Scisne?

СССР не мог не развалиться: воспоминания главного инженера, сотрудника министерства Владимира Шварца о советском производстве

Комментарии: 0
Владимир Давыдович Шварц 25 лет проработал на советских предприятиях, пройдя от мастера, начальника различных цехов, до главного инженера, потом ГИПа, и закончив начальником отдела техники безопасности министерства. Его воспоминания об организации советского производства и экономики однозначно показывают, что СССР не мог не развалиться.

Текст оригинала очень большой, выбраны наиболее характерные абзацы.


"... мне как резинщику известно, что такое скоростные варки стали. Это — то же самое, что скоростные варки резинотехнических изделий, то есть воровство режимов. В результате — выпуск большего количества дерьма. То есть та сталь, которая выполнена не по нормам, не по правилам, а быстрее — она некачественная. Так же те же шины, те же резинотехнические изделия, выполненные в сокращенном режиме вулканизации, у них ходимость ниже нормативной, и расходы значительно больше. Это тоже одна из причин дефицита всего, потому что всё так делалось, абсолютно всё.

Все изделия, которые в стране, в любой отрасли промышленности, были режимными, то есть выполнялись по режиму, начиная с изделий химии, со всяких химических материалов, которые мы потребляли в резиновой промышленности в очень больших количествах — у нас же сотни наименований ингредиентов химических входило в состав резиновой смеси — так там тоже всё это делалось так же. Мне могут сказать: "Как же так, на всех... на вулканизационном оборудовании устанавливались контрольно-измерительные приборы и так далее, задавался режим, пятое-десятое?". Да, все было так. Но режим-то задавался кем? Человеком! Каким человеком? Ну, в резиновой промышленности — киповцем, то есть рабочим цеха КИП, контрольно-измерительных приборов. Ну, и попросил его прессовщик там: ты на минутку... Ну предположим, режим — восемь минут вулканизации, ну, примерно цифру произвольно назвал — сделай семь минут. Ну, он сделал семь минут.

Через семь минут пресс открылся — украли одну минуту. А изделие то недовулканизовано! Ходимость у него хуже — зато рабочий за смену сколько минут набирал? Арифметика-то простая. В каждой варке может быть изделий сто — а может быть одно. Ну, если одно крупное — там, конечно, сложнее, там не восемь минут, а час может быть вулканизация.

... И так было всё. Главное — во всех официальных установках по плану указывались штуки, или тонны, или квадратные метры. Качество не учитывалось нигде! Не было такого показателя официального, как качество. Да был ОТК — отдел технического контроля, был контроль резиновых смесей, так же воровали при изготовлении резиновых смесей, то есть уже на стадии изготовления резиновой смеси. Она шла дальше на переработку уже, чтобы из неё получили изделия, чтобы она превратилась в резину. А пока это резиновая смесь — это еще не резина, в ней ещё пока только пластичные свойства, а надо эластичные получить в процессе вулканизации. Так она уже шла туда недоперемешанная, недоделанная. Ну и что? Особенно это было в ночных сменах: вальцовщик должен был от каждой заправки, от каждого беча — это называлось беч — от каждого беча резиновой смеси, от каждой заправки должен был вырезать после вальцевания небольшой кусочек резины и тут же отправить на экспресс-контроль.

Экспресс-контроль находился в подготовительном цехе, это не центральная заводская лаборатория, а вот такой экспресс-контроль. Там за несколько минут проверяли по физико-механическим свойствам эту резину, и он выполнял все абсолютно точно на первой варке, но вырезал не один кусок, а вырезал столько кусков, сколько он бечей должен был сделать за смену, скажем, десять, а в следующей варке он воровал режим, а нёс кусочек от той, первой. В результате он выполнял норму примерно за час до конца рабочего дня, и, если это ночная смена — кто-то уходил домой втихаря, а кто-то продолжал работать и выполнял сверх нормы. То есть вот, вульгарно говоря, предположим, он за смену должен был сделать десять заправок, десять бечей. Он делал одиннадцать, скажем так.

Значит, что нужно было сделать с этим рабочим? Нужно было его наказывать, лишать премии, относить за его счет брак? Ничего подобного! Газеты о таком рабочем писали как о герое, который перекрыл норму. Я, когда читал в газете о скоростных плавках с фамилиями, с присвоением звания Героя Соцтруда, мне было и смешно и грустно, и хотелось тем, кто это пишет, просто сказать: "Какие же Вы идиоты, что Вы делаете — воспеваете воров, жуликов, и потом сами же покупаете автомобиль, шины, которые ходят по 20 тысяч километров, а то и того не ходят. И прочие изделия выходят из строя гораздо раньше — и ремни вентиляторные, и вообще всё — на автомобилях, которыми вы пользуетесь. То же самое в промышленности: эти же изделия... Ведь ремни не только для автомобилей — это же и для станков, транспортёрная лента, для шахтеров — вообще для промышленности. Так ведь то же самое! Для авиации — и то воровали. Потом какой-нибудь шланг из-за этого мог выйти и выходил из строя, и авария — самолет падал, люди погибали. Вот так работала советская промышленность. Все перевыполняли всё, брали повышенные обязательства...

... был такой генеральный секретарь, бывший начальник КГБ Андропов. Все тогда радовались, что он наведёт порядок. И вот на каком-то съезде ЦК или на пленуме — неважно — где он не мог быть по состоянию здоровья, он написал письмо на это собрание, в котором сказал, что надо бы на следующий год взять обязательства у всей промышленности на один процент увеличить выработку и на один процент снизить себестоимость.

Ну, казалось бы: что такое "на один процент"? Все это тут же подхватили, все начали принимать социалистические обязательства... Ну, естественно, что такое "на один процент" — на два на три, встречные планы пошли. То есть стали выпускать еще более худшие изделия. Ну, я всё меряю на свою промышленность, потому что в резиновой промышленности большая часть времени на производство того или иного изделия режимное — вулканизация. Приготовление резиновой смеси, вулканизация — это режимные.

Обработка — это ручная, там можно повысить производительность труда ловкостью, навыком, внедрением каких-то там специальных машинок для резки, обрезки и так далее. Но процесс вулканизации мог изменять только тот, кто был законодателем рецептуры режима, т.е. центральная заводская лаборатория. Оттуда спускались документы на рабочие места — режим работы, то есть минуты. Вот загрузки резиносмесителя — тут всё расписано поминутно: какой ингредиент засыпать на какой минуте? Скажем, на нулевой минуте каучук загружается, на там пятой минуте, на седьмой минуте или на третьей минуте технический углерод, потом мягчители и так далее — всё расписано. Теперь: все эти ингредиенты готовят люди на весах, взвешивают, всё это подается к резиносмесителю. Ну, к примеру, для вулканизации клиновых ремней приводных используется не сера, а цинковые белила. Наилит в каучук... наилит — это бензомаслостойкий... каучук то есть стойкий к нефтепродуктам, что из них делают бензин, смазочные масла и так далее. А наилит — его вулканизирующим веществом являются цинковые белила, а цинковые белила — это же краска.

Так сколько этой краски воруют? Значит, вот навесчица, которая стоит около весов и навешивает, ей написано там, скажем, сто грамм, у неё баночки там всякие, она должна сто грамм навесить — ну, что ей стоит 90 грамм навесить? Кто там проверит это? Надо, чтобы кто-то проверил, но никто там не проверял. Каждый день с завода белила выносили — попадались. Кого-то судили, кого-то увольняли — но воровали. А в результате-то резиновая смесь недополучала! И это не только цинковые белила там — и сурик, например, шёл как краска для каких-то изделий, и много чего, и синька, например, обычная синька, и прочее, и прочее. Использовались химикаты, которые и в быту использовались. Больше того: можно было просто украсть для продажи. Воровали — и продавали. И ловили на рынке наших же рабочих, облавы устраивали, и ловили, с нашей заводской там — с цинковыми белилами теми же.

И всё это поощрялось — приписки, вот эта вот гонка за штуками... Вот всё это я уже рассказывал — о планировании, когда мелкие изделия планировались не в штуках, а в весе, в тоннах! А теперь мы удивляемся, что наши машины — самые плохие в мире, что у них отказов в несколько раз больше, чем у импортных машин. Да просто там не воруют, наверное, и удерживают все режимы, где нужны режимы.

А каждая машина — я не имею в виду автомобиль, а вообще любую машину — автомобиль, подводную лодку, самолёт, танк, станок, трактор, комбайн, швейная машинка, я не знаю — ну всё на свете, нет ни одной машины, где не было бы какой-нибудь резиновой детали или резиноармированной. И без этой деталёшки, какого-нибудь сальничка — нам привычно это дело с автомобилями, с самолётами мы только как пассажиры дело имеем, а с автомобилями — как хозяева, так мало ли там маленьких сальничков всяких? Вот вышел какой-то сальничек, потекло масло — и всё, и привет. Шланг тормозной сделан с браком вот с таким, и в какой-то момент он растворился.

Ведь не секрет, что при отсутствии того же наилита делали на натуральном каучуке. И сверху это поощрялось. На натуральном каучуке. Самый такой наглядный пример, на котором я чуть не погорел, чуть в тюрьму не попал: стали переводить вариаторные ремни комбайнов на капрон — раньше на хлопчатобумажных тканях делали прорезиненных, а вот — на капрон. И стали, значит, выходить из строя они. Значит, не было... в какой-то момент не было наилита, там только наилит каучук применялся, никакой другой не применялся. Потому что ремни эти работали на комбайны, и там они частенько попадали в контакт с нефтепродуктами — ну, со смазочными маслами в частности, с горючим — и так далее. Вот, в Советском союзе был единственный завод наилита в Ереване, ну, бывали у него там какие-нибудь неполадки, аварии, и экологи там воевали, потому что он отравлял весь район, там очень большие вредности при производстве наилита выделялись в атмосферу. Что делать: у нас нет на заводе наилита — останавливать производство надо. Нам сверху команда: переводите эти самые ремни на натуральный каучук. Ну, стали переводить — что делать? — и гнать эти штуки.

Да, так вот: стали делать на натуральном каучуке, а натуральный каучук не терпит нефтепродуктов, он набухает и рвётся, и ремни на комбайнах стали выходить из строя через месяц работы. Не хватало их даже на один сезон! Представляете? Началась уборочная кампания — а ремней не хватало и на один сезон. Я вам рассказывал о случае, когда мы перешли на капрон — когда они начали вытягиваться, и был скандал, стали останавливаться комбайны. К счастью, я вспомнил, что в протоколе с производителем комбайнов, с Таганрогским этим КБ, конструкторским бюро, было оговорено, что они должны сделать лениксы, то есть натяжные ролики.

...вспоминаю, с чем мне приходилось сталкиваться — и вот, пожалуйста: изделия для добычи нефти разные, там огромные, скажем: рементор — это устройство, запирающее скважины. Это огромные там многокилограммовые изделия, армированные сталью и вот, не дай Бог, эти изделия сделать на каучуке, которые не маслобензостойкие. И вот, представляете: скважина, пробурена и заперта и вот эта резина растворилась, и оттуда фонтан врезал или газ, если это газовая скважина. И вот, вся промышленность работала так, мы выпускали все самое плохое в мире, наверное — я не знаю как там в Африке.

Итак, я работаю в Оренбурге, на оренбургском заводе резинотехнических изделий, где есть регенератное производство. В регенератном производстве — все отходы производства, так называемые хвосты. Я не буду рассказывать технологию, но это резина девулканизованная. Вообще что такое регенератное производство — это переработка старых покрышек или старой резины обратно в исходный материал, но не в каучук, а вот в вещество которое называется регенерат, то есть регенерация — восстановление, и это путем девулканизации. Вот резиновая смесь превращается в резину с помощью вулканизации, а вот обратный процесс — превратить резину в исходный какой-то материал называется регенерацией естественно, как и любой другой, а продукт называется регенерат. Это вещь, которая идет потом в резиновые смеси, особенно в медицине используется, в медицинских резиновых изделиях... Так вот, накапливались эти отходы годами — горы.

Это, во-первых, очень пожароопасная штука — ну, от спички не загорится, а если плеснуть керосинчика, бензинчика и поджечь, то это загорится, и ещё не погасишь, потому что высочайшая температура образуется. Так вот: на улице были горы этих хвостов, отходов, накопившихся за десять лет. Пожарники к нам придирались, то-сё, а нам некуда было их деть. И вот мы разработали... А ведь это были пятидесятые годы, ещё не успели остыть от войны, ничего не было. Мы решили попытаться сделать из этих отходов кровельный материал типа рубероида.

