Scisne?

Глава 1. Теория Всего / Структура Реальности

Дэвид Дойч

Комментарии: 2
<<< |1|2|3|4|5|6|7|…|17| >>>

Глава 1. Теория Всего

Помню, когда я был ещё ребенком, мне говорили, что в древние времена очень образованный человек мог знать все, что было известно. Кроме того, мне говорили, что в наше время известно так много, что ни один человек не в состоянии изучить больше крошечной частички этого знания даже за всю свою жизнь. Последнее удивляло и разочаровывало меня. Я просто отказывался в это поверить. Вместе с тем, я не знал, как оправдать свое неверие. Но такое положение вещей меня определенно не устраивало, и я завидовал древним ученым.

Не то чтобы я хотел заучить все факты, перечисленные в миро­вых энциклопедиях: напротив, я ненавидел зубрежку. Не таким спо­собом я надеялся получить возможность узнать все, что только было известно. Даже если бы мне сказали, что ежедневно появляется столько публикаций, сколько человек не сможет прочитать и за целую жизнь, или, что науке известно 600000 видов жуков, это не разочаровало бы меня. Я не горел желанием проследить за полетом каждого воробья. Более того, я никогда не считал, что древний ученый, который, как предполагалось, знал все, что было известно, стал бы занимать себя чем-то подобным. Я иначе представлял себе то, что следует считать известным. Под «известным» я подразумевал понятым.

Сама мысль о том, что один человек в состоянии понять все, что понято, может показаться фантастической, однако фантастики в ней куда меньше, чем в мысли о том, что один человек сможет запомнить все известные факты. К примеру, никто не сможет запомнить все из­вестные результаты научных наблюдений даже в такой узкой области, как изучение движения планет, но многие астрономы понимают это движение настолько полно, насколько оно понято. Это становится воз­можным, потому что понимание зависит не от знания множества фак­тов как таковых, а от построения правильных концепций, объяснений и теорий. Одна сравнительно простая и понятная теория может охватить бесконечно много неудобоваримых фактов. Лучшей теорией планетар­ного движения является общая теория относительности Эйнштейна, которая в самом начале двадцатого века вытеснила теории гравитации и движения Ньютона. Теория Эйнштейна точно предсказывает не толь­ко принцип движения планет, но и любое другое влияние гравитации, причем точность этого предсказания соответствует нашим самым точ­ным измерениям. Дело в том, что, когда теория предсказывает что-ли­бо «в принципе», это означает, что предсказание логически истекает из теории, даже если на практике для получения некоторых таких пред­сказаний необходимо произвести больше вычислений, чем мы способны осуществить технологически или физически в той вселенной, которую мы себе представляем.

Способность предсказывать или описывать что-либо, даже доста­точно точно, совсем не равноценна пониманию этого. В физике предска­зания и описания часто выражаются в виде математических формул. Допустим, что я запомнил формулу, из которой при наличии времени и желания мог бы вычислить любое положение планет, которое когда-ли­бо было записано в архивах астрономов. Что же я в этом случае выиграл бы по сравнению с непосредственным заучиванием архивов? Форму­лу проще запомнить, ну а дальше: посмотреть число в архивах может быть даже удобнее, чем вычислить его из формулы. Истинное преиму­щество формулы в том, что её можно использовать в бесконечном мно­жестве случаев помимо архивных данных, например, для предсказания результатов будущих наблюдений. С помощью формулы можно также получить более точное историческое положение планет, потому что ар­хивные данные содержат ошибки наблюдений. Однако даже несмотря на то, что формула суммирует бесконечно бóльшее количество фактов по сравнению с архивами, знать её — не значит понимать движение планет. Факты невозможно понять, попросту собрав их в формулу, так же как нельзя понять их, просто записав или запомнив. Факты можно понять только после объяснения. К счастью, наши лучшие теории наря­ду с точными предсказаниями содержат глубокие объяснения. Напри­мер, общая теория относительности объясняет гравитацию на основе новой четырехмерной геометрии искривленного пространства и време­ни. Она точно объясняет, каким образом эта геометрия воздействует на материю и подвергается воздействию материи. В этом объяснении и заключается полное содержание теории; а предсказания относительно движения планет — это всего лишь некоторые умозаключения, которые мы можем сделать из объяснения.

Общая теория относительности так важна не потому, что она мо­жет чуть более точно предсказать движение планет, чем теория Ньютона, а потому, что она открывает и объясняет такие аспекты действи­тельности, как искривление пространства и времени, о которых ранее не подозревали. Это типично для научного объяснения. Научные тео­рии объясняют объекты и явления в нашей жизни на основе скрытой действительности, которую мы непосредственно не ощущаем. Тем не менее, способность теории объяснить то, что мы ощущаем, — не самое ценное её качество. Самое ценное её качество заключается в том, что она объясняет саму структуру реальности. Как мы увидим, одно из самых ценных, значимых и полезных качеств человеческой мысли — её способность открывать и объяснять структуру реальности.

Однако некоторые философы, и даже ученые, недооценивают роль объяснения в науке. Для них основная цель научной теории заключа­ется не в объяснении чего-либо, а в предсказании результатов экспе­риментов: все содержание теории заключено в формуле предсказания. Они считают, что теория может дать своим предсказаниям любое не противоречащее ей объяснение, а может и вовсе не давать такового до тех пор, пока её предсказания верны. Такой взгляд называется инстру­ментализмом (поскольку в этом случае теория — всего лишь «инстру­мент» для предсказания). Саму мысль о том, что наука может помочь нам понять скрытую реальность, объясняющую наши наблюдения, ин­струменталисты считают ложной и тщеславной. Они не понимают, ка­ким образом то, о чем говорит научная теория помимо предсказания результатов экспериментов, может быть чем-то бóльшим, чем пустые слова. Объяснения, в частности, они считают простой психологической опорой: чем-то вроде художественных вкраплений, которые мы вклю­чаем в теории, чтобы сделать их более занимательными и легко запо­минающимися. Лауреат Нобелевской премии, физик Стивен Вайнберг, явно говорил с позиций инструментализма, когда следующим образом прокомментировал объяснение гравитации Эйнштейном:

«Важно иметь возможность предсказать картины звездного неба на фотоснимках астрономов, частоту спектральных линий и т. п., а то, припишем ли мы эти прогнозы физическому воздействию гравитаци­онных полей на движение планет и фотонов [как это было в физике до Эйнштейна] или искривлению пространства и времени, просто не имеет значения.» (Gravitation and Cosmology, с. 147).

