 1920-х годах в США Верховный суд рассматривал известное дело Фрая: человека обвинили в убийстве на основании показаний детектора лжи. Но были вопросы, можно ли доверять этим показаниям, являются ли они научными, в какой мере такие показания могут доказывать вину человека. Тогда Верховный суд принял тест Фрая, который долго использовался в правоприменительной практике, а в половине штатов используется до сих пор. Тест говорит, что если мы твердо не уверены в том, что техническое изобретение или знание является общеприемлемым и общенаучным, то мы не имеем права его применять в суде. Адвокату в том деле удалось доказать, что детектор лжи не является научным: он показывает, например, реакцию на незнакомую обстановку, степень внушаемости, но не то, насколько вина доказана.

Тест Фрая использовался в Соединенных Штатах, пока не появился другой тест в 1990-е годы, который называется тестом Дубера. Это более любопытная история, описывающая судебную тяжбу между производителем лекарств и потребителями, которые обвиняли большую фармацевтическую компанию в злоупотреблениях и в предположительной вине в гибели зародыша.

В рамках судопроизводства возник другой тест, который развил тест Фрая. Выяснилось, что просто научности недостаточно — важно выяснить, было ли исследование произведено исключительно для суда или оно было проведено учеными для своих целей, а в суд его принесли, для того чтобы поделиться сведениями о том, как дело устроено в окружающей жизни. Это важный момент, потому что он позволит нам понять, в чем проблема использования современной гуманитарной экспертизы в российских судах.

Также выяснилось, что любой опыт, метод или знание, которые приносятся гуманитариями или социальными исследователями в суд, должны быть верифицированы. Речь о том, что это знание должно быть используемо: его напечатали, прочитали, на него есть отзывы, и оно используется в науке за пределами судебной комнаты.

С этого времени в американском праве существует тест Дубера на любую экспертизу. Суд до начала судебного заседания проводит этот тест и говорит: «Нет, ребята, вы принесли свидетельство, что подсудимый или подозреваемый провелся через НЛП, нейролингвистическое программирование. Извините, с 1994 года в американском суде это не считается научным доказательством». Этот момент показывает, что есть важные обстоятельства, которые защищают суд от манипуляций наукой.

Ученые приглашаются в суд, потому что обладают неким знанием, которым не обладают юристы. Они вполне способны обмануть суд, ввести его в заблуждение, потому что ученые умеют говорить на специальном языке, умеют излагать свои взгляды так, что они мало кому становятся понятны. Поэтому еще одним требованием к экспертизе стала понятность: вы должны за короткое время в письменной или устной форме объяснить суду, что, с вашей точки зрения, произошло в данном деле. Вас спрашивают о содержании текста, что вы можете сообщить суду на эту тему, в какой мере ваше образование и предыдущий опыт позволяют сделать вывод.

Если говорить о состоянии российской специальной судебной экспертизы, или, как ее называют, гуманитарной, возникает масса вопросов. Прежде всего, практика нашей экспертизы ориентирована напрямую на специальные экспертизы, разработанные для суда. На сегодняшний день очень мало или фактически нет серьезного корпуса исследований на темы: язык вражды, язык дискриминации, социология дискриминации. Но при этом существует много практикующих экспертов, которые работают с этими текстами исключительно по запросу судебных и следственных органов. Есть глубоко профессиональные, есть, на мой взгляд, менее профессиональные, есть категорически непрофессиональные. Все они специализируются на производстве текстов, которые напрямую не связаны с их научной деятельностью, поэтому возникает проблема с точки зрения международной практики в области экспертизы.

Вторая проблема российской специальной судебной экспертизы заключается в том, что именно спрашивают у экспертов. Если посмотреть на вопросы, которые обсуждаются в суде, когда мы выясняем, является ли текст экстремистским или нет, сложность заключается в том, что экстремизм — это правовое определение. Поэтому эксперту нельзя задавать такой вопрос, это вопрос к суду. Иногда эксперта спрашивают, есть ли в тексте признаки экстремизма. Я не вижу здесь никакой разницы, это схоластическая выдумка, и эксперт фактически опять отвечает на правовой вопрос.

Самое главное — в какой степени знание нужно, чтобы понять содержание и направленность текста. Очень часто мы обсуждаем процесс, который я бы назвал «перевод с русского на русский со словарем для прокуратуры». Будучи десять лет назад сотрудником Российского этнографического музея в Петербурге, я как эксперт получил текст из Сыктывкара с надписью: «Бей жидов — спасай Россию», а также 19 вопросов, разжигает ли этот текст ненависть и вражду и к какой группе. Эксперт ставится в глупое положение формализатора здравого смысла: он должен объяснить носителям языка содержание, которое произведено другим носителем с совершенно конкретной целью — в данном случае выразить ненависть и вражду к определенной группе. Зачем тогда возникает экспертиза?

Бывают случаи, когда экспертиза правда нужна. Например, в коммуникации праворадикальных неонацистских групп очень часто возникают специальные символы или адресации к определенного рода текстам, которые неизвестны большинству людей и даже суду. Мало кто знает, включая сотрудников правоохранительных органов, что означает символ «1488». Все люди, которые занимаются вопросом правых радикалов, знают, что это 14 священных слов Дэвида Лэйна, а 88 — закодированное “Heil Hitler”. Соответственно, это подпись современных неонацистов. «Один, четыре, восемь, восемь» — очень известная кричалка, которую, к сожалению, можно увидеть и услышать во многих местах Российской Федерации до сих пор, в том числе и на русских маршах.

Возникает подозрение, что мы имеем дело с экспертократией. Проблема в том, что некритичное использование специальных познаний приводит к тому, что мы имеем дело с формализацией здравого смысла, эксперты проводят политику следствия и отвечают на вопрос следствия там, где должен вступать суд, знающий русский язык и понимающий содержание того или иного сообщения. Поэтому в последнем решении Европейского суда по правам человека в октябре 2017 года по делу Станислава Дмитриевского против Российской Федерации точно указано, в чем проблема российского правоприменения.

Дмитрий Дубровский — кандидат исторических наук, НИУ ВШЭ, научный сотрудник Центра независимых социологических исследований, член правозащитного центра Санкт-Петербурга.

ПостНаука
Комментарии: 0