То есть пластину, которой можно было бы крыть легкие сарайчики там, скотные всякие помещения — не для домов жилых, конечно, а вот такое. У нас в это время... до этого была своя котельная. Мы пар для нужд производственных и для отопления делали в своей котельной. Там стоял паровозный котел, а с самого начала ещё просто паровоз стоял, потом — паровозный котёл. И мы, значит, часть вот этих отходов сжигали, но в основном углём топили эти котлы. Но проектом было предусмотрена подача пара и горячей воды с ТЭЦ, в нескольких километрах была ТЭЦ, "Красный маяк" называлась. И, наконец, этот проект был осуществлён, мы получили оттуда пар, горячую воду, в общем, все вот эти энергоносители, которые нужны были для производства.

К тому времени у нас уже работало производство резинотехнических изделий, а не только регенерат. И у нас это помещение котельной освободилось, мы выбросили оттуда котёл, все эти причиндалы, связанные с котельной, ну отремонтировали его. А нам было очень нужно сделать экспериментальный цех. Этот цех нужен для резинотехнических изделий, очень нужен для того, чтобы для массового производства готовить технологию, чтобы передать в основной цех уже... сразу можно было изделия изготовлять. Ну, так сказать, отрабатывать технологию. Ну, технология-то была, но отрабатывать там температурный режим пятое, десятое — и так далее...

И вот мы там — коллектив — решили... вот так сидели и думали: Господи, да что же с этими отходами делать? Сидели, и даже невозможно сказать, кому же в голову пришла эта мысль — вот, как-то пришла: а что, если нам попробовать делать из этого на каландре, добавляя туда кое-что — лаборатория нам подработает — кровельный материал типа рубероида — ну, то есть пластину? Пригласили лабораторию, разработали экспериментальный цех, разработали рецептуру — и начали эти хвосты перерабатывать. Конечный продукт выглядел, как бесконечная лента шириной такой же, как рубероид, то есть, по-моему метр двадцать или метр — я сейчас точно не помню, шириной. Где-то мы достали каландр, купили или с какого-то завода нам передали с баланса на баланс — я уже сейчас не помню — маленький каландр, длина валков — метр двести, то есть вот ширина ленты как раз туда укладывалась. Значит, мы перерабатывали вот эти хвосты, добавляли туда какие-то мягчители — я не помню рецепта — и из каландра шла лента. Её сворачивали, пропудривали и сворачивали в рулоны...

... и вот эти рулоны мы стали продавать как кровельный материал: установили цену, всё, и начали продавать, и тем самым уменьшать это количество отходов... начали делать пластину кровельную, назвали ее резинороидом, и она выходила у нас как готовая продукция в рулонах, так же, как рубероид. Продавали мы ее через сельхозтехнику и местным оренбургским сельским жителям, колхозам, совхозам, и они были страшно довольны, потому что все было в дефиците — шифер достать было проблемой, железо кровельное — тоже...

... местные власти — исполком и обком партии — наложили на это сразу лапу, отнесли это к товарам народного потребления. Ну, это было для нас, для завода, выгодно, потому что выпуск товаров народного потребления тогда, после войны поощрялся, многие заводы, которые выпускали вооружение, стали делать кастрюли, сковородки, ножи, вилки — ничего же не было этого всего, за время войны всё это... ну, не то, что ничего, но это всё в дефиците было, просто так пойти в магазин и купить кастрюлю — это проблема была. Вот, они сразу наложили на это лапу и включили нам в план. Мы пытались их убедить, что не может быть никакого плана, это — отходы. Вот мы их все переработаем, и кончится этот резинороид. Нет — и нам это вбили в план. Ну, пару лет мы выпускали, пока не сработали все эти отходы, накопившиеся там за полтора десятка лет. Больше — завод начал работать ещё во время войны, как регенератный, в конце войны, по-моему, он начал работать, я уж точно не помню, так что вот этих хвостов накопились горы. Я говорю — горы, опасная вещь...

Через пару-тройку лет — я уж не помню, через сколько, но дело дошло вот до чего: что отходов нет — кончились отходы, вернее, они всё время появляются, но уже не в тоннах, а килограммах, и какой может быть резинороид? Мы же не можем производство пустить, людей и прочее-прочее, сделать два рулона — и остановиться. Ничего подобного: не будете выполнять — не будете получать премий. Ну, хоть верьте, хоть нет — пришлось делать резинороид из качественного регенерата, не из отходов регенерата, а из самого регенерата. В убыток себе. Потому что регенерат стоил значительно дороже — я сейчас цену не помню — значительно дороже, чем этот самый резинороид. Вот такая вот экономика была. Поэтому она и развалилась. Я, как пример ценообразования, приведу такую вещь. Нам в государственном плане товары народного потребления были коврики, резиновые коврики.

Был у нас один пресс, 800х800 мм, на котором мы дела эти коврики. Для того чтобы сделать коврик, нужно было сперва сделать резиновую смесь, потом эту резиновую смесь пропустить через каландр, потом полученные листы, пропущенные через каландр, нарезать на заготовки, потом заложить эти заготовки в пресс-формы, установить пресс-формы на прессе, произвести процесс вулканизации, обрезать заусенцы — и коврик готов. Так вот: коврик мы продавали в три раза дешевле — цена на него была установлена — чем сырая смесь, из которого он делался.

Если мы продавали сырую смесь — а у нас был обувной, я уже рассказывал, по-моему, сапоги какие-то делали резиновые, у них своей резины не было, они к нам очень часто просили сделать им сырых резин. Вот, мы им делали резины. Ну, немножко другая рецептура, но, в общем, тот же самый процесс... Так вот: тонна резиновой сырой смеси, сделали резиновую смесь в резиносмесителе и продали. Так это в три раза дороже, чем её пропустить через каландр, обрезать, вырезать заготовку, свулканизовать на прессе, и так далее — и получить коврик с рисунком. Это дешевле, то есть в убыток. Какая же это экономика? Значит, вот это перекрывали цены на товары промышленного назначения, а различие — скажем, какой-нибудь сальник к автомобилю промышленного назначения или частного народного назначения. Вот человек купил автомобиль — "Москвич" там, "Жигули", "Запорожец" — или какое-то производство купило автомобиль. Какая разница... Вот, это — один пример.

Приведу второй пример — государственный план по сдаче металлолома. Значит, всем предприятиям, в том числе и нашему заводу резинотехнических изделий, который металлом... у него только оборудование было металлическое и ремонтно-механический цех обрабатывал там для ремонтных нужд металл — стружка была, никакого металла у нас не было. Нет, нам был установлен план, как и всем, по сдаче металлолома, причем это настолько строго было, что в случае невыполнения плана по несдаче металлолома руководство завода лишалось премии при всех остальных положительных показателях. Что же мы делали, как выходить из положения заводу?

Ну, первое: в производстве регенерата в результате регенерации покрышек появляется металл. Какой же это металл? Бортовое колесо. Все вы знаете, что у любой шины есть бортовое кольцо, это бортовое кольцо внутри себя имеет проволоку. На шинном заводе делают эти бортовые кольца, значит, вокруг этой проволоки ткань прорезиненная, резина. Первая операция в регенератном производстве заключается в том, что на специальной машине-борторезке, из шины, из покрышки вырезается бортовое кольцо и выбрасывается в сторону — металл в регенерат попасть не должен. В процессе превращения старой покрышки в регенерат есть такие переделы, как дробление, дробильные вальцы, размолы, и так далее, и так далее. Обязательно на конечных, там, где идёт переход крошки из одного состояния в другое, более мелкое, там везде стоят магнитные сепараторы, которые улавливают металл из этой крошки, металл удаляют.

Потому что, если в регенерате будет металл, значит, там, у кого регенерат будет как сырье, этот металл может навредить. Поэтому бортовые кольца накапливались горами. Та же самая проблема — что с ними делать? А какой-то умник посчитал, что там есть проволока. Вот вы извольте эту проволоку оттуда вынимать и сдавать в металлолом — вот у вас есть металлолом. А как её оттуда вынешь? Никакой технологии нету, единственный способ — разжигать огромные костры сжигать эти самые бортовые кольца, выжигать проволоку, то есть резину и ткань, и когда она вокруг этой проволоки вся выгорит, останется проволока — вот её и сдавать. Идиотизм полный! Ну, скажем, когда у нас была своя котельная, то мы к угольку подбрасывали бортовые кольца, потом оттуда, из стопки вытаскивали эту обгоревшую проволоку. Но самым лучшим способом было следующее, опять же сельская местность выручала.

Она у нас брала эти кольца, мы за них брали какие-то копейки, в общем, гроши, но: она за нас сдавала металлолом. Где они брали металлолом — нас не интересовало. Нас интересовало, человек приехал из какого-то района там, из колхоза-совхоза за бортовыми кольцами — я потом расскажу, куда они их использовали — за бортовыми кольцами... Пожалуйста, привези справку. Ты хочешь получить с тонну, там скажем, бортовых колец? Значит, нам известно, что в каждом среднем, в каждом бортовом кольце, скажем, полкилограмма, к примеру, или двести грамм, триста грамм проволоки — это неважно. Значит, покупаешь тонну — привези справку, что ты сдал за Оренбургский регенератный завод столько-то металла

... приезжали они покупать у нас эти бортовые кольца и привозили справку о сдаче металлолома. Мы эти справки прикладывали к выполнению плана по сдаче металлолома. Были случаи когда мы вынуждены были ради этого сдавать хороший металл, который куда дороже металлолома. Ну, экономика социализма — она не в том, у неё главное — не чтобы экономика была экономной, там главное — чтобы выполнить план по штукам...

Что же они делали с бортовыми кольцами: вот, что называется — голь на выдумки хитра. Они из этих бортовых колец делали стены для сараев, для скотных всяких помещений — там для кур, уток, птиц. Что же это такое было, для интереса? Кольцо растягивалось... Вот представляете себе кольцо: взять его двумя руками справа и слева и растянуть, тогда верхняя её дуга и нижняя дуга сблизятся, получится такой типа эллипс... нет не эллипс, скорее... не знаю как такую фигуру назвать, поскольку эти верхняя и нижняя дуга будут идти параллельно.

Значит, так: в землю забивается кол, диаметром сантиметров десять, наверное, или труба, рядом с ней на таком расстоянии, чтобы бортовое кольцо растянув, насадить на эти 2 кольца, чтобы получилось между половинками верхней и нижней частью кольца чтобы был зазор, равный диаметру этой трубы — понятно да? И вот так они... Вот предположим: два метра высотой кол или труба, хорошо забитая в землю. Вот на них нанизываются эти самые кольца, причём так вот, через одно. Вот нанизали первое кольцо, опустили его до земли. Дальше нанизывают кольцо следующего ряда. Понятно, да? Итак, вот они идут, между кольцами образуается зазор. Зазор на как раз ту толщину кольца. Дальше это всё замазывают туда, внутрь набивается какой-то... ну, не знаю, чего они туда набивали — навоз сухой, солому, сено там... Бог знает что они туда только не набивали. И потом они всё это обмазывали глиной.

И получалась стена, которая держала тепло какое-то, в том числе и зимой, но достаточная для, скажем, птицы там или для овец. Или просто сарай для всякого скарба. Вот, получалась стена. Вот таким образом из колец делали стену — одну, вторую, третью, четвёртую, заднюю, переднюю, между какими-то трубами оставляли для двери, ну, место, дверь навешивали... потом сверху клали тоже что-то там, крыша получалась. На крышу клали наш резинороид — вот тебе готовое помещение: лёгкое, дешёвое, удобное... Правда, горючее. Ну, в те времена на это не особенно обращали внимание.

И вот этот резинороид несколько лет стоял, держал воду, то есть через него не проходили дожди. Хорошая под ним делалась деревянная решётка, чтобы зимой снегом не продавливала. Снег счищали. Обычно эти строения-то были одноэтажные, невысокие, так что сметали снег оттуда сверху, вот... ну, ходить по этому, конечно, не полагалось. Так вот, вот вам две истории — план по металлолому заводу, производящему резиновые изделия. Я уж не говорю о том, что планировалось... парикмахерским планы были, там мастерским обуви — у всех был план. Вообще никакой организации государственной без плана не было, а негосударственных организаций — их ликвидировали где-то в пятидесятые годы, ещё до этого были промкооперации, потребительские кооперации, а потом всё это ликвидировали, всё стало государственным, абсолютно всё, сто процентов.