Вайнберг и другие инструменталисты ошибаются. То, чему мы приписываем изображения на фотошаблонах астрономов, имеет зна­чение, и не только для физиков-теоретиков вроде меня, у которых же­лание в бóльшей степени понять мир становится мотивацией для выра­жения теорий в виде формул и их изучения. (Я уверен, что эта моти­вация присуща и Вайнбергу: вряд ли его стимулирует одно лишь же­лание предсказать изображения и спектры!) Дело в том, что даже для чисто практического применения прежде всего важны объяснительные возможности теории, а уж потом, в качестве дополнения, — её предсказательные возможности. Если это вас удивляет, представьте, что на Земле появился инопланетный ученый и преподнес нам ультратехноло­гичный «предсказатель», который может предсказать результат любого эксперимента, но без каких-либо объяснений. Если верить инструмен­талистам, то как только мы получим этот предсказатель, наши научные теории нам будут нужны разве что для развлечения. Но так ли это? Ка­ким образом предсказатель можно было бы использовать практически? В некотором смысле предсказатель содержал бы знания, необходимые для того, чтобы построить, скажем, космический корабль. Но насколько он бы пригодился нам при строительстве этого корабля, или при созда­нии другого подобного предсказателя, или даже при усовершенствова­нии мышеловки? Предсказатель всего лишь предсказывает результаты экспериментов. Следовательно, чтобы получить возможность пользо­ваться предсказателем, нам, прежде всего, нужно знать, о результа­тах каких экспериментов его можно спрашивать. Если бы мы задали предсказателю чертеж космического корабля и информацию о предпо­лагаемом испытательном полете, он мог бы сказать нам, как поведет себя корабль во время этого полета. Но спроектировать космический корабль предсказатель не смог бы. И даже если бы он сообщил нам, что спроектированный нами космический корабль взорвется при запуске, он не смог бы сказать нам, как предотвратить этот взрыв. Эту проб­лему снова пришлось бы решать нам. А прежде чем её решить, прежде чем приступить хоть к какому-то усовершенствованию конструкции, нам пришлось бы понять, кроме всего прочего, принцип работы кос­мического корабля. И только тогда у нас появилась бы возможность выяснить причину взрыва при запуске. Предсказание — пусть даже самое совершенное, универсальное предсказание — не способно заме­нить объяснение.

Точно так же предсказатель не смог бы предоставить нам ни од­ной новой теории и в научных исследованиях. Вот если бы у нас уже была теория, и мы придумали бы эксперимент для её проверки, тогда можно было бы спросить предсказатель, что произойдет, если подвергнуть теорию этому испытанию. Таким образом, предсказатель заме­нил бы вовсе не теории — он заменил бы эксперименты. Он избавил бы нас от затрат на испытательные лаборатории и ускорители частиц. Вместо того чтобы строить опытные образцы космических кораблей и рисковать жизнью летчиков-испытателей, все испытания мы могли бы проводить на земле, посадив летчиков в пилотажные тренажеры, управляемые предсказателем.

Предсказатель мог бы быть весьма полезен в различных ситуаци­ях, но его полезность всегда бы зависела от способности людей решать научные задачи точно так же, как они вынуждены делать это сейчас, а именно, изобретая объяснительные теории. Он даже не заменил бы все эксперименты, поскольку на практике его способность предсказать результат какого-то частного эксперимента зависела бы от того, что проще: достаточно точно описать этот эксперимент, чтобы предсказа­тель дал пригодный ответ, или провести эксперимент в действительнос­ти. В конце концов, для связи с предсказателем понадобился бы своего рода «пользовательский интерфейс». Возможно, описание изобретения пришлось бы вводить в предсказатель на каком-то стандартном языке. Некоторые эксперименты с трудом можно было бы описать на этом язы­ке. На практике описание многих экспериментов оказалось бы слишком сложным для ввода. Таким образом, предсказатель имел бы те же ос­новные преимущества и недостатки, что и любой другой источник экс­периментальных данных, и был бы полезен только в тех случаях, когда обращение к нему оказывалось бы удобнее, чем к другим источникам. Кроме того, такой предсказатель уже существует совсем рядом, — это физический мир. Он сообщает нам результат любого возможного экс­перимента, если мы спрашиваем его на правильном языке (т. е. если мы проводим эксперимент), хотя в некоторых случаях нам не очень удоб­но «вводить описание эксперимента» в требуемой форме (т. е. создавать некий аппарат и управлять им). Однако мир не дает объяснений.

В некоторых практических случаях, например, при прогнозе по­годы, предсказатель, обладающий исключительно предсказательной функцией, устроил бы нас не меньше, чем объяснительная теория. Но даже в этом случае для целесообразного использования предсказателя предсказанный прогноз погоды должен быть полным и совершенным. На практике прогнозы погоды неполны и несовершенны, и, чтобы ском­пенсировать неточность, в них включают объяснения того, как метео­рологи получили тот или иной прогноз. Объяснения позволяют нам су­дить о надежности прогноза и вывести дальнейший прогноз для нашего места расположения или наших нужд. К примеру, для меня есть раз­ница, чем будет вызвана ветреная погода, которую прогнозируют на завтра: близостью района с высоким атмосферным давлением или бо­лее отдаленным ураганом. В последнем случае я бы предпринял больше предосторожностей. Метеорологам самим необходимы объяснительные теории о погоде, чтобы они могли предположить, какие приближения можно допустить при компьютерном моделировании погоды, какие до­полнительные наблюдения обеспечат более точный и своевременный прогноз погоды и т. п.

Таким образом, идеал инструменталистов, представленный в ви­де нашего воображаемого предсказателя, а именно, научной теории, лишенной своего объяснительного содержания, будет полезен в стро­го ограниченном числе случаев. Так будем благодарны, что реальные научные теории не похожи на этот идеал и что, в действительности, ученые к нему не стремятся.

Крайняя форма инструментализма, называемая позитивизм (или логический позитивизм), утверждает, что все положения, отличные от тех, которые описывают или предсказывают наблюдения, не только из­лишни, но и бессмысленны. И хотя в соответствии со своими же кри­териями в этой доктрине отсутствует смысл, она, тем не менее, гос­подствовала в науке всю первую половину двадцатого столетия! Идеи инструменталистов и позитивистов широко распространены даже се­годня. Причина такой их убедительности заключается в том, что, хотя предсказание не является целью науки, оно является частью характе­ристического метода науки. Этот научный метод включает теорети­ческое принятие новой теории для объяснения некоторого класса яв­лений, затем проведение решающего экспериментального исследования, эксперимента, для которого старая теория предсказывает один види­мый результат, а новая теория — другой. Затем теорию, предсказания которой оказались ложными, отвергают. Таким образом, результат ре­шающего эксперимента, который позволяет сделать выбор между дву­мя теориями, зависит от предсказания теорий, а не от их объяснения. Именно отсюда истекает ошибочное представление, что в научной тео­рии нет ничего, кроме предсказаний. Однако экспериментальное иссле­дование — это далеко не единственный процесс, связанный с ростом научного знания. Подавляющее большинство теорий отвергли не пото­му, что их не подтвердили экспериментальные исследования, а потому, что у них были плохие объяснения. Мы отвергаем такие теории, да­же не проверяя их. Например, рассмотрим следующую теорию: съев килограмм травы, можно вылечиться от простуды. Эта теория делает предсказание, которое можно проверить на опыте: если люди попро­буют лечиться травой и найдут это неэффективным, появятся доказа­тельства ложности этой теории. Но эту теорию никогда не проверяли на опыте и, возможно, никогда не проверят, потому что она не дает объяс­нений: она не объясняет ни процесс лечения, ни что бы то ни было ещё. Мы абсолютно правильно считаем её ложной. Всегда есть бесконечно много возможных теорий такого рода, совместимых с существующими наблюдениями и предлагающих новые предсказания, и у нас не хвати­ло бы ни времени, ни средств, чтобы проверить их все. Мы проверяем новые теории, которые выглядят более обещающими для объяснения чего-либо, чем те, которые широко распространены сегодня.