Негосударственного не было ни-че-го. Как следствие этого, всё было зацентрализовано. Значит, хочет завод на собственные средства... я уже рассказывал про амортизационные отчисления, которые приближали ему до поры до времени, я потом рассказывал, что потом отобрали это и централизовали. Вот хочет завод себе что-то построить — ну, такое, несерьёзное, скажем... сарай для хранения... ну, не знаю, чего — склад. На это нужен проект, и проект не просто вот проектного отдела заводского, а проект организации "Резинопроект", который проектировал, со всякими утверждениями там и так далее, и так далее. Внутри завода можно было делать самим. Ну, например, для того, чтобы установить дополнительное оборудование в цехе, не нужно было никаких согласований, то есть, вернее, никакого "Резинопроекта", это мог делать свой проектный отдел, но по всем правилам, по всем нормам, не нарушая никаких норм.

И этот проект нужно было согласовывать с местными контролирующими органами — с техническим инспектором ЦК профсоюза, с госгортехнадзором, если это госгортехнадзоровское оборудование или цех, там с пожарниками, с санэпидстанциями там — и так далее. Всё это нужно было согласовывать. А ежели там были отклонения от нормы, нужно было это обговаривать и какие-то меры делать, оговаривая это. Можно было с какими-то нарушениями, но при этом нужно было предусмотреть какие-то меры, защищающие человека. Вот...

А вот так вот мы и жили, вот продать завод ничего не мог без фондов — я уже рассказывал — только некондицию он мог продавать. Вот некондицию он мог продавать. А некондиция — это, значит, отклонение от нормы внешне видовым дефектам. Но, поскольку всё было в дефиците, то у нас эту некондицию с руками отрывали. У нас даже однажды в цехе — я, по-моему, рассказывал — потери от брака оказались красным, то есть как прибыль. У нас накопилось большое количество изделий — я уже забыл, как это изделие называлось — для комбайна была такая втулка резинометаллическая... резинотканеметаллическая. Делали их на литьевых прессах. И вот ОТК браковала, браковала — накопилась гора. По внешне-видовым дефектам. У нас, скажем, потеря от брака в каком-то месяце, ну, предположим, составляли тысячу рублей. А нам удалось эту некондицию как некондицию продать, стоила она на 25% дешевле, только и всего. Я вам рассказал про ремни вариаторные для комбайнов в Черкесске, как обком заставлял сверх плана делать, мы специально делали, переводили их в некондицию и продавали... свои собственные... наместничество это называлось.

... продали мы эти втулки, написали письма — я это рассказывал всё — и у нас в каком-то месяце полученных за продажу этих втулок денег оказалось больше, чем потерь от брака. В результате это получилось красным, то есть наоборот, прибыль от брака получилась. Вот, такие абсурдные вещи были... Никакого вот... цеховых учётов не было, это где-то в 60-е, наверное, годы появилась гонка за перевод цехов на так называемый хозрасчёт. Но сперва это была просто липа, а потом вот я был начальником цеха в Оренбурге, значит, мы собрали совещание по этому поводу, и я там говорю: "Поставьте мне счётчики цеховые на электричество, на воду, на пар, на горячую воду, чтобы... тогда будет хозрасчёт. А это что за хозрасчёт? Вы берёте всё по заводу, делите между цехами

В дополнение к вопросу о металлоломе и металле... Мы заказывали каждый год металл: кругляк, лист — для ремонтных нужд. Сортамент кругляка был довольно скудный, то есть не то, что вот, скажем там, через каждые два миллиметра диаметр, а, скажем, десять миллиметров, а следующий — тридцать миллиметров. Кроме того, нам, как заводу не машиностроительному, не металлообрабатывающему, конечно, давали всё это очень скудно, и нам приходилось иногда изыскивать металл в металлоломе. Рядом с нами был паровозоремонтный завод. У нас с ними были хорошие отношения: мы им помогали там резиновыми изделиями, когда у нас РТИ начало там работать, а они иногда давали нам выработанные вагонные оси. Это — великолепный легированный металл — они должны были сдавать его в металлолом, естественно.

Ну, они выходили, план свой по металлолому там выполняли, и у них можно было так вот выпросить парочку-тройку выработанных, приготовленных к сдаче в металлолом вагонных осей. Диаметр вагонной оси в средней части этой оси — не там, где колёса одеваются, там под колёса диаметр поменьше — а вот вся остальная, диаметром, наверное, миллиметров двести , если не больше. Вот, у нас вышел из строя валик, вышел из строя вал, валик какой-то в каком-то редукторе или на какой-то машине. Диаметром этот валик, вот эта ось, на которой шестерёнки там насажены, предположим, тридцать миллиметров. А у нас ближайший металл, причём самой паршивой стали, стали 3Е, как мы её называли, "репа" — 50 миллиметров. Ну, значит, ставилась на токарный станок 50-миллиметровая болванка, и с неё снималось, чтобы получить 30 миллиметров, 20 миллиметров срезалось в стружку.

А иногда подпирало так, что вот срочно нужно сделать какой-то вал, ось какую-то, а кроме вагонной оси, ничего нет, а стоит оборудование — каландр, например там, или вальцы. То есть то, без чего план не может быть основной там — по регенерату, по РТИ. Так выгоняли в стружку с 200 миллиметров до 50! Вот на токарном станке токарь снимал стружку, чтобы 200-миллиметровый диаметр превратить в 50-миллиметровый! Вместо того, чтобы снабдить нас — ну, не так уже много этого металла нужно было — но мы его всегда заказывали в большом ассортименте, в сортаменте. То есть вот эта вот ступенька диаметров. А нам не давали, давали то, что было там на складе. То есть мы загоняли в стружку огромное количество металла. И это не только мы — так везде было. Вот на наших заводах РТИ везде так было!

Такая же история — только там не в стружку — была, скажем, со строительством. Вот предположим, нам на заводе нужно сделать козлы для поднятия тяжестей, большие козлы высотой там в два метра, где можно подвесить таль, чтобы поднимать, скажем, пятитонный валок. Для этого нужен швеллер или двутавр — ну, скажем, десятый. А у нас есть на заводе только тридцатка. И что делать? Ну, значит, делали из тридцатки. То есть в несколько раз больше тратили металла. Для того, чтобы поднять пять тонн, делали такой, где можно сто тонн поднять. И вот такая экономика во всём была! Можно десятки примеров приводить, и вот вся экономика была такая — затратная. Я уже вам рассказывал о планировании строительства в миллионниках, что ты хоть и сэкономил, сделал хорошее дело, а тебе фиг, а не премия, потому что ты смету не истратил — ты должен был истратить смету.

Вот я вспомнил, про наш ремонтно-механический цех — я начальником этого цеха работал несколько лет, поэтому отлично это знаю... Или как в кузнице: кузнец занимался тем, чтобы из квадрата толстого, большого квадрата, скажем, десять на десять, или сто на сто миллиметров, сделать квадрат пятьдесят на пятьдесят. Болванку нагревали, без конца стучали по ней молотом, пока её не вытягивали в нужный... потом обрабатывали её на строгальном станке — и нужный квадрат получался. Вот так вот было, причём не только вскоре после войны, это и в восьмидесятые годы, когда начала разваливаться экономика — то же самое было! Так же заводы РТИ снабжали в последнюю очередь металлом, инструментом слесарным, токарным и так далее. В последнюю очередь. Вот мне, как начальнику ремонтно-механического цеха, приходилось нарушать закон, уголовно нарушать закон. Например, нужен победит для резцов. Не выделяют нам. Каждый год заказываем победит — не выделяют. Нужны нам фрезы для фрезерного станка — не выделяют нам фрез. А на базаре, на рынке можно это купить. Ну, на других заводах воруют и продают. Но купить-то можно только за наличные деньги! А как, где, откуда взять наличные деньги? Не выжмешь же из своей зарплаты покупать! Хотя иногда и приходилось это делать...

Значит, был такой Ваня Казанцев, доверенное лицо, так сказать, моё. Я ему верил. Это был очень честный парень. Он строгальщик-фрезеровщик был. Я ему выписывал премию, он эту премию получал, я ему говорил: "Ваня, в воскресенье съездишь на рынок, купишь там такие-то фрезы, там такой-то победит — ну, инструмент какой-то". Ваня ехал и покупал. Вот так приходилось выходить из положения. Вот попадись на этом — тюрьма: расхищение социалистической собственности, премии незаконные, и так далее, и так далее. И иди потом доказывай, что корысти-то никакой не было, что ты в карман себе ничего не положил. Ну, хорошо, ни разу не попались, всё обошлось. А ведь на рынках делали облавы и ловили тех, кто торговал этим инструментом. С нашего завода тоже торговали. Вот когда пустили РТИ — воровали изделия РТИ, резинотехнические для автомобилей, которых нигде купить нельзя было — вот всякие сальники, уплотнения, вентиляторные ремни и прочее... Воровали — выносили с завода и продавали на рынке там. Облавы делали — ловили, судили, сажали. Вот, вот такая экономика социализма была. И во главе всего — лозунг: "План — любой ценой".

... планировалось абсолютно всё, в том числе и расходы — на канцелярские принадлежности, на командировки, на телефонные междугородние разговоры, там скажем, на мебель — ну, на всё. В техпромфинплане были эти все строчки, каждая строчка. Я уже вам рассказывал о том, что можно было с другим городом связаться по телефону, но, оказывается, мы телефонные расходы запланированные уже истратили, поэтому посылали в командировку. Это неважно, что дороже — зато уложились в строчку.

К чему это приводило? Это приводило к тому, что в конце года, когда выяснялось, что, скажем... Да, главное: планирование на следующий год по всем этим строчкам отсчитывалось от выполнения или, значит, израсходования средств прошлого, вот текущего года. И ежели я сэкономил что-то, скажем, вместо 1000 рублей, предположим, на канцелярщину, на скрепки, на карандаши, истратил 950 рублей, то мне на следующий год заложат 950 рублей, а то и 940.

"... Я захожу к директору, а он мне даёт книгу. Эта книга — вот как амбарные записные книги такого большого формата. Говорит: "Посмотри". Я, значит, сажусь, смотрю — это отчёт группы английских инженеров о своей поездке в Америку — в Соединённые Штаты Америки — по изучению организации труда в Штатах. Я начал листать — и мне так интересно стало... Я говорю: "Иван Михайлович, дайте, я почитаю!" Он говорит: "Не могу" — "Почему?" — "А она — ДСП". То есть — для служебного пользования. Смотрю — действительно, сверху там написано: "Для служебного пользования". Я говорю: "Иван Михайлович! Мы с вами живём в одном доме, в соседних квартирах. Я вам клянусь, что сейчас её спрячу за пазуху, чтобы никто не увидел — и в восемь утра она будет на столе здесь". Он говорит: "Ну, смотри, бери".

В общем, взял я эту книгу, пришёл домой и начал её читать. Я её полночи читал — настолько это было интересно, настолько для меня оказались многие вещи совершенно неожиданными. То есть настолько неожиданными, что я первое время даже сомневался в чём-то... Потом я понял, что всё, что я знаю — это бред сивой кобылы, что всё это — враньё и чистая пропаганда. Вот я повторяю: вот тогда у меня в голове начался какой-то поворот от этого развитого социализма, от "долой частную собственность" и так далее.

Что же я вычитал в этой книге? Во-первых, я увидел, зная производительность труда нашу — а наша ЦСУ, отчётность центрального статистического управления — что мы в промышленности отстаём от Соединённых Штатов в три раза, а по сельскому хозяйству — в семь раз, по производительности труда, по энергоёмкости, по энергозатратам, и так далее, и так далее... Но что меня больше всего потрясло: там был целый раздел, посвящённый охране труда и технике безопасности. Меня потрясло отношение этих "проклятых капиталистов" к человеку, к рабочему; какие деньги они тратят, если произошёл несчастный случай, чтобы докопаться до истинной причины и её устранить, какие штрафы накладывает независимая инспекция труда — американская — на собственников предприятий, у которых произошли несчастные случаи, а, не дай Бог, смертельные. Начинается эта глава со следующего: они пишут, что они приехали на какое-то предприятие — я уже не помню, на какое, это неважно — и перед проходной стоит обелиск, на котором написано: "На нашем предприятии 25 лет не было ни одного несчастного случая".

Дальше: когда я дошёл до раздела об оплате труда, мне вообще стало плохо: я выяснил, что у них в себестоимости продукции в среднем по стране зарплата занимает где-то 70% в среднем. А у нас, в моём цехе — 17! Я сразу понял: Господи, да где же эксплуатация-то выше? У них или у нас? Почему мне всё время долбили в институте, и сейчас все газеты, радио — телевизоров ещё не было — как что у нас нет эксплуатации, а вот там проклятые эти самые буржуины эксплуатируют? Да ничего подобного! Я увидел, что у нас самая высокая эксплуатация, то есть неоплаченный труд!

И вот эта книга... потом я уже начал ко всему относиться, так сказать, ну... с рассуждениями, то есть перестал принимать на веру всё, что пишут наши газеты, и так далее, и так далее. Я всё начал анализировать и примерять на себя. Вот я — начальник цеха, вот у меня цех, довольно большой, 650 работников в цехе, производим промышленную продукцию категории А, очень нужную промышленности. И начал анализировать свою работу... У меня после этого возникла огромная куча вопросов, на которые я не мог найти ответа. Ну, например, мы выпускали бытовые коврики. Это — резиновый коврик с рифами размером 800х800 мм, для изготовления которого применялась следующая технология: приготовление сырой резиновой смеси, каландрование сырой резиновой смеси, нарезка каландрованной резины — то есть лист уже получается, лист сырой вот этой заготовки. Дальше — его укладка в пресс-форму, установка пресс-формы в пресс, вулканизация, после вулканизации — обрезка заусенцев... после чего продукция готова. То есть вот сколько операций.

Так вот: если мы продаём какому-то предприятию... а у нас там в Оренбурге было резиновое предприятие, такое, полукустарное, которое делало сапоги, ни больше ни меньше — сапоги, и они всегда нуждались в сырой резине. И мы, когда вот остаётся дней пять до конца месяца, я своих плановиков цеха, плановичку цеха, говорю: "Ну-ка быстро-ка прикиньте, что у нас получается с валовкой?" Тогда главное — валовка была, то есть рублёвая... объём в рублях, продукция — это был главный показатель. Ассортимент и качество — это шло уже потом, причём на: звоню на это предприятие — у меня были с ними связи — и говорю: "Резина сырая нужна?" Да она всегда им нужна была! "Сколько?" Там пять тонн... Значит, делаем резину и сырую резину им отправляем.

И вот послушайте: килограмм сырой резины 11 рублей стоил. А килограмм бытовых ковриков, то есть когда эта резина прошла ещё целый ряд операций — с затратой энергии, труда, пара, воздуха там и так далее, и так далее — 3 рубля. Это вот такая экономика была! Значит, готовая продукция — за килограмм 3 рубля, а сырая резина, из которой сделаны — это 11 рублей килограмм! Вот, чистый убыток! Но, но: вот эта продукция, которая называлась "предметы народного потребления" — она шла отдельной строчкой в плане. Если цех выполнил план по всем показателям, но строчка "предметы народного потребления" не выполнена, значит, никакой премии быть не может. Поэтому хочешь не хочешь, а эту абсолютно экономически невыгодную продукцию надо было выполнять.

Как же выходили из положения? Да очень просто! Просто завышали по всем остальным потом — по той продукции, которая шла в промышленность: не в продажу, не для народа, а для комплектующих на машиностроительные заводы там на всякие, начиная от автомобильных ... и кончая самолётами, подводными лодками, танками и так далее — ну, всё мы делали туда, все резиновые детали. Причём вот такие "ножницы" — они же и развалили страну-то в конце концов, вот эта экономика! Ведь... вот возьмём такой товар, как молоко: в конце 80-х годов, когда уже экономика советская вообще была никакая, литр молока в магазине стоил 30 копеек. А государство покупало литр молока в деревне у крестьян за рубль! А где же государство брало 70 копеек? Вот спрашивается: где? Мне на этот вопрос никто ответить не мог. Я просто сам допёр. Просто всему населению, которое работало, просто недоплачивали зарплату, они получали не зарплату, а оклад. И всё планирование зарплаты шло в оклад. Вот, например, в цехе установлена средняя зарплата, там, скажем, в 150 рублей. Всё! Кто-то может получить 160, тогда обязательно кто-то должен получить 140. А иначе ты не уложился в фонд зарплаты, и опять всякие неприятности — и отсутствие премии. Вот такая вот экономика.

И чем больше я в это всё вникал, тем больше я приходил к соображениям, что вообще-то глупость какая-то, то есть дикость там — встречался совершенно с дикими... как я уже не раз говорил, сдельщиной на режимных работах и процессах. Какие там скоростные плавки! Вот эти скоростные плавки — вот потом из них делали, я не знаю там — автомобили, а они ржавели через год, потому что металл был не металл, а говно просто, это была скоростная плавка, то есть там не доложили каких-то, значит, антикоррозийных ингридиентов. Ну, это как пример я привожу.

Нужны была гонки: выполним и перевыполним, выполним и перевыполним, все лозунги подряд: пятилетку — в четыре года, пятилетку — в три года. Как потом вообще выяснилось в 90-е годы, когда уже рухнуло это всё, что ни одна пятилетка выполнена не была. А в пятьдесят пятом году — точно не могу сейчас сказать — или в пятьдесят шестом была первый раз принята не пятилетка, а семилетка. И вот эти вот планы — пятилетние и семилетние — они обычно принимались съездом КПСС. И в стенограммах, которые публиковали и продавали — а я их покупал, и в газетах их писали — был целый том расписан, сколько и чего мы должны к концу пятилетки или в данном случае семилетки, которую я просто проконтролировал, выполнить, вплоть до сколько пар обуви, сколько штук станков там, сколько тонн там молока, хлеба, мяса — ну, в общем, всё. Одежды — всё, всё там было.

Так вот: вы знаете, что у меня есть стенограмма всех съездов, в том числе и этого. И вот, кончилась эта семилетка — и в газете "Правда" были опубликованы итоги семилетки. И опять на нескольких полосах газеты все перечислены эти данные и показатели, что сколько выполнено по всем этим показателям — там их сотни, тысячи! А я достал эту стенограмму, положил рядом и рядом с этими цифрами "Итоги семилетки" начал ставить цифры, которые планировались семь лет назад. Оказалось, что за семилетку, которую на ура выполнили там за шесть лет или что-то в этом роде, выполнен был только один показатель — производство обуви. Правда, обувь такая, которую не хотели носить, плохая обувь, но тем не менее: она исчислялась парами, вот, пары обуви были выполнены. Всё остальное не выполнено — всё в минусе, всё, начиная от хлеба и зерна и кончая автомобилями, тракторами там, и так далее.

... меня назначили механиком этого цеха. Это уже было, как я сказал, повышение. Ну первое, с чем я столкнулся, чего я до сих пор не знал, а в институте этому не учили. Это — ну во-первых, графики ППР, графики капитальные, графики средних ремонтов. Ну, это — полбеды. Это всё очень просто. В отделе главного механика, как я уже говорил, была женщина, которая заведовала планово-предупредительным ремонтом, и она составляла все эти графики, потом эти графики я по своему цеху подписывал.

Подписывал начальник цеха и утверждал директор завода, как правило. Не главный инженер, а директор завода. Я думаю, что главный инженер Литвин, сознательно не хотел подписывать эти графики, потому что они, как правило, нарушались и срывались из-за тяжёлого положения с выполнением плана. А надо было остановить всю очередь раз в месяц. Но главная трудность для меня пришла в конце марта. Вот я первого марта вышел на работу, а в конце марта я столкнулся... надо закрывать наряды, то есть зарплату слесарям.

Если дежурные слесари были на окладе, смазчицы были на окладе, то бригада — а в неё входило человек пять слесарей: бригадир, сварщик — вот как закрывать, что закрывать? Ну, у меня всегда были очень хорошие отношения с моими подчинёнными, и я не стеснялся задавать вопросы никогда. И я просто Андрею Скворцову сказал: "Слушай, Андрюш — надо закрывать наряды. Давай сядем, ты меня научи, как это делать — я не знаю, как это делать, меня никто не учил".

Ну, мы с ним засели, ну взяли нормативы... Там же нужно из целых больших книг выбирать нормативы на ремонт, на то, на сё, надо всё это описывать — количество часов затраченных, и надо, чтобы это сходилось с количеством часов рабочих и месяцев... Ну, в общем, целая история. Конечно, можно было бы — так я потом и стал делать — эти наряды оформлять каждый месяц каждый день, когда ещё всё в памяти свежо. Потом я так и сделал. А до этого вот мой предшественник, механик — он был опытный, он раз в месяц, в конце месяца, садился, сидел три дня и закрывал эти наряды. Писал там всё с потолка — а я не мог писать с потолка, я должен был писать хотя бы приближённо к тому, что на самом деле делали.

Я очень быстро освоил это дело, и Андрею говорю: "Знаешь, что? Давай мы установим такой порядок: мы с тобой будем работы выписывать каждый вечер. Ну, каждый день. Вот кончился рабочий день, ты ко мне заходи сюда, и мы с тобой выпишем наряды на сегодняшний день, на бригаду, и нам тогда в конце месяца не нужно будет три дня сидеть беспролазно и что-то писать. Тут мы затратим двадцать, ну, полчаса от силы, и всё у нас будет, а в конце месяца мы очень быстро всё это пронормируем. Это уже легко, ведь у нас в каждом пункте будет написана ссылка на параграф из нормативов, из книжки с нормами — и всё".

Он согласился, говорит: "Да, верно, не знаю, как это раньше в голову не пришло, действительно, это проще". Причём,понимаете, нужно же знать эту экономику социализма идиотскую. Но тогда я считал, что это правильная и самая лучшая — это я сейчас понимаю, что идиотская...

Значит, были ограничения. Мне спускали фонд зарплаты. Я должен был вот на бригаду в этот фонд зарплаты уложиться. Перерасходовать зарплату просто было нельзя. Значит, нужно было, так сказать, глядя на потолок, выдумывать, как сделать, чтобы не уменьшить тот мизерный заработок. который ребята получают, но и не превысить этот фонд зарплаты пресловутый. А фонд зарплаты выдавался одной цифрой, одним числом, а разряды у ребят были разные — и потом вот общая сумма за месяц, которая получалась, делилась уже, соответственно, разрядом каждого слесаря. Делилась... Более высокий разряд — там больше было у того, более низкий — значит, меньше и так далее... Сразу возникала куча вопросов: ну, если человек проработал год, освоил это дело, у которого был, скажем четвёртый разряд, подаёт заявление, что он хочет сдать экзамен на пятый разряд — как быть с фондом зарплаты?

Никто мне ответить не мог: ни начальник отдела труда зарплаты, ни директор, перед которым я эти вопросы ставил. Я говорю: "Так что же, значит нельзя пропустить через комиссию человека, который достоин пятого разряда? Так пусть всю жизнь на четвёртом и сидит, что ли?" Вот, конфликт. Конфликт между мной, начальником отдела труда и зарплаты, и директором. Что делать? Я понимаю, что всё это чушь какая-то и глупость — но тем не менее таковы правила и никуда не денешься.

Кроме того, каждый год в феврале из Москвы спускался план по повышению норм выработки без уменьшения зарплаты. Планировалось это в процентах от достигнутого. Вот если в этом году мы уложились в фонд зарплаты, значит, скажем, в тысячу рублей и провели вот такой-то объём работ, то на следующий год нам планировалось повышение норм выработки, скажем там, на три процента, на пять процентов. Если просто повысить, значит, уменьшится же зарплата. И вот надо было выкручиваться, надо было химичить, что-то выдумывать. То есть заведомо в планирование была заложена необходимость обманывать, ловчить, но одновременно следственные органы, прокуратура и прочие там проверяльщики могли, обнаружив что-то, привлечь к уголовной ответственности за такие махинации.

Вот в такой обстановке работала вся страна. И как она могла не прийти к разрухе, сколько можно было держаться на этом вранье, на всём этом? Я уж не говорю о том, что каждый год спускался план на сокращение штатов — и инженерно-технических работников, и служащих. Каждый год сверху из министерства спускался план: сократить столько-то дней, столько-то зарплаты. Фонд зарплаты... Никто никого не сокращал. Ну, как-то выкручивались, сокращали вакантные места. Отчитывались, как за сокращения, а на следующий год приходил очередной план на сокращение. Причём планирование производства тоже планировалось от достигнутого. Каждый год просто прибавляли без расчётов мощностей, без всего. Вот выполнил ты 1000 тонн, на следующий год тебе планируется 1100 тонн или 1010 тонн — неважно. Себестоимость была, скажем так, была 90 копеек на рубль. На следующий год тебе 89 копеек планировали. И всё — никаких расчётов, ничего! Это побуждало к припискам, к завышению затрат в этом году, чтобы на будущий год тебе запланировали более-менее приемлемую цифру.

И к чему всё это приводило? Всё шло на сплошном обмане. сплошной обман. Приписки — а иначе жизнь была... И так работала вся страна, ЦК КПСС и совет министров выпускали ежегодно какие-то постановления по уголовной ответственности за приписки и так далее, но сами порождали эти приписки. Я потом расскажу, когда до дела дойдёт, как обкомы партии побуждали директоров заводов, предприятий нарушать законы — это вообще чёрт-те-что! Я этого не понимал, я считал, что так и надо! Кроме того, был самый страшный лозунг: "План любой ценой!" А что значит "план любой ценой"? А любой! Хоть жертвами от несчастных случаев! План — это закон, а плевать на всё остальное. План не выполнил — могут выгнать к чёртовой матери. Ну за один раз не выгонят, но если систематически не выполняется план — будь там тысяча объективных причин, не зависящих от завода — например, электроэнергии не было, не давали электроэнергию или там ещё чего-нибудь — всё равно: план любой ценой. Вот такой лозунг, везде он висел. "Пятилетку — в четыре года!"