Сказать, что предсказание — цель научной теории, значит перепу­тать средства и цели. Точно так же можно сказать, что цель космичес­кого корабля — сжигать топливо. На самом деле, горение топлива — это лишь один из многих процессов, которые корабль должен выполнить для достижения своей действительной цели, то есть транспортировки полезной нагрузки из одной точки космического пространства в дру­гую. Проведение экспериментальных исследований — это лишь один из многих процессов, которые должна осуществить теория для дости­жения истинной цели науки, которая заключается в объяснении мира.

Как я уже сказал, частично объяснения составляются на основе то­го, что мы непосредственно не наблюдаем: атомы и силы; внутренние области звезд и вращение галактик; прошлое и будущее; законы при­роды. Чем глубже объяснение, тем к более отдаленным от настоящего опыта категориям оно должно обращаться. Однако эти категории не вымышлены: напротив, они являются частью самой структуры реаль­ности.

Объяснения часто порождают предсказания, по крайней мере, в принципе. В самом деле, если что-то, в принципе, можно предсказать, то достаточно полное объяснение должно, в принципе, предсказать это полностью (помимо всего прочего). Однако можно объяснить и понять многие изначально непредсказуемые вещи. Например, вы не можете предсказать, какие номера выпадут на честной (т. е. беспристрастной) рулетке. Но если вы поймете, что в конструкции и действии рулетки делает её беспристрастной, то вы сможете объяснить, почему невоз­можно предсказать номера. И опять: простое знание того, что рулетка беспристрастна, не равноценно пониманию того, что делает её беспри­страстной.

И я говорю именно о понимании, а не просто о знании (или описа­нии, или предсказании). Поскольку понимание приходит через объясни­тельные теории, а эти теории могут быть схожи, быстрое увеличение количества записанных фактов не обязательно усложняет понимание всего, что понято. Тем не менее, большинство людей считает (и имен­но это говорили мне тогда, в детстве), что с ошеломляющей скоростью растет не только количество записанных фактов, но и количество и сложность теорий, через которые мы познаем мир. Следовательно (го­ворят они), не важно, было или нет такое время, когда один человек мог понять все, что было понято, в наше время это точно невозможно, и это становится все более и более невозможным по мере роста наше­го знания. Может показаться, что каждый раз, когда появляется новое объяснение или методика, существенная для данного предмета, к спис­ку, который должен выучить любой желающий понять этот предмет, следует добавить ещё одну теорию; когда же количество таких теорий в любом предмете становится слишком большим, появляются специа­лизации. Физика, к примеру, разделилась на астрофизику, термодина­мику, физику частиц, теорию квантового поля и многие другие науки. Теоретическая основа каждой из этих наук, по крайней мере, так же обширна, как вся физика сто лет назад, и многие науки уже распа­даются на подспециализации. Кажется, что, чем больше открытий мы делаем, тем дальше и безвозвратнее нас уносит в век специалистов, и тем больше удаляются от нас те предполагаемые древние времена, когда понимание обычного человека могло охватить все, что только было понято.

Человека, столкнувшегося с этим огромным и быстро растущим меню теорий, созданных человеческой расой, можно простить за его сомнения в том, что один индивидуум способен за свою жизнь отве­дать каждое блюдо и самостоятельно, как это могло быть когда-то, оце­нить все известные рецепты. Однако объяснение — необычная пища: бóльшую порцию не обязательно труднее проглотить. Теорию может вытеснить новая теория, более точная, с бóльшим количеством объяс­нений, но и более простая для понимания. В этом случае старая теория становится лишней, и мы понимаем больше, а учим меньше, чем рань­ше. Именно это и произошло, когда теория Николая Коперника о том, что Земля движется вокруг Солнца, вытеснила сложную систему Птолемея, которая помещала Землю в центр Вселенной. Иногда новая те­ория может упрощать существующую, как в случае, когда арабские (десятичные) цифры заменили римские. (В данном случае теория вы­ражена неявно. Каждое обозначение определяет конкретные операции, положения и мысли о числах проще других и, следовательно, воплощает теорию, по которой операции с числами становятся более простыми и эффективными). Новая теория может объединять две старые теории, обеспечивая большее понимание, чем при отдельном использовании ста­рых теорий, как это произошло, когда Майкл Фарадей и Джеймс Кларк Максвелл объединили теории электричества и магнетизма в одну тео­рию электромагнетизма. Косвенно, более полные объяснения, в любом предмете направлены на усовершенствование методов, понятий и язы­ка, с помощью которых мы пытаемся понять другие предметы, и, та­ким образом, наше знание в целом может стать более простым для понимания.

Общеизвестно, что часто, когда новые теории таким образом заме­няют старые, последние не забываются навсегда. Даже римские циф­ры всё ещё используют сегодня в определенных случаях. Громоздкие методы, с помощью которых люди когда-то вычисляли, что XIX, ум­ноженное на XVII, равно CCCXXIII, уже не применяются всерьез, но даже сейчас они несомненно известны и понятны кому-то, например, историкам математики. Означает ли это, что человек не может понять «все, что понято», не зная римских цифр и их загадочной арифмети­ки? Совсем нет. Современный математик, который по какой-то причи­не никогда не слышал о римских цифрах, тем не менее, уже обладает полным пониманием связанной с ними математики. Узнав о римских цифрах, этот математик приобретет не новое понимание, а всего лишь новые факты — исторические факты, факты о свойствах каких-то про­извольно обозначенных символов, а не новое знание о самих числах. Он уподобится зоологу, который учится переводить названия видов на иностранный язык, или астрофизику, который узнает, каким образом люди различных культур распределяют звезды по созвездиям.

Необходимо ли знание арифметики римских цифр для понимания истории — отдельный вопрос. Допустим, что какая-то историческая теория — какое-то объяснение — зависела от определенных методов, которые древние римляне использовали для умножения (так же, как, например, оказалось, что их особые методы создания водопроводов из свинцовых груб, отравлявших питьевую воду, внесли свой вклад в па­дение Римской Империи). Затем, если мы хотим понять историю, а сле­довательно, и все, что понято, то нам следует узнать, какие это были методы. Но дело в том, что ни одно современное историческое объяс­нение не связано с методикой умножения чисел, так что наши записи относительно этих методов — не более чем констатация фактов. Все, что понято, может быть понято и без заучивания этих фактов. Мы в любое время можем посмотреть их в справочнике, если, например, расшифровываем древний текст, в котором они упоминаются.

Постоянно разграничивая понимание и «просто» знание, я не хочу преуменьшить важность записанной, но не объясненной информации. Такая информация безусловно важна для всего: от размножения микро­организма (который содержит такую информацию в молекулах ДНК) до самого абстрактного человеческого мышления. Чем же тогда отли­чается понимание от простого знания? Что есть объяснение, в отличие от простой формулировки факта, коей являются правильное описание или предсказание? На практике мы обычно достаточно быстро чувст­вуем разницу. Мы осознаем, когда чего-то не понимаем, даже если мы можем точно описать это и дать этому точное предсказание (например, течение известной болезни неизвестного происхождения), и также мы знаем, что объяснение поможет нам лучше понять это. Но дать точ­ное определение понятий «объяснение» или «понимание» сложно. Грубо говоря, они скорее отвечают на вопрос «почему», чем на вопрос «что»; затрагивают внутреннюю суть дел; описывают реальное, а не кажуще­еся состояние вещей; говорят о том, что должно быть, а не что случает­ся: определяют законы природы, а не эмпирические зависимости. Эти понятия можно отнести к связности, утонченности и простоте в про­тивоположность произвольности и сложности, хотя ни одному из этих понятий также нельзя дать простое определение. Но в любом случае, понимание — это одна из высших функций человеческого мозга и ра­зума, и эта функция уникальна. Многие другие физические системы, например, мозг животных, компьютеры и другие машины, могут срав­нивать факты и действовать в соответствии с ними. Но в настоящее время мы не знаем ничего, кроме человеческого разума, что было бы способно понять объяснение или желало бы получить его прежде всего. Каждое открытие нового объяснения и каждое понимание существу­ющего объяснения зависит от уникальной человеческой способности мыслить творчески.

Можно считать, что теория римских цифр утратила свое объяс­нительное значение и превратилась в простое описание фактов. Подоб­ное устаревание теорий происходит постоянно по мере роста нашего знания. Изначально римская система цифр действительно формирова­ла часть концептуальной и теоретической системы взглядов, которая помогала людям, использующим эти цифры, понимать мир. Но сейчас то понимание, которое когда-то достигалось таким образом, — не более чем крошечный аспект гораздо более глубокого понимания, воплощен­ного в современных математических теориях и неявно в современных условных обозначениях.

Это иллюстрирует ещё одно свойство понимания. Возможно понять что-то, не осознавая, что понимаешь это, или даже не уделяя этому особого внимания. Возможно, это звучит парадоксально, но смысл глу­боких обобщенных объяснений состоит в том, что они охватывают не только знакомые ситуации, но и незнакомые. Если бы вы были совре­менным математиком и впервые столкнулись с римскими цифрами, возможно, вы бы сразу не осознали, что уже поняли их. Сначала вам бы пришлось выучить факты относительно того, что это такое, а потом поразмышлять над этими фактами в свете вашего настоящего понима­ния математики. Но завершив это, вы могли бы, оглянувшись назад, сказать: «Да, в римской системе цифр для меня нет ничего нового, кро­ме фактов». Именно это мы имеем в виду, когда говорим, что объясни­тельная роль римских цифр полностью устарела.

Точно так же, когда я говорю, что понимаю, каким образом кривизна пространства и времени влияет на движение планет да­же в других солнечных системах, о которых я, возможно, никогда не слышал, я не утверждаю, что могу вспомнить без дальнейших размышлений объяснение всех подробностей вращения и колебаний орбиты любой планеты. Я имею в виду, что понимаю теорию, со­держащую все эти объяснения, и поэтому могу точно вывести лю­бое из них, если получу некоторые факты о конкретной планете. Сделав это, я, оглянувшись назад, смогу сказать в прошлое: «Да, в движении этой планеты я не вижу ничего, кроме фактов, которые не объясняет общая теория относительности». Мы понимаем струк­туру реальности, только понимая теории, объясняющие её. А по­скольку они объясняют больше, чем мы непосредственно осозна­ем, мы можем понять больше, чем непосредственно осознаем, что поняли.

Я не утверждаю, что, когда мы понимаем теорию, мы обязатель­но понимаем все, что она может объяснить. В очень глубокой теории осознание того, что она объясняет данное явление, само по себе может быть значительным открытием, требующим независимого объяснения. Например, квазары — чрезвычайно яркие источники излучения в цент­ре некоторых галактик — в течение многих лет были одной из загадок астрофизики. Когда-то даже полагали, что для того, чтобы их объяс­нить, потребуется новая физика, но сейчас мы считаем, что их объяс­няет как общая теория относительности, так и другие теории, которые были известны ещё до открытия квазаров. Мы полагаем, что квазары состоят из горячей материи в процессе падения в черные дыры (разру­шенные звезды с таким мощным гравитационным полем, что ничто не может избежать его). Однако потребовались многие годы наблюдений и теоретических исследований, прежде чем мы пришли к этому выводу. Теперь, когда мы считаем, что нашли меру понимания квазаров, мы не думаем, что и раньше обладали этим пониманием. Хотя мы и объ­яснили квазары через существующие теории, мы получили абсолютно новое понимание. Насколько сложно дать определение объяснению, на­столько же сложно определить, считать ли вспомогательное объяснение независимой составляющей того, что понято, или относить его к более глубокой теории. Это сложно определить, но не так сложно осознать: на практике, когда нам дают новое объяснение, мы понимаем, что оно новое. И снова: разница связана с творческими способностями. Объяс­нить движение какой-то планеты человеку, который понимает общую теорию относительности, — чисто механическая задача, хотя она мо­жет оказаться очень сложной. Но, чтобы использовать существующую теорию для объяснения квазаров, необходимо творческое мышление. Таким образом, чтобы понять все, что понято в астрофизике на сегод­няшний день, вам придется подробно изучить теорию квазаров. Но вам не придется изучать орбиту какой-то конкретной планеты.