И ещё: каждый год в мае выпускали облигации, и всех подписывали на облигации. Подписываться нужно было как минимум на оклад месячный — и вычитали его десять месяцев потом из зарплаты, а тебе давали облигацию, по которой можно было выиграть что-то, а можно было и не выиграть. Ну, в основном не выиграть. И только в пятьдесят шестом или в пятьдесят пятом году, начались какие-то подвижки, отменили вот эти вот займы, заморозили на двадцать лет отдавание этого долга государством, и через двадцать лет, где-то в 70-е — 80-е годы эти деньги отдали. Отдали один к одному, с учётом всяких там... шестьдесят первого года этой самой реформы денежной. Отдали один к одному, а деньги к тому времени обесценились, покупательная способность рубля упала по сравнению с пятьдесят шестым годом. Ну, короче говоря, был обман.

Вот так вот мы жили тогда, в те годы. Меня удивляют сегодняшние мои сверстники, которые ни хрена этого не помнят и говорят, как было хорошо тогда. Очень хорошо — жрать было нечего! Вот в Оренбурге — отвлекусь на минутку от производства — вот на этом заводе, рядом, был магазин. В нём был хлеб. Иногда перебои были с хлебом. В нём были крабы, в нём была печень трески и в нём был без ограничений — хоть залейся — желудёвый или ячменный кофе. Не из кофейных зёрен, а из желудей дубовых, из ячменя... натурального кофе не было. У нас в столовой было так: приходишь пообедать — на первое суп с крабами, ну там ещё какая-то крупа болтается, какая-то шрапнель, на второе — крабы с картошкой или там с кашей перловой. Есть пирожки с крабами, пожалуйста, можешь развеселиться.

Это сегодня крабы — дефицит, очень дорого стоят, а тогда мы с миром не торговали и крабами были завалены все магазины. Во всяком случае, в Оренбурге, не знаю, как где. Вот приходишь в магазин — там сплошь стоят крабы, печень трески и кофе вот этот — и больше ничего... И вдруг сахар завезли: немедленно выстраивается — я не преувеличиваю — тысячная очередь за этим сахаром, песком. Торговля начинается не внутри магазина, потому что разнесут магазин, а через амбразуру, в которую принимают товары, на улицу. На улице под дождём, под снегом выстраивается очередь огромная с давкой, чтобы получить килограмм сахара. Никакого мяса, ничего этого не было — можно было купить всё это на рынке. И если государственная цена была там два рубля, но ничего по этой цене не было, то на рынке этот килограмм мяса стоил тридцать рублей. Пожалуйста, покупай без всякой очереди — тридцать рублей! Вот мы вдвоём с бабулей работали, двое детей.

В пятьдесят втором году Вовка родился. Значит, ещё в пятьдесят третьем — в пятьдесят четвёртом он был грудным, потом малышом, Ирочка на шесть лет постарше. Вот там мы жили — для детишек, для Иры и для Вовки мы масло покупали на рынке, молоко нам носила женщина, которая держала корову. У неё муж рыбак был, на нашем же заводе работал — иногда она приносила нам рыбу. Ну за деньги, естественно. Там сазана, скажем, килограмма на три. А каждое воскресенье мы с бабулей ехали на рынок, чтобы на неделю закупить продуктов. Денег, зарплаты нашей, никогда от зарплаты до зарплаты не хватало, всё время у кого-то занимали, при первой же получке или авансе отдавали.

Мебели у нас было — ноль. Мне давали казённый стол, казённые стулья, казённые тумбочки, казённые кровати. Всё казённое, я за это платил амортизацию, какие-то там деньги. Когда бабуля с Ирочкой приехала, ещё Вовки-то не было. Приехала — и мы получили эту квартиру. Через какое-то время мне кто-то в бухгалтерии подсказал: "Слушай, а ты напиши заявление директору, чтобы ту мебель, которая у тебя есть" — ну, четыре стула, два стола в кухне — у нас двухкомнатная квартира была, кухня — и что там ещё: три тумбочки, четыре стула, два стола — всё, наверное, — "ты попроси директора, напиши заявление, чтобы тебе продали это всё за остаточную стоимость. Я говорю: "Можно". Пришёл к директору. написал заявление, он написал, значит: "Разрешаю". И мне за остаточную, за копейки, в общем-то, за какие-то всё это продал, и это перешло в нашу собственность.

Первую покупку серьёзную мы сделали в пятьдесят пятом году, когда я впервые, отработав пять лет, получил выслугу лет. На нашем заводе — он был вредный — была выслуга лет. Вот я получил выслугу лет, там тысячу с чем-то рублей, не помню сейчас. Вот мы купили диван, купили абажур, купили стулья — четыре, по-моему, стула у нас было — вот ещё четыре купили. И что же ещё мы купили? Наверное, всё. Мы с ребятами взяли грузовик в гараже, привезли это всё — вот это была первая покупка наша, в пятьдесят пятом году... Причём зарплату платили с большими задержками иногда. По неделям были задержки зарплат, но платили.

... Второе, за что я взялся — не было наждачного точила. Токарям-фрезеровщикам резцы надо точить, а точила нет — настоящего точила. Есть какое-то там самодельное, опасное, сделанное не по нормам техники безопасности. Сразу заказал я нормальное точило... ну, не точило, а специальный станок для точки инструмента — и насел на отдел оборудования, чтобы на будущий год обязательно — кровь из носу — а получили. Значит, через год получили, установили — все довольны, все рады, никуда не надо ходить.

Дальше: не было у нас никаких грузоподъёмных механизмов! Значит, тяжёлые вот, скажем, подшипники с вальцев — диаметр шейки четыреста миллиметров — вот подшипник огромный, бронзовые или эти самые... Господи... баббитовые втулки, заливка баббитовая или бронзовая. Значит, нужно расточить. Новую втулку воткнули туда — ну, в подшипник, та выработалась — нужно расточить. Расточка производилась на сверлильном станке, у нас не было расточного станка — вообще расточного станка не было. Расточной-то станок, который внутри — не снаружи обрабатывает, а внутри. Подшипник весит четыреста пятьдесят примерно, чуть ли не пятьсот килограммов — четыреста с гаком весит подшипник. Как его поднять на стол сверлильного станка? Ну, значит, собирались четыре человека, просовывали в подшипник оглоблю и по два человека с каждой стороны: "Раз, два, взяли!" Ну, правда, были чемпионы. К этим чемпионам относились я и слесарь Чухонский. Мы с ним вдвоём на виду показывали всему цеху, как нужно поднимать подшипник.

... первое, что сделали: над станками сделали монорельс. Я как-то рылся на складе оборудования и обнаружил в приготовленном к сдаче в металлолом металле пятитонный тельфер. Тельфер — это электрический грузоподъёмный механизм, который может ездить по монорельсу. Управление — с земли: то есть электрический шланг и кнопки. Одна кнопка — поднять, другая кнопка — опустить, третья кнопка — направо, четвёртая кнопка — налево едет. Я спрашиваю заведующую этим складом: "Ираида Павловна, это что за тельфер, куда?". Она говорит: "В металлолом, план надо выполнять по металлолому". А тогда был такой порядок: по металлолому даже резиновому заводу, который занимается производством резины, переработкой резины — тогда ещё РТИ не было — спускался тоже план по сдаче металлолома, хоть хорошие валки неси в металл, потому что, если план по металлолому — чёрному, цветному отдельно — не выполнил — то и премии лишали — тогда такие порядки были...

... я позвал ребят, приехали с тележкой, погрузили этот самый тельфер, увезли его в цех. Мы его привели в порядок, электрики нам всё сделали, подключили — и над станками заработал пятитонный тельфер. Появилась возможность поднимать на станки любые тяжёлые детали не руками, а нажатием кнопочки. Причём у нас там был огромный, полученный по репарациям из Германии токарный станок, где мы обрабатывали валки — они вообще до пяти тонн весом. Раньше туда, когда нужно было на станок поставить валок, ставили металлические швеллеры внаклон, и собиралось там несколько человек и, толкая руками этот валок вверх по этим наклонным, закатывали его на станок. Представляете?! Это же немножко зазевается человек — и этот валок покатится вниз, его не остановишь — задавит.

А тут мы вывели тельфер на улицу — там ворота были. Подвезли валок из цеха технологического — на улице он лежит. Тельфер выехал за ним, поднял его и провёз через цех, поставил на станок — сделали это. Как только мы это сделали, у нас группа токарных станков оказалась под этим монорельсом. Но были и другие станки, стояли в другом месте — фрезерный, строгальный большой станок, на котором валки строгали, рифы делали для обработки покрышек в регенерате — это дробильные такие так называемые вальцы. И другие станки — тот же сверлильный станок... Тут уже появилась мысль: а надо кран-балку, чтобы можно было не только вдоль, но и поперёк перемещать — значит, заказали кран-балку. Тут началось: год проходит — кран-балки нет... Вернее так: кран-балку заказали, и одновременно я в конструкторское бюро заказал чертежи на монтаж этой кран-балки — нужно было сделать опоры под два монорельса, в действующем цехе нужно было всё это сделать: поднять два монорельса у одной стены, у другой стены, а потом уже поднять туда кран-балку, чтобы она по этим монорельсам каталась, подключить её к электрике там — ну, всё — а по самой кран-балке поперёк будет тельфер перемещаться. Таким образом, можно любую деталь из любой точки цеха переместить нажатием кнопки в любую другую точку цеха.

Ну, и пошло-поехало. Мы заказываем кран-балку — ну, привыкли уже с размерами, всё, из каталога выбрали нужную кран-балку, всё. Заказываем — нет и нет. Я на всех собраниях, на всех планёрках, на совещаниях директору говорю: "Кран-балку, кран-балку, кран-балку". Он говорит: "Вы меня уже довели... Ты меня уже с этой кран-балкой замучил, чёрт, что ты пристал со своей кран-балкой?! Жили мы без кран-балки...". Я говорю: "Павел Дмитриевич, ну, мало ли что жили: была война, кончилась война, хватит жить по-военному!". Короче говоря, не прошло и трёх лет, как кран-балку получили. Начальник отдела оборудования, вот эта Евгения Михайловна, по-моему — забыл — Москалёва, она первая мне позвонила и сказала: "Владимир Давыдович, пришла твоя кран-балка, слава тебе Господи — отстанешь ты от меня!".

И, наконец, самое главное — в цехе не было бытовок. Не то, что руки помыть негде было — пописать негде было. За цехом, на улице была выгребная яма с деревянной будкой, и вот, зимой, в сорокаградусный мороз — а в Оренбурге зимой до сорока градусов могло доходить — человек бежал туда раздетый, токарь из тёплого цеха бежал туда, чтобы сделать своё дело.

... ремонтно-механический цех по финансированию был разделён на две совершенно различные группы. И вот Лопатин Василий Васильевич, который руководил монтажниками, отвечал только за монтаж и финансировался из госбюджета через Стройбанк. Остальные все инженерно-технические работники — за счёт основной деятельности. Только я один и мой заместитель несли ответственность за всё. И мы никогда не могли получить премию: вот, весь завод получает премию, а мы — нет, инженерно-технические работники. Почему? То вот эта часть по эксплуатации всё хорошо отработала, все заказы выполнила, всё нормально — а монтажники что-то не доделали. Всех лишают премии, потому что премиальное положение было составлено так, что только при выполнении всего может быть премия. И я всё время к директору и к начальнику отдела труда не раз обращался, что нужно разделить, что каждый должен отвечать за своё

А, кроме того, одновременно с этим я не прощал ни одного... если вот кто-то пьяный — я не прощал этого. Я старался не выносить сор из избы, чтобы человека не посадили, но это был очень серьёзный разговор и лишение премии — рабочие тоже получали премии при выполнении норм там и так далее — не плана, а норм выработки, вот.
Цех никогда не занимал никаких мест на подведении итогов соревнования по заводу — и вдруг цех занял первое место. Значит, делалось это так: заседание профкома, и там каждый цех докладывает о своей работе, а у профкома уже готов... подготовлен проект решения. Ну, вот, на одном из таких я выступил и сказал, что мы претендуем на первое место, и выложил наши итоги за квартал — там за квартал это было, подводили итоги. Кто-то там чего-то начал говорить... Ни одного прогула, ни одного опоздания, никаких замечаний дисциплинарных, выполнены все показатели за три месяца, а довольно трудно... и некуда было деваться. И ремонтно-механическому цеху присудили первое место.
А дальше было такое положение: тот, кто занимал три раза подряд первое место, заносился в книгу почёта. И, вот, дошло до того, что занесли меня в книгу почёта — ну, в заводскую книгу почёта, и в трудовой книжке соответствующая запись есть.

... я пришёл в этот цех ремонтно-механический начальником — там стоял алюминиевый бак, большой бак с кипячёной водой, и к нему на цепи, такой мощной цепи, не такой, как в унитазах в старых эта штучка для спуска, а мощная такая цепь — висела кружка алюминиевая, чтобы не украли. Ну, внизу был краник. Подошёл, открыл краник, кружку подставил, сполоснул, выплеснул на пол, попил...

Ну, я, когда это увидел — я видел это и раньше, но я в цехе-то не работал — и как-то мимо проходило... А тут меня это прямо как обухом по голове. Я пошёл, выписал несколько гранёных стаканов со склада — вот, у него же, у этого Змея Горыныча. Выписал через отдел снабжения, пришёл, получил у него эти стаканы, принёс... Велел эту кружку — а она была приварена к этому баку, там петля была приварена, а петлю эту, чтобы её снять, нужно было автогеном отрезать — в общем, велел тут же эту цепь с кружкой отцепить, цепь выбросить, кружку куда хотите девайте — и поставил стакан. А мне все — вот мои заместители, мастера там — говорили: "Владимир Давыдович, так упрут его! Потом ведь не найдём — обязательно возьмут под выпивку и оставят там, где пили!". Я говорю: "Ничего, хватит нам эту кружку вашу вонючую — её нужно каждый день с мылом мыть. Это же противно! То ли дело — гранёный чистенький стакан!"

И поставил стакан. Не прошло и двух дней — нет стакана. Ни осколков, ни стакана. Туда-сюда... Нет стакана. Я говорю: "Ставьте второй". Ну, так вот за месяц, в общем, десять стаканов ушло. Они меня уговаривают: "Надо кружку обратно приделать" — "Нет", — я говорю, — "не будет этого!" Пошёл, выписал — сам ходил, никого не посылал — сам пошёл в снабжение, выписал ещё десять стаканов... Ну, в общем, в один прекрасный день я туда прихожу за очередной партией стаканов, а мне Мануйлов, начальник снабжения, говорит: "Всё, я тебе больше не дам стаканов!" — "Почему?" — "А вот, посмотри: ты за последние там два, что ли, или три месяца пятьдесят стаканов выписал! Ты чего, торгуешь ими, что ли, или жрёшь? Чего, где пятьдесят стаканов?" Что делать? Я говорю: "Ладно, выпишите последний раз, больше не приду".

Сам думаю: что же делать, что же делать, что же делать?.. И тут мы с Вовкой и с Олегом: один — начальник гаража, другой — экспедитор в транспортном цехе, мы зашли в пивную. Стояли там, пили пивко, разбавляя водочкой, всё нормально — и тут меня осенило: надо пивную кружку поставить! А где взять пивную кружку? Её же в магазинах не продают.

Так вот, я Ване Казанцеву говорю: "Вань, ты в пивной часто бываешь?" — "Ну, часто — не часто, Владимир Давыдович, но бываю, пивко люблю" — "Значит, вот так, тебе задача боевая" — "Какая?" — "Кружку пивную надо". Он говорит: "Уж не на бачок ли?" Я говорю: "На бачок" — "А зачем, Владимир Давыдович? Вот вы с этими стаканами нас... уже весь цех, так сказать, в ступор привели. Вы знаете, где ваши стаканы?". Я говорю: "Догадываюсь" — "Да ребята после работы из цеха уходят, где-нибудь там, на полянке водочку пьют, стакан с собой берут — и там оставляют. Что они, его обратно понесут? Он семь копеек стоит". Я говорю: "Вань, вот я уверен, что кружку не украдут — это святое!" — "Да бросьте Вы!". Я говорю: "Вань, ну, ты принеси кружку — а там посмотрим". Он на другой день приносит пивную кружку — настоящую такую, широкую пивную кружку. Я ставлю эту кружку на этот бачок. Эти начальнички — инженерно-технический персонал — хихикают надо мной. Но на этом всё кончилось — всё! Кружка стояла, как вкопанная!"

Однажды у меня в кабинете раздаётся телефонный звонок, звонит мне Барабаш, председатель совнархоза и говорит: "Владимир Давыдович, вот новый... первый заместитель председателя совнархоза хочет познакомиться с Вашим заводом
буквально только трубку повесил — звонит секретарь обкома партии Карачаево-Черкесского по промышленности. И говорит: "Мы сегодня к Вам приедем. Вы знаете?" Я говорю: "Да, мне Серафим Трофимович звонил, я жду. Всё". Где-то часов в семь-восемь вечера появляются трое, значит: Задов, Барабаш и этот... Ну, познакомили меня с Задовым, с этим-то я знаком был, и я их провёл по заводу. Кстати, Барабашу тоже было интересно пройтись по заводу. Я их провёл по заводу, ну, часа два мы ходили — завод-то небольшой. Часа два мы ходили, я всё объяснял, отвечал на вопросы. Потом мы вернулись ко мне в кабинет, и он некоторые вопросы задавал, в том числе — вот, характеристика того времени.

Значит, Задов задаёт вопрос мне: "Скажите, а у Вас бывают случаи отпуска вашей продукции без фондов?" А было постановление ЦК КПСС и Совмина: за бесфондовый отпуск — под суд, к уголовной ответственности.
Конечно, мы отпускали без фондов, и отпускали по указанию обкома партии, конкретно по указанию вот этого секретаря обкома по промышленности, который тут сидит. Я рта не успел открыть, чтобы сказать: "Нет, что Вы", как он открыл рот и сказал: "Нет, что Вы, что Вы...", — назвал его по имени-отчеству, — "мы это контролируем, нет-нет, таких случаев нету".

А это он мне звонил по телефону и говорил... Я замещал директора, который был в отпуске, он мне звонит и говорит: "Пятьсот вариаторных ремней нужно для сельхозтехники черкесской". Я ему говорю: "Ну ладно, сельхозтехника у нас всё получила досрочно, фонды её исчерпаны" — "Вот надо пятьсот ремней. Ты сейчас за директора, вот думай, как это сделать". Я говорю: "Да никак! Под суд же за это!" — "Ну, это мы ещё посмотрим, под суд или не под суд".

Ну, что? Вызвал я к себе начальника ОТК, вызвал начальника цеха ремней. Вот мы сидим втроём. Я говорю: "Вот то, что я сейчас Вам скажу, у нас на заводе будем знать только вот мы трое. Если от кого-нибудь что-нибудь услышу, значит, мы будем знать, что кто-то из вас разболтал, но учтите, что разбалтывание может привести к тюрьме. А дело в следующем: нужно изготовить пятьсот ремней вариаторных... Вот, Виктор Фёдорович, это тебе задача сверх плана, а Вам...", — , Баглай — забыл, как его звали, начальник ОТК — "...а Вам — перевести эти хорошие ремни в некондицию". Дело в том, что некондицию мы могли без фондов продавать сами потом по цене на 25% ниже прейскурантной. "А зачем? Кому?" Я говорю: "Зачем вам лишнее знать? Вот я знаю — вот мне поручили, и пусть я один это знаю. Зачем вам лишнее знать? Не нужно вам ничего знать. Вы так и сделайте — и тут же забудьте, что вы это сделали. Вот, приготовьте пятьсот ремней сверх плана, забракованные как некондиционные, то есть по внешним видовым дефектам. Поняли?" — "Поняли" — "Всё".

Я к чему всё это рассказал? С одной стороны, ЦК КПСС и Совет министров издают постановление: за бесфондовый отпуск — к уголовной ответственности руководителей предприятий. С другой стороны, секретарь обкома, то бишь ЦК, заставляет своей властью, без всяких бумажек, устно, сделать или отдать без фондов. С третьей стороны,первый заместитель председателя совнархоза, представитель Совмина, зная, что все так делают, спрашивает: "А у вас нет ли, случаем, бесфондовой тэ-тэ-тэ? А то учтите, за это в тюрьму можно!" А этот отвечает: "Нет, что вы, что вы, нет!". Вот это была советская экономическая система планирования всего, вот до гвоздя.

... по специальному распоряжению Совмина и ЦК КПСС централизовали и стали у заводов все амортизационные отчисления централизованно забирать в распоряжение министерства. А дальше? А дальше министерство делило, как хотело. Мои амортизационные отчисления могли отдать кому-то другому на какой-то серьёзный капитальный ремонт — или наоборот.

А когда я стал главным инженером, то, естественно, информации я стал значительно больше получать, чем начальник цеха — во-первых, уже по всему заводу, во-вторых, уже был я вхож в министерство, в совнархоз, имел дело с плановыми... плановиками совнархоза или министерства, или там трудовиками — и так далее, и так далее. Я сталкивался с этими вещами уже на том уровне, на более высоком, значительно. До этого, будучи начальником цеха... ну, я вам рассказывал уже, как мы добились в Госплане — в Госплане Союза ССР — добились увеличения численности для завода! Ну, смех же! Без решения Госплана и Совмина нельзя было сортир, извините за выражение, на заводе построить. Всё! Деньги на капитальное строительство выделялись из государственного бюджета. Завод никаких своих средств не имел, а когда отобрали амортизационные отчисления — так вообще ничего не имел. Тогда и текущий ремонт входил в себестоимость. Средний ремонт — это всё входило в себестоимость. Завод не может существовать так — но существовали!

Цены ничего общего с затратами труда не имели, цены устанавливал комитет по ценам — это ничего общего с затратами труда, то есть со стоимостью, не имело! Это с молоком я вам привёл пример — так со всем было! Водка, литр которой стоил три копейки — её же продавали по три рубля поллитра! И вообще таких примеров можно привести до фига... Вот за счёт этого, значит, где-то коврики, себестоимость которых была 20 рублей, продавали по 3 рубля, потому что бытовые... видите ли, забота о человеке была. Вот, вся экономика была искажена и вот нужно было как-то крутиться, работать, но ничего предпринять было нельзя.

Сверху поступали указания: вот новая техника... Заводы одновременно были заинтересованы в новой технике и не заинтересованы. Заинтересованы, потому что новая техника по идее должна была повысить производительность, улучшить качество, облегчить работу, улучшить условия труда — а фактически план был такой, что опробовать что-то новое просто было невозможно: не было ни места, ни времени. К нам приезжали из НИИРПа, например, учёные, для того, чтобы у нас на заводе обкрутить, освоить новую технологию производства каких-то изделий — для этого им нужно было выделить на заводе, на действующем производстве, вот у меня в цехе, время на каландр — а у нас один каландр был всего, который работал двадцать четыре часа в сутки! И где я им время выберу? А надо! Тогда для того, чтобы заставить это делать, включили в строчку плана освоение новой техники. И если в отчёте за год... новая техника, которую забили в министерстве в план, что-то было не выполнено — значит, весь завод лишался премии. То есть насильно. Не экономически, а насильно! Вот, ну, с одной стороны, хотелось осваивать новую технику, с другой — это было практически невозможно.

Или такой парадокс: при проектировании нового завода можно в проект включать только то оборудование, которое выпускается серийно! Спрашивается... ну, тогда же мы не можем двинуться вперёд! Для того, чтобы какое-то новое оборудование пустить в серию, его же нужно обкатать. Обкатать, устранить там всякие дефекты, которые при обкатке обнаружатся, посмотреть, что это оборудование производит — и так далее, и так далее... У нас не было ни одного опытного завода. Только те, что продукцию давали — и всегда этой продукции не хватало, всё было в дефиците.

Автомобилисты великолепно знают, что никакой сальник, никакой вентиляторный ремень, никакую шину... шину если купил, после того, как два или три года в очереди простоял, тебе в паспорте отмечают, что тебе шины продали — значит, ты теперь ещё двадцать лет не можешь их купить. Всё же было в дефиците! Для инвалидов войны — вот для меня, когда я стал... — у меня появился "Запорожец", как у инвалида войны, с ручным управлением, так на местном портовом этом автомобильном заводе был специальный отдел для инвалидов войны. То есть если вот нужно что-то — мы могли там оставить открытку, нас записывали в журналы, специально для нас получали, предположим, дворник, стеклоочиститель или там что-нибудь, какой-нибудь сальник. А "Запорожец" стоял в это время. Вот другое дело, что лично я всё это и вёл, мне достаточно было позвонить на завод, ребята мне привозили любой сальник, потому что мы их производили. Но 99,9%, если не больше, остальных — они с резинотехникой, с производством не имели связи, для них всё это было недоступно. Всё же было в дефиците, вот всё на военку шло.