Таким образом, несмотря на то, что количество известных нам те­орий, да и записанных фактов растет как снежный ком, сама структура не становится более сложной для понимания. Дело в том, что, становясь более подробными и многочисленными, отдельные теории постепенно «теряют актуальность», так как понимание, которое они содержат, пе­реходит к глубоким обобщенным теориям. А количество последних все уменьшается, но они становятся более глубокими и более обобщенны­ми. Под «более обобщенными» я подразумеваю, что каждая из этих теорий приводит больше доводов, охватывает большее количество ситу­аций, чем несколько отдельных теорий ранее. Под «более глубокими» я понимаю, что каждая из них объясняет больше (охватывает большее понимание), чем её предшественники, вместе взятые.

Если бы вы захотели построить большое сооружение, мост или собор, несколько веков назад, вам понадобился бы проектировщик. Он бы знал, что необходимо сделать, чтобы обеспечить прочность и устойчивость конструкции с минимальными возможными усилиями и затратами. Он не смог бы выразить бóльшую часть этого знания на языке математики и физики, как мы можем сделать это сегод­ня. Вместо этого он положился бы, главным образом, на свою инту­ицию, навыки и эмпирические зависимости, которые узнал во време­на своего ученичества, а впоследствии, возможно, усовершенствовал, руководствуясь догадками и долгим опытом работы. Но даже эта ин­туиция, эти навыки и эмпирические зависимости на самом деле были явными и неявными теориями, содержавшими реальное знание пред­метов, которые сегодня мы называем инженерным делом и архитек­турой. Именно из-за знания этих теорий, пусть очень неточных по сравнению с существующими сегодня и применимых в небольшом чис­ле случаев, вы и наняли бы этого проектировщика. Восхищаясь стро­ениями, простоявшими века, люди часто забывают, что видят лишь то, что уцелело. Подавляющее большинство сооружений, построенных в средние века и раньше, давно развалилось, часто вскоре после то­го, как они были построены. Особенно это касалось новых сооружений. Считалось доказанным, что любое нововведение может стать причи­ной катастрофы, и строители редко отступали от традиционных кон­струкций и методов. В наши дни, напротив, большая редкость, ес­ли какое-то строение (пусть даже непохожее ни на что, построенное раньше) развалится из-за неправильной конструкции. Все, что мог построить древний квалифицированный строитель, его современные коллеги могут построить лучше и с меньшими усилиями. Они так­же могут соорудить такие строения, о которых он вряд ли мечтал, например, небоскребы или космические станции. Они могут исполь­зовать такие материалы, как стекловолокно или железобетон, о ко­торых он никогда не слышал и которые вряд ли смог бы использо­вать, даже если бы они каким-то образом у него появились, т. к. он имел весьма смутные и неточные представления о поведении матери­алов.

Мы достигли настоящего уровня знаний не потому, что собрали много теорий, подобных той, что была известна древнему строителю. Наше знание, явное и неявное, не просто больше, оно отличается по своей структуре. Как я уже сказал, современных теорий меньше, но они более обобщенные и более глубокие. В каждой ситуации, с которой сталкивался проектировщик, выполняя какую-то работу, — к примеру, выбирая толщину несущей стены, — он пользовался довольно специфи­ческой интуицией или эмпирической зависимостью, которая примени­тельно к нестандартным случаям могла дать безнадежно неправиль­ные ответы. В наше время проектировщик принимает такие решения, используя теорию, обобщенную настолько, что её можно применить к стенам, сделанным из любых материалов, в любой среде: на Луне, под водой и где угодно ещё. Эта теория настолько обобщена, потому что основана на достаточно глубоких объяснениях принципа поведения материалов и конструкций. Чтобы найти оптимальную толщину стены из незнакомого материала, используют ту же теорию, что и для любой другой стены, но расчеты начинают, принимая различные факты — используя различные численные значения разных параметров. Прихо­дится смотреть в справочнике такие факты, как предел прочности на растяжение и упругость материала, но в дополнительном понимании нет необходимости.

Именно поэтому современный архитектор не нуждается в более длительной или трудоемкой подготовке, даже несмотря на то, что по­нимает гораздо больше, чем древний строитель. Возможно, типичную теорию из учебной программы современного студента понять сложнее, чем любую из эмпирических зависимостей древнего строителя; но со­временных теорий гораздо меньше, а их объяснительная способность придает им такие качества, как красота, внутренняя логика и связь с другими предметами, благодаря которым эти теории проще изучать. Сейчас мы знаем, что некоторые древние эмпирические зависимости были ошибочными, другие — истинными или близкими к истине, и мы знаем причины этого. Некоторыми эмпирическими правилами мы до сих пор пользуемся, но ни на одном из них уже не основывается пони­мание того, почему конструкции не рушатся.

Я, конечно, не отрицаю, что во многих предметах, где увеличи­вается знание, включая архитектуру, появляются специализации. Од­нако это не односторонний процесс, т. к. специализации часто исчеза­ют: колеса уже не проектируют и не изготавливают колесные мастера, плуги — мастера по плугам, а письма уже не пишут писцы. Тем не менее, достаточно очевидно, что тенденция углубления и объединения, которую я описывал, не единственная: параллельно ей происходит не­прерывное расширение. Поясню: новые идеи часто не просто вытесня­ют, упрощают или объединяют существующие. Они также расширяют человеческое понимание до областей, которые раньше не были поняты совсем или о существовании которых даже не догадывались. Они могут открывать новые возможности, новые проблемы, новые специализации и даже новые предметы. И когда это происходит, мы можем получить. по крайней мере на время, больше информации для изучения, чтобы понять все это.

Возможно, медицина — наиболее распространенный пример рас­тущей специализации, которая кажется неизбежным следствием роста знания, когда открывают новые способы лечения многих болезней. Но даже в медицине присутствует противоположная тенденция объедине­ния, которая непрерывно усиливается. Общеизвестно, что многие функ­ции тела, как, впрочем, и механизмы многих болезней, ещё мало изуче­ны. Следовательно, некоторые области медицинского знания всё ещё состоят, главным образом, из собрания записанных фактов, навыков и интуиции врачей, имеющих опыт в лечении определенных болезней и передающих эти навыки и интуицию из поколения в поколение. Други­ми словами, бóльшая часть медицины всё ещё не вышла из эпохи эмпи­рических правил, и вновь обнаруженные эмпирические правила стиму­лируют появление специализаций. Но когда в результате медицинских и биохимических исследований появляются более глубокие объяснения процессов болезни (и здоровых процессов) в теле, увеличивается и по­нимание. Когда в различных частях тела, в основе разных болезней обнаруживают общие молекулярные механизмы, на смену узким тео­риям приходят более обобщенные. Как только болезнь понимают на­столько, что могут вписать её в общую структуру, роль специалиста уменьшается. Вместо этого врачи, столкнувшись с незнакомой болез­нью или редким осложнением, могут положиться на объяснительные теории. Они могут посмотреть эти факты в справочнике. Но затем они смогут применить обобщенную теорию, чтобы разработать необходи­мое лечение и ожидать, что оно будет эффективным, даже если никогда раньше оно не применялось.