В цехе на заводе, вот например, на Красноярском заводе РТИ я был главным инженером проекта — мы проектировали спеццех. Цех, предназначенный только для производства изделий для ракетной техники. Огромный цех, огромный! А заказов таких не было. Там половина прессов стояла... я не знаю, как сейчас, сейчас наверняка там что-то делают другое или просто стоит, потому что когда вот это всё рухнуло в конце 80-х — начале 90-х, оказалось, что у нас мощностей-то излишки! А мы строили, и строили, и строили заводы. Посмотрите заводы резинотехнических изделий и шинные, построенные в последние пятнадцать — двадцать лет советской власти — там же почти всё оборудование импортное! Мы всё закупали — продавали нефть, газ и покупали оборудование, потому что наш машинострой ничего не производил. То есть производилось старьё столетней давности, которое и качеством никуда не годилось, и количеством никуда не годилось...

Условия труда создавали дикие совершенно. У нас же огромное количество людей получали за вредность, и на пенсию раньше уходили. Все прессовщики, нормировщицы, вальцовщики и так далее — это же всё было вредное производство... я помню, когда я уже работал в Главрезинпроме, начальником отдела охраны труда и техники безопасности — значит, как-то отделу организации труда было поручение там составить план по улучшению условий труда. Значит, они там составили, то-сё, пятое-десятое, принесли мне на визу. А там, значит, итоги, там была графа, сколько людей высвобождается с вредных условий и переходит в нормальные условия — то есть, значит, им нужно уменьшить тариф, перестать давать спецмолоко или спецпитание — у нас же даже и спецпитание было на некоторых предприятиях. Я, когда всё это увидел — и вот написано там: сократить там по ВТО, по всем заводам там столько-то тысяч, не освободить, а перевести в нормальные условия труда.

Я пошёл к Разгонову, он тогда был замначальника главка по экономике — это его детище было — и ему говорю: "Слушай, Виктор Дмитриевич. Смотри: вот принесли мне на визу... Я могу завизировать, потому что это не я отвечаю, а ты отвечаешь. Вот если бы я отвечал, я бы ни за что не завизировал" — "Почему", — он спрашивает. Я говорю: "Вот посмотри, что здесь написано: вот в таком-то году перевести из вредных условий в нормальные, то есть создать условия вот такому-то количеству людей. Скажи, пожалуйста: сегодня у тебя эти люди, рабочие, получают повышенный тариф, сегодня они уходят на пенсию с пятидесяти пяти, а то и с пятидесяти лет, сегодня они у тебя имеют поллитра молока в день. Вот с этого дня — вот у тебя тут написано — в таком-то году, значит, с 1 января следующего года ты должен перевести их на нормальный тариф, то есть уменьшить зарплату при той же работе, отменить молоко, отменить пенсию там с пятидесяти там и пятидесяти пяти лет. Ты понимаешь это или нет?".

Он: "Ну, мы об этом не подумали". Я говорю: "А как же ты не подумал — а как же ты будешь отчитываться-то? Ты напишешь, что мы освободили — тебе же сразу же урежут план зарплаты! Ты же сегодня, когда в фонд зарплаты получаешь на главк, ты же там аргументированно рассчитываешь: вот у нас столько-то в особо вредных условиях — тарифы такие-то, столько-то там во вредных условиях — тарифы такие-то, столько-то — в нормальных, тарифы такие-то. Итого: в сумме — столько-то. Ну, ты отчитаешься, что ты вот уменьшил количество рабочих, работающих в особо вредных и во вредных условиях, создал им хорошие условия — ты же должен им немедленно уменьшить зарплату, тариф снизить. Но тебе тут же сверху немедленно фонд зарплаты урежут" — "А как же быть?".

Я говорю: "Не знаю, как быть, но я визировать это не буду. Если ты настаиваешь — я могу завизировать, потому что я, как человек, ведающий охраной труда, а не организацией, не производительностью, а условиями труда — я двумя руками за, я готов это подписать. Вот скажи мне "подписывать" — я сейчас же подпишу, но я за это не отвечаю, вот за то, что тебе снизят фонд зарплаты, и как ты будешь выкручиваться, я не несу ответственность. Я сейчас только визирую план, а вот его выполнение или невыполнение — это уже не я буду отвечать, а ты. Это не план службы техники безопасности, это — план твоей службы" — "Да-а-а..." — "Ну, ладно, ты пока не визируй, я посоветуюсь, я подумаю...". Ну, не знаю, просто я не знаю, чем это кончилось, потому что ко мне больше не приходили.

Вот, я вам коротенько рассказал, в какой обстановке мы работали. Причём я это вот это начал понимать только тогда, когда начал работать в основном цехе и особенно после того, как прочитал вот этот отчёт где группа инженеров английских, вернувшись в Англию, написала отчёт о своей поездке. Этот отчёт перевели на русский язык. Я уж не знаю, как он попал в Советский Союз, не знаю... Его перевели на русский язык и под грифом ДСП (для служебного пользования) разослали всем руководителям всех предприятий, дабы те учились. А чему учиться-то? Надо тогда менять всё на свете: надо резко повышать зарплату, резко сокращать расходы... Господи, у нас же всё помалу было! Господи, опять я хочу рассказать — ну, ладно — это когда буду ГИПом, рассказывать о работе своей в проектной организации, тогда расскажу. Это же вообще идиотизм — когда планировали в расходах, в миллионах... Но в двух словах скажу.

Запланировали, скажем, построить какое-то сооружение. Ассигновали на него миллион рублей. Строитель построил это сооружение, но сумел как-то там сэкономить — но не в ущерб качеству — и сделал за 900 тысяч, а не за миллион. Так его премии лишают — за неосвоение средств! Ну, вот можете себе такое сегодня представить? Я думаю, что нет. А тогда это было нормально. Поэтому у меня не было никакой заинтересованности экономить, а планировалось к тому же всё ещё от достигнутого. Вот такая история.

Так вот, всё, что я рассказывал о социалистической экономике, в конечном итоге привело вот к чему: главной задачей руководства предприятия стало при утверждении техпромфинплана на следующий год — а это утверждение, как правило, проходил директор с начальником планового отдела или главный инженер, чаще директор... ну, всё зависело от характера этих людей — выезжали в Москву, в министерство, или когда были совнархозы, в совнархозы — утверждать техпромфинплан на следующий год. И главная их задача была — доказать любыми способами, вплоть до взяток, что мы можем выполнить только вот такой, то есть заниженный план, то есть утвердить заниженный план — для того, чтобы потом было перевыполнение, для того, чтобы потом могло быть снижение себестоимости, за что платили премии. И вот главной задачей директора первостепенно стало утвердить как можно более низкий план. Тем более, что планирование-то шло от достингутого, но вот никто не считал ничего, а вот от достигнутого плюс одного процента.

Понимаете? И к чему же это приводило? Ну, липа, сплошная липа и враньё было во всём. Главный инженер, когда он ехал защищать... а уже директор тут не вмешивался, ехал главный инженер, или, в крайнем случае, если он по каким-то причинам никак не мог, то начальник технического утверждения — ехали утверждать нормы расходов сырья и материалов. У них была задача прямо противоположная — утвердить как можно более завышенные расходы, чтобы потом можно было легко укладываться в норму, экономить, за счёт экономии вот перевыполнять план и опять же получать премии и быть там, значит, на доске почёта, туда-сюда. Вот к чему... то есть всё это было антипрогрессивное. Всё это ведь было не прогрессом, а регрессом, всё это тянуло назад.

... мы уже жили в Москве, мы каждое лето ездили в Ярославль на несколько дней, — так мы весь "Запорожец" забивали продуктами, ... Вплоть до того, что Люся звонит и говорит: "Привезите картошечки". В Ярославль из Москвы картошку везли! Ну, по дороге заехали в магазин, купили несколько пакетов картошки и привезли туда. Ничего там не было! И так — во всей стране. И не хрена говорить, что вот там, Горбачёв с Ельциным довели страну! Это было задолго до Горбачёва. Андропов, когда стал генеральным секретарём, начал наводить порядок. Что он делал-то? Ловили эти КГБшники по магазинам женщин, проверяя документы, и если оказывалось, что они там в рабочее время — значит, писали туда рапорт начальнику, что в рабочее время... А что было делать женщинам? Им нужно было жратву покупать, детей кормить. Когда? После работы в магазинах пусто. Это — в Москве! Всё это было!

У нас вон рядом с метро "Маяковская" был колбасный магазин — так там с трёх часов ночи у нас уже слышны были голоса — очередь выстраивалась тысячная. Я не преувеличиваю — тысячные очереди выстраивались за куском колбасы!
Я, как ишак, часто был в командировках в Москве — так отсюда ехал как ишак нагруженный — заказывал такси, чтобы доехать до Волжского от Волгограда. Чего я только не вёз! Сотню яиц, мясо, колбасу, сосиски... Господи! Сыр, масло сливочное! В общем, чего там говорить... Рыбу в Волгоград вёз! Там в магазинах даже рыбы не было! Браконьерскую можно было покупать, конечно, вплоть до осетрины и икры.

Значит, устраивали себе командировки, ехали в Москву, чтобы привезти к Новому году хорошую закуску там и прочее-прочее, потому что в Волгограде, как и Волжском, естественно, к тому времени, к семьдесят четвёртому... в семидесятые годы, в конце 60-х — начале 70-х в магазинах уже жрать было нечего, магазины были пустые. То есть приходишь в магазин — пустые абсолютно полки. Вот эти прилавки-холодильники пустые, разве что мышь бегает. Да, совершенно, абсолютно пустые. Если ты видишь, что стоит огромная очередь, значит, в магазине что-то появилось, "что-то дают", тогда говорили. Поэтому приходилось вот на такие праздники всё везти из Москвы. Ну, например, вот я... ну, и Веня — то же самое. И Вася.

Значит, я из Москвы закупал индейку — целую индейку замороженную — я из Москвы вёз сотню яиц, но это не на Новый год, а вообще дома кушать. Да, покупал сотню яиц вот в этих упаковках, в этих решётках, вёз с собой яйца, мясо, масло, сыр — что ещё? Сигареты, туалетную бумагу, зубную пасту... Ну, в Волжском и Волгограде — всё. Мыло, правда, было, мыло не надо было везти. А вот это — всё... Я уж не говорю об одежде. Одежду мы с бабулей, когда оказывались в Москве, одежду покупали в Москве, а там не было. То есть там было, но совершенно неудобоваримое... Вот... Были введены там уже талоны на всё в Волгограде — а в Волжском талонов не было, но и жрать было нечего. На рынке, на базаре было всё, но никакой зарплаты не хватило бы, скажем. Если мясо государственное стоило два рубля килограмм, то коммерческое мясо, в коммерческом магазине — открыли тогда коммерческие магазины — это мясо стало стоить семь рублей, то, что было два, а на рынке — двадцать рублей. Ну, а вырезка скажем — двадцать рублей.

Единственное, что там было дешёвое во время сезона — это овощи, помидоры, огурцы, ягоды, вишня там, абрикосы, яблоки — там всё это росло великолепно, это всё было дешёвое, мы там закупали вёдрами и делали компоты на всю зиму, абрикосовые компоты. Ну, изумительные совершенно абрикосовые компоты и вишнёвые компоты в трёхлитровых банках. У нас было заставлено всё в квартире этими банками... Лук там закупали на всю зиму — у нас висели связки лука в старых бабулиных капроновых чулках, то есть в капроновые чулки — лук, там почему-то очень хорошо хранился лук, он висел в комнате, за дверью где-то висели эти чулки с луком. Вот... Ну, помидоры великолепные эти волгоградские — вот это вот было дёшево. Но это всё на базаре, в магазинах ничего этого не было. Всё это в основном на базаре, и только летом вот — июль, август, сентябрь — арбузы появлялись. Вот когда мы в Волжский приехали — а, я это рассказывал — тот там даже раков живых можно было купить. Я как сейчас помню — рубль восемьдесят килограмм раков.

Так что приходилось ездить в Москву, чтобы привезти апельсины, везли из Москвы лимоны — ну, короче говоря, всё, даже чёрный хлеб. Потому что в Волгограде и Волжском только белый хлеб был. Ну, с хлебом не было, вот заминок с хлебом, с водкой не было. Дело ведь доходило и до того, что зарплату нечем было платить — торговли-то нету никакой! Вот в городе Волжском задерживают зарплату, потому что в банке нет денег. А денег нет потому, что торговли нет — откуда могут быть деньги-то? Только из торговли. Из бюджета города. А бюджет — что там? Он на другие нужды запланирован.