Таким образом, вопрос о том, сложнее или проще становится по­нять все, что понято, зависит от равновесия двух противоположных результатов роста знания: расширения и углубления наших теорий. Из-за расширения наших теорий понять их сложнее, из-за углубления — про­ще. Одно из положений этой книги состоит в том, что углубление мед­ленно, но уверенно побеждает. Другими словами, утверждение, в ко­торое я отказывался поверить, будучи ребенком, в самом деле ложно, а истинно практически противоположное. Мы не удаляемся от состоя­ния, когда один человек способен понять все, что понято, мы прибли­жаемся к нему.

Я не утверждаю, что скоро мы поймем все. Это совсем другой во­прос. Я не верю, что сейчас мы близки или когда-то приблизимся к по­ниманию всего, что существует. Я говорю о возможности понимания всего, что понято. Это скорее зависит не от содержания нашего знания, а от его структуры. Но структура нашего знания — независимо от воз­можности его выражения в теориях, составляющих понятное целое — безусловно зависит от самой структуры реальности. Если свободный рост знания должен продолжаться и если мы, несмотря ни на что при­ближаемся к тому состоянию, когда один человек сможет понять все, что понято, значит, глубина наших теорий должна увеличиваться до­статочно быстро, чтобы обеспечить эту возможность. Это может про­изойти, если только сама структура реальности настолько едина, что по мере роста нашего знания мы сможем понимать её все больше и больше. Если это произойдет, то в конечном итоге наши теории станут настолько общими, глубокими и составляющими друг с другом единое целое, что превратятся в единственную теорию единой структуры ре­альности. Эта теория не объяснит все аспекты реальности: это недости­жимо. Но она охватит все известные объяснения и будет применима ко всей структуре реальности настолько, насколько последняя будет по­нята. В то время как все предыдущие теории относились к конкретным предметам, это будет теория всех предметов: Теория Всего.

Эта теория, безусловно, не будет последней в своем роде, она будет первой. В науке считается доказанным, что даже наши лучшие теории обречены быть в некотором роде несовершенными и проблематичными, и мы ожидаем, что в свое время их вытеснят более глубокие и точные теории. И этот прогресс не остановится, когда мы откроем универ­сальную теорию. Например, Ньютон дал нам первую универсальную теорию тяготения и объединил, помимо всего прочего, небесную и зем­ную механику. Но его теории вытеснила общая теория относительнос­ти Эйнштейна, которая включает ещё и геометрию (которую раньше считали отраслью математики) в физике, и поэтому наряду с большей точностью дает более глубокие объяснения. Первая универсальная тео­рия — которую я буду называть Теорией Всего — подобно всем нашим теориям, которые были до неё и будут после неё, не будет ни абсолютно истинной, ни бесконечно глубокой, а потому, в конечном итоге, её за­менит другая теория. Но эта замена произойдет не через объединение с теориями других предметов, ибо она сама будет теорией всех пред­метов. В прошлом значительный прогресс в понимании иногда имел место при значительных объединениях. Иногда прогресс был вызван структурными изменениями в понимании конкретного предмета, как, например, когда мы перестали считать Землю центром Вселенной. Пос­ле первой Теории Всего уже не будет значительных объединений. Все последующие великие открытия будут переменами в понимании мира в целом: изменениями в нашем мировоззрении. Создание Теории Всего будет последним большим объединением и в то же время первым шагом к возникновению нового мировоззрения. Я считаю, что именно такое объединение и изменение происходят сейчас. Подобное мировоззрение и является темой этой книги.

Считаю своей обязанностью сразу подчеркнуть, что я говорю не просто о «теории всего», которую в ближайшее время надеются открыть специалисты в области физики элементарных частиц. Их «теория всего» стала бы объединенной теорией всех основных сил, известных физи­ке, а именно: гравитационных, электромагнитных и ядерных сил. Она также описала бы все типы существующих дробноатомных частиц, их массы, спины, электрические заряды и другие свойства, а также прин­цип их взаимодействия. При наличии достаточно точного описания на­чального состояния любой изолированной физической системы, такая теория сможет предсказать будущее поведение системы в принципе. В случае, когда точное поведение системы предсказать невозможно, теория опишет все возможные варианты поведения системы и предска­жет вероятность их возникновения. На практике нередки случаи, ког­да начальные состояния интересующих нас систем невозможно опре­делить точно, да и предсказать их слишком сложно во всех случаях, кроме простейших. Тем не менее, такая объединенная теория частиц и сил вместе с определением начального состояния Вселенной к моменту Большого Взрыва (сильный взрыв, от которого произошла Вселенная), в принципе, содержала бы всю информацию, необходимую для предска­зания всего, что можно предсказать (рисунок 1.1).

Рис. 1.1. Неадекватное понимание «теории всего»

Рис. 1.1. Неадекватное понимание «теории всего»

Но предсказание — ещё не объяснение. «Теория всего», на кото­рую так надеются, даже совместно с теорией начального состояния, в лучшем случае представит лишь крошечную грань истинной Тео­рии Всего. Эта теория сможет предсказать все (в принципе). Но нельзя ожидать, что она объяснит гораздо больше, чем существующие теории, за исключением нескольких явлений, вызванных особенностями внут­риатомных взаимодействий, как-то: столкновения внутри ускорителей частиц и необычная история трансмутаций частиц во время Большо­го Взрыва. Что побуждает ученых использовать термин «теория всего» для названия столь малого, хотя и захватывающего отрезка знания? Я полагаю, ещё один ошибочный взгляд на природу науки, который не одобряют многие научные критики, но (увы!) одобряют многие уче­ные: наука по существу является редукционной. Это все равно, что ска­зать, что наука сомнительно упрощает все объяснения, раскладывая их на составляющие. Например, сопротивление стены проникновению или сбиванию объясняется тем, что стена — это огромное скопление взаи­модействующих молекул. Свойства этих молекул объясняют на основе составляющих их атомов, взаимодействия этих атомов друг с другом и так далее до мельчайших частиц и самых основных сил. Редукционисты считают, что все научные объяснения и, возможно, любые достаточно глубокие объяснения принимают именно такую форму.

Концепция редукционистов естественно приводит к созданию ие­рархии предметов и теорий в соответствии с тем, насколько они близ­ки к «самому низкому уровню» известных предсказательных теорий. В этой иерархии логика и математика образуют непоколебимые прин­ципы, на которых строится система научных взглядов. Фундаментом станет упрощенная «теория всего», универсальная теория частиц, сил, пространства и времени вместе с некоторой теорией начального состо­яния Вселенной. Остальная физика образует первые несколько этажей. Астрофизика и химия займут более высокий уровень, геология — ещё более высокий и т. д. Здание разделяется на множество башен — пред­метов ещё более высокого уровня: биохимию, биологию и генетику. В нетвердых слоях стратосферы примостились такие предметы, как теория эволюции, экономика, психология и вычислительная техника, которые на этой картине почти немыслимо вторичны.

В настоящее время у нас есть только приближения к упрощенной «теории всего». Они уже достаточно точно могут предсказывать зако­ны движения отдельных дробноатомных частиц. Используя эти законы, современные компьютеры могут рассчитать движение любой изолиро­ванной группы из нескольких взаимодействующих частиц некоторого элемента, если известно их начальное состояние. Но даже мельчайшая частичка материи, видимая невооруженным глазом, содержит трилли­оны атомов, каждый из которых состоит из множества дробноатомных частиц и непрерывно взаимодействует с внешним миром, так что пред­сказать поведение этой частички не представляется возможным. Допол­няя точные законы движения различными приближениями, мы можем предсказать некоторые аспекты общего поведения достаточно крупных объектов, например, температуру плавления или кипения данного хи­мического соединения. Большая часть основной химии была таким об­разом сведена к физике. Для наук более высокого уровня программа редукционистов — всего лишь дело принципа. Никто на самом деле не собирается выводить принципы биологии, психологии или политики из принципов физики. Причина, по которой предметы более высокого уровня вообще поддаются изучению, состоит в том, что в определен­ных условиях непостижимо сложное поведение огромного количества частиц становится мерой простоты и удобопонятности. Это называет­ся исходом: простота высокого уровня «исходит» из сложности низкого уровня. Явления высокого уровня с понятными фактами, которые нель­зя просто вывести из теорий низкого уровня, называются исходящими явлениями. Например, стена могла быть крепкой, потому что те, кто её строил, боялись, что их враги могут попытаться преодолеть эту сте­ну. Это объяснение прочности стены высокого уровня невыводимо из объяснения низкого уровня, которое я привел выше (хотя и сопостави­мо с ним). «Строители», «враги», «страх», «пытаться» — это исходящие явления. Цель наук высокого уровня — дать нам возможность понять исходящие явления, самыми важными из которых, как мы увидим, яв­ляются жизнь, мысль и вычисление.

Кстати, противоположность редукционизма — холизм, идея о том, что единственно правильные объяснения составлены на основе систем высокого уровня, — ещё более ошибочна, чем редукционизм. Чего ожи­дают от нас холисты? Того, что мы прекратим наши поиски молеку­лярного происхождения болезней? Что мы откажемся от того, что люди состоят из дробноатомных частиц? Там, где существуют упрощенные объяснения, они столь же желанны, как любые другие. Там, где целые науки упрощаются до наук низкого уровня, мы, ученые, обязаны найти эти упрощения, так же как обязаны открывать любое знание.

Редукционист считает, что наука заключается в том, чтобы раз­ложить все на составляющие. Инструменталист считает, что цель нау­ки — предсказывать события. Для каждого из них существование наук высокого уровня — вопрос удобства. Сложность мешает нам исполь­зовать элементарную физику для получения предсказаний высокого уровня, поэтому мы гадаем, каковы были бы эти предсказания, если бы мы могли их получить, — исход дает нам возможность преуспеть в этом — именно в этом предположительно заключается смысл наук высокого уровня. Таким образом, для редукционистов и инструмента­листов, которые проигнорировали как истинную структуру, так и ис­тинную цель научного знания, основой предсказывающей иерархии фи­зики является, по определению, «теория всего». Но для всех остальных научное знание состоит из объяснений, а структура научного объясне­ния не отражает иерархию редукционистов. Объяснения существуют на каждом уровне иерархии. Многие из них независимы и относят­ся только к понятиям конкретного уровня (например, «медведь съел мед, потому что был голоден»). Многие объяснения содержат логичес­кие выводы, противоположные направлению упрощенных объяснений. То есть они объясняют вещи, не разделяя их на более маленькие, прос­тейшие, а рассматривают их как составляющие более крупных и слож­ных вещей, о которых у нас, тем не менее, есть объяснительные те­ории. Например, рассмотрим конкретный атом меди на кончике носа статуи сэра Уинстона Черчилля, которая находится на Парламентской Площади в Лондоне. Я попытаюсь объяснить, почему этот атом меди находится там. Это произошло потому, что Черчилль был премьер-ми­нистром в палате общин, которая расположена неподалеку; и потому, что его идеи и руководство способствовали победе Объединенных сил во Второй Мировой войне; и потому, что принято чествовать таких людей, ставя им памятники; и потому, что бронза, традиционный ма­териал для таких памятников, содержит медь и т. д. Таким образом, мы объясним физическое наблюдение низкого уровня — присутствие атома меди в определенном месте — через теории чрезвычайно высоко­го уровня о таких исходящих явлениях, как идеи, руководство, война и традиция.

Нет такой причины, почему должно существовать, даже в прин­ципе, какое-либо более низкоуровневое объяснение присутствия этого атома меди, чем то, которое я только что привел. Предположим, что упрощенная «теория всего» в принципе сделала бы низкоуровневое пред­сказание вероятности, что такая статуя будет существовать, если из­вестно состояние (скажем) солнечной системы в какое-то более раннее время. Точно так же эта теория в принципе описала бы, как эта статуя могла туда попасть. Но такие описания и предсказания (конечно же, абсолютно нереальные) ничего бы не объясняли. Они просто описыва­ли бы траекторию движения каждого атома меди от медного рудника через плавильную печь, мастерскую скульптора и т. д. Они также мог­ли бы сформулировать, какое влияние на эти траектории оказывают силы от окружающих атомов, например, тех, из которых состоят тела шахтеров и скульптора, и, таким образом, предсказать существование и форму статуи. В действительности, такое предсказание следовало бы отнести к атомам по всей планете, вовлеченным, кроме всего проче­го, в сложное движение, которое мы называем Второй Мировой вой­ной. Но даже если бы вы обладали сверхчеловеческой способностью следовать таким многословным предсказаниям нахождения атома ме­ди в том месте, вы все равно не смогли бы сказать: «Да, я понимаю, почему он там находится». Вы просто знали бы, что его попадание туда таким образом неизбежно (или вероятно, или что угодно ещё), если из­вестны начальные конфигурации атомов и законы физики. Если бы вы захотели понять, почему он там находится, у вас по-прежнему не было бы другого выбора, кроме как сделать следующий шаг. Вам пришлось бы выяснить все, что касается этой конфигурации атомов и их траек­торий, из-за которых атом меди оказался именно в этом месте. Такое исследование стало бы творческой задачей, какой всегда является от­крытие новых объяснений. Вам пришлось бы обнаружить, что опреде­ленные конфигурации атомов подтверждают такие исходящие явления, как руководство и война, связанные друг с другом объяснительными теориями высокого уровня. И только узнав все эти теории, вы смогли бы полностью понять, почему этот атом меди находится именно там.