Тогда наше, значит, партийное начальство давало команду выбросить водку. Ну, сразу же выстраивались очереди, водку эту расхватывали — появлялись деньги, ну, глядишь, через неделю тебе зарплату выдадут. Да, доходило даже до этого. Никто этого не помнит, один я почему-то помню. Не помнят, начинают спорить со мной — да нет, не было этого... Было! Было! А мы, когда приехали в Волгоград, в Волжский в семьдесятчетвёртом году, так мы оттуда в Москву везли стерлядь, икру — в магазинах всё это было и было дёшево. Стерлядь — два с полтиной килограмм. А потом-то — только из Москвы, там уже ничего. Да, действительно, просто пустые полки, приходишь в магазин, а прилавки, полки — всё пустое. Там есть то, что никто не покупает. Вот, то есть это можно было сравнить с началом пятидесятых годов, с первой половиной пятидесятых годов в Оренбурге. Вот такая же история была в Оренбурге — полки пустые в магазинах. Когда вдруг появлялся сахар, предположим, в магазине, выстраивались — я не преувеличиваю — тысячные очереди за сахаром. Ну, это уже к Харитонову так косвенно имеется в виду, начал я с того, как мы готовились к встрече Нового Года — видишь — а кончил вот этим. Так что деградация советского планового хозяйства давно-давно началась, лишний раз это подтверждается...

Ели мы хорошо. Во всей стране, кроме Москвы, жрать было нечего. Завод, предприятие, где мы ели хорошо, каждое воскресенье приезжало в Москву, чтобы купить, всем, кто в Москве, на недельку. Я, когда ехал, может быть, к Василию Евгеньевичу в Куйбышев, каждый месяц или там раз в два месяца посылали посылки — с мясом, с колбасой, и так далее — с проводником в поезде...Сигареты, мыло... Когда ко мне в министерство приезжали в командировку с завода ребята, всегда старался, чтобы один день перед отъездом у них был свободным, чтобы они побегали по магазинам и купили масло сливочное своим детишкам, там колбаску, то-сё... Когда я ехал в командировку — я очень часто ездил в командировку — я звонил на завод и говорил: "Ребята, я еду в командировку — что привезти? Что привезти?" "Ну-у, Владимир Давыдович, ну что ты, что ты повезёшь — ну привези килограмм масла сливочного... Мыло, мыло, пожалуйста, привези мыло туалетное... Слушай, если попадётся — пожалуйста, хоть пару тюбиков зубной пасты... Это правда, это не ложь! А мы здесь в Москве этого ни хера не знали, москвичам вообще рот открывать нельзя! Они должны заткнуться и молчать, потому что мы здесь в Москве жили в другой совершенно стране!

... рассказываю: то ли в конце тридцать девятого, то ли в начале сорокового ввели плату за обучение — триста рублей в год, восьмой-девятый-десятый класс. И отменили это только в пятьдесят четвёртом году. А мне говорят — не было этого!
И когда мои сверстники мне говорят, что этого не было — что ты с ними будешь делать? Это ещё у меня такая память — я-то все мелочи помню, а другие ни хрена не помнят, спорят... А кто помнит? Кто помнит, что в пятьдесят первом году, во-первых, снизили верхнюю границу оплаты больничных со ста до восьмидесяти процентов? Снизили до восьмидесяти — первое. Второе — ввели плату за нахождение в больнице за первую неделю. Если заболел — первую неделю ты оплачиваешь. Пятьдесят первый год. Ну, может, пятьдесят второй — но при жизни Сталина ещё. Ты это всё оплачиваешь, содержание в больнице, за неделю, потом — бесплатно. пришёл Хрущёв — сразу это отменил. Никто этого не помнит!

... так же, как и забыли, что по их просьбе, по их ходатайству отменили плату и льготы за ордена. В пятьдесят первом году отменили плату и льготы за ордена и медали! По желанию орденоносцев, по их просьбе! А льготы были неплохие, льготы давали бесплатный проезд в жёстком вагоне — по всей стране, один раз в год. По-моему, двадцатипятипроцентная скидка налога, ещё какие-то там... Бесплатный проезд на городском транспорте, включая метро... ну, исключая такси. Всё это отменили в пятьдесят первом году. Шесть лет, как война кончилась, орденоносцев — до фига.

Вот понимаете, до какой глупости доходило вот это вот централизованное планирование? Вот на том же Черкесском заводе нужно было проводить хронометраж на ряде там операций, пускали новый цех — нужен был хронометраж. А в отделе труда нет хронометра, секундомера. Нету! Вон в магазине — пожалуйста, иди покупай — 15 рублей. Но — нельзя! Наличными деньгами тогда по правилам можно было только на пять рублей истратить или меньше, и на пять рублей принести квитанцию — тогда её оприходовали, бухгалтерия оформляла эти пять рублей. Тебе выдавали аванс там, пять рублей — ты должен был отчитаться. И мы каждый год заказывали в отдел снабжения хронометр — ну, отдел труда заказывал. Это не моя работа была, мне это нужно было только технологически, а вообще-то это связано было с зарплатой, это была директорская работа, и я просто на диспетчерских совещаниях вслух высказывался по этому поводу, что надо купить за 15 рублей — да и всё. Нет, первая же ревизия обнаружит, директор против, и главный бухгалтер его поддерживает.

Ушёл директор в отпуск, и я остался директором. Приходит ко мне начальник отдела труда и зарплаты и говорит: "Ну чего — до сих пор нет у нас секундомера, ну мы не можем ни одного хронометража провести! Я, значит, пришёл и говорю: "Пиши заявление мне: "Прошу выдать 15 рублей наличными для покупки секундомера для отдела организации труда и заработной платы для проведения хронометража различных технологических рабочих процессов". Написал?" — "Написал" — "Подписал?" — "Подписал" — "Дату поставил?" — "Поставил".

Пишу резолюцию: "Главному бухгалтеру товарищу Кучерявому: выдайте наличными 15 рублей для покупки хронометра. В. Шварц, исполняющий обязанности директора" — даже написал: "В. Шварц". И сразу же под этим — вторую подпись, потому что по закону, если руководитель предприятия нарушает что-то вот подобное, то главный бухгалтер должен по закону отказать в этом деле: прийти к директору, тому, кто это подписал, сказать, что это нарушение закона, и, если директор настаивает на этом, он должен дать вторую подпись — этой второй подписью он освобождает от отвественности бухгалтера главного, и тогда бухгалтер обязан выполнить это распоряжение директора, но тут же в докладной записке сообщить в вышестоящую организацию о нарушении финансовой дисциплины, выразившейся в том-то и том-то.

Полянский... он подписал постановление о вводе мощностей на ряде заводов и, в частности, это было постановление, связанное с производством резинотехнических изделий, подготовленное Госпланом и министерством. Там фигурировал не только наш завод, но в том числе там был пункт- а это в январе, по-моему, вышло это постановление — с 1 июля ввести мощности на Черкесском заводе РТИ по производству рукавов. Когда мы это прочитали, то упали: ещё цех не был построен! Не только оборудование не смонтировано — коробка ещё не была построена, и всё это планировалось на следующий год! И вдруг — приказ, подписанный премьер-министром РСФСР, написано: "С 1 июля этого года..." больше того — с 1 июля выдан план по производству рукавов!

Что делать? Выход только один: надо добиваться снятия плана по производству рукавов. Почему? Да потому что как только придёт июль и мы не выполним план, поскольку цеха ещё нет и не будет — так накроются все премии. То есть весь коллектив будет без премий! Кроме того, нас будут долбать все, кому не лень, за невыполнение плана. Больше того — мы же подведём тех заказчиков, которым выданы фонды Госпланом, Главхимснабом — это подразделение Госплана — Главхимснабом на * нашего завода, которого ещё нет. Они же будут свои там изделия считать под те рукава, которые будут поступать от нас. Ну, вот такое планирование великолепное, социалистическое — одна из причин, почему и развалилась экономика Советского Союза. Вот...
Значит, построить завод — ну, это невозможно совершенно.

Хоть туда бросить дивизию строителей — всё равно не построить: просто технология строительства не позволяла — там бетонные работы, там такие ремонтные работы, которые требуют времени. Не просто на само производство работы, скажем, фундаменты: фундамент залил — он должен там две недели стоять, его водичкой только поливать нужно. А лучше, чтобы он месяц простоял — тогда только бетон схватится по-настоящему, и на нём можно монтировать оборудование, особенно если тяжёлое оборудование. А там были и тяжёлые вальцы, было и лёгкое. Уж не говоря о том, что материалы даже строителями на эти сроки, материалы для строительства там — стекло, панели и так далее, и так далее, всё, что требуется для строительства — не были заказаны, потому что не планировалось это! И какой идиот это воткнул в план? Ну, какой идиот подписал — понятно, ему, что подсунули, этому Полянскому, со всеми визами — то он и подписал. Конечно, он не вникал ни в какой Черкесский завод. Вот... Но директор должен ехать в Москву добиваться снятия плана и переноса сроков ввода мощностей.

... совещание только главных инженеров. речь шла только о качестве. И вот, значит, что нужно сделать, чтобы поднять качество? Самое плохое качество оказалось на Ленинградском тогда заводе "Красный треугольник", который делал довольно много транспортёрной ленты. И вот выступает главные инженер, который там работает сравнительно недавно, ну, два-три года, и говорит: "Вы знаете, мы ничего не можем сделать, мы лучшего качества не дадим". — "Почему???". Там начальство высокое — как это так?

И он рассказал такую историю. Лет двадцать тому назад появилось первое — а он, видно, подготовился к этому — поступило рацпредложение: уменьшить на один процент количество каучука в рецептуре транспортёрных лент, заменив это количество техническим углеродом, сажей. Сделали опытные образцы, провели физико-механические испытания — и то же качество абсолютно: прочность та же самая, всё — абсолютно никаких изменений нет. Приняли это рацпредложение. Получили хорошие деньги на экономии каучука... Они делали огромное количество транспортёрной ленты, поэтому один процент оказался в пересчёте на год огромным количеством... Получили большие деньги, поработали какое-то время, забыли про то, что там три года, скажем, тому назад было такое предложение... И кто-то снова подал предложение уменьшить количество каучука на один процент, заменить техническим углеродом. Потом — ещё, и ещё... И в конце концов, количество перешло в качество — в какой-то момент лента стала никуда не годной. Но по существующим тогда плановым законам себестоимость могла из года в год только уменьшаться. Даже подумать нельзя было о том, чтобы тебе запланировали на следующий год при утверждении техпромфинплана более высокую себестоимость.

И он говорит: "Для того, чтобы нам перестать делать вот это вот, извините за выражение, барахло, необходимо увеличить нам себестоимость, чтобы мы вернули содержание каучука к тому, которое было двадцать лет назад". За это время там несколько директоров сменилось, уже не было тех рационализаторов, то есть предъявить претензии, в общем-то, некому. "Так вот", — говорю, — "у нас получается такая вещь, что мы делаем брак ради штук, ради того, чтобы зарплату свою чуть-чуть поднять. Ведь почему воруют режимы? Почему некоторые пропускают операции, вот как мы установили с техноруком цеха, на вулканизации вентиляторных ремней? Почему? В погоне за штуками! И только! Или в ночные смены не только в погоне за штуками, а чтобы заранее выполнить свою норму сменную и уйти домой спокойненько. Ведь то же самое происходит в подготовительном цехе". Я уже рассказывал про это по Оренбургу, то же самое везде было — нарушались режимы, потому что сдельщина была, и ничего с этим поделать было нельзя.

В общем, короче говоря, вот очень такой был разговор... А за это время... вот месяцы шли, через несколько месяцев был уже готов к сдаче цех формовой и неформовой техники, огромный цех с огромным количеством новейшего венгерского оборудования, прессов — уже наши отечественные пресса никто не выпускал, наше станкостроение уже было в таком состоянии, что оно для резиновой промышленности ни фига уже не могло выпускать качественного оборудования. Поэтому начались закупки. Вот тогда уже начались закупки, в шестидесятые годы, закупки по импорту за счёт того, что нефть давала доллары. Вот тогда уже рушилась экономика страны, и главное — в экономике любой страны это станкостроение, то есть производство аппаратов, оборудования, станков, которые потом производят нужные людям вещи, и не только людям, но и, скажем, войне, вещи. Вот, скажем, в резиновой промышленности, особенно в шинной — я это знаю — там уже к тому времени проектировали заводы и цехи, опираясь на закупки импортного оборудования. Всякого оборудования, начиная от резиносмесителей и всяких линий, и кончая вулканизаторами.

Источник: http://samlib.ru/n/nikolaj_b_d/nnikolaj_b_dschwarz.shtml
Комментарии: 0