Редукционисты уверены, что законы, управляющие взаимодейст­вием дробноатомных частиц, имеют первостепенную важность, по­скольку они являются основой иерархии всего знания. Но в реальной структуре научного знания и в структуре нашего знания в целом такие законы играют гораздо более скромную роль.

Какова же эта роль? Мне кажется, что ни одна из рассмотренных теорий, претендующих на звание «теории всего», не содержит много но­вого в способе объяснения. Возможно, самый передовой подход с объ­яснительной точки зрения — это теория суперструн, в которой эле­ментарными строительными блоками материи являются удлиненные объекты, «струны», а не точечные частицы. Но ни один существующий подход не предлагает нового способа объяснения — нового в смысле объяснения Эйнштейном сил притяжения на основе искривленного про­странства и времени. В действительности, ожидается, что «теория все­го» унаследует практически всю объяснительную структуру сущест­вующих теорий электромагнетизма, ядерных сил и гравитации: их фи­зические концепции, их язык, их математический формализм и форму их объяснений. Значит, мы можем рассчитывать, что эта структура основной физики, которая нам уже известна из существующих теорий, внесет вклад в наше общее понимание.

В физике существует две теории, значительно более глубокие, чем остальные. Первая — это общая теория относительности, по-моему, наша лучшая теория пространства, времени и гравитации. Вторая — ещё более глубокая — квантовая теория. Эти две теории (а никакая другая существующая или ныне рассматриваемая теория дробноатом­ных частиц) предоставляют подробную объяснительную и формаль­ную систему взглядов, в которой выражаются все остальные теории современной физики, и содержат основные физические принципы, ко­торым подчиняются все остальные теории. Объединение общей теории относительности и квантовой теории — с целью получения квантовой теории относительности — стало в последние десятилетия основным предметом поисков физиков-теоретиков и должно было бы стать час­тью любой теории всего, как в узком, так и в широком смысле этого термина. Как мы увидим в следующей главе, квантовая теория, как и относительность, предоставляет революционно новый способ объяс­нения физической реальности. Причина, по которой квантовая теория глубже теории относительности, лежит большей частью не в физике, а вне её, поскольку её отрасли простираются далеко за пределы физики и даже за пределы самой науки в привычном её понимании. Квантовая теория является одной из четырех основных нитей (Strand (англ.). Автор поясняет, что эта нить подобна нитям комплексного аргумента, которые при объединении приводят к определенному выводу. — Прим. перев.), образующих наше настоящее понимание структуры реальности (Fabric of Reality (англ.). Автор подразумевает не искусственную структуру, а структуру, лежащую в основе реальности. Кроме того, он проводит параллель с тканью, в которой нити тесно переплетены (взаимосвязаны) друг с другом. — Прим. перев.).

Прежде чем назвать три других нити, я должен упомянуть ещё один способ искаженного представления структуры научного знания редукционизмом. Редукционизм принимает не только то, что объясне­ние всегда состоит из разделения системы на более маленькие и прос­тые системы, но и то, что все поздние события объясняются на основе ранних; другими словами, единственный способ что-то объяснить — сформулировать причины этого. А это подразумевает, что, чем рань­ше произошли события, на основе которых мы что-то объясняем, тем лучше объяснение, так что, в конечном счете, все лучше объяснять на основе первоначального состояния Вселенной.

«Теория всего», исключающая определение первоначального состо­яния Вселенной, не является полным описанием физической реальнос­ти, потому что она содержит только законы движения; а законы дви­жения сами по себе делают лишь условные предсказания. То есть они формулируют не то, что происходит, а только то, что произойдет в ка­кое-то время, если известно, что это происходило раньше. Только если известно полное определение начального состояния, в принципе мож­но вывести полное описание физической реальности. Существующие космологические теории не обеспечивают полного определения началь­ного состояния даже в принципе, но они утверждают, что изначально Вселенная была очень маленькой, очень горячей и имела однородную структуру. Но мы также знаем, что Вселенная не могла иметь абсо­лютно однородную структуру, потому что в соответствии с теорией это будет несовместимо с россыпью галактик, которые мы наблюда­ем сегодня в небе. На первоначальные изменения плотности, «неодно­родность распределения материи», значительное влияние оказало гра­витационное сжатие (то есть относительно плотные участки притянули бы больше материи и стали бы более плотными), так что сначала эти изменения, должно быть, были совсем небольшими. Но какими бы маленькими они ни были, они имеют огромное значение для любых описаний реальности редукционистами, потому что почти все, что мы наблюдаем вокруг от россыпи звезд и галактик в небе до появления бронзовых статуй на планете Земля, с точки зрения основной физики является следствием этих изменений. Если наше редукционное описа­ние стремится охватить нечто большее, чем самые крупные свойства наблюдаемой Вселенной, нам нужна теория, определяющая те важней­шие первоначальные отклонения от однородности.

Рис. 1.2. Некоторые возможные траектории
движения пушечного ядра. Каж­дая траектория
совместима с законами движения, но только
одна из траек­торий относится к конкретному
случаю

Рис. 1.2. Некоторые возможные траектории движения пушечного ядра. Каж­дая траектория совместима с законами движения, но только одна из траек­торий относится к конкретному случаю

Я попытаюсь заново сформулировать последнее требование, не принимая во внимание предубеждения редукционистов. Законы дви­жения любой физической системы дают только условные предсказа­ния и, следовательно, совместимы со многими возможными варианта­ми развития этой системы. (Это не зависит от ограничений предсказа­ния, которые накладывает квантовая теория и о которых я расскажу в следующей главе). Например, законы движения, которым подчиняет­ся ядро, выпущенное из пушки, совместимы с многими возможными траекториями, каждая из которых соответствует одному из возможных направлений и подъемов ствола пушки при выстреле (рис. 1.2).

Математически законы движения можно выразить системой урав­нений, которые называют уравнениями движения. Существует много различных решений этих уравнений, каждое из которых описывает какую-то возможную траекторию. Чтобы определить, какое решение описывает действительную траекторию, необходимо обеспечить допол­нительные данные — некоторую информацию о том, что происходит в действительности. Один из способов осуществить это заключает­ся в определении начального состояния, в данном случае направления ствола пушки. Однако существуют и другие способы. Например, мы точно так же могли бы определить конечное состояние — положение и направление движения пушечного ядра в момент его приземления. Или мы могли бы определить положение самой высокой точки траектории. Мы можем давать любые дополнительные данные, если они помога­ют выбрать одно конкретное решение системы уравнений движения. Объединение любых дополнительных данных такого рода с законами движения равноценно теории, которая описывает все, что происходит с пушечным ядром с момента выстрела до удара.

Точно так же законы движения для физической реальности в целом будут иметь много решений, каждое из которых соответствует кон­кретному случаю. Для завершения описания нам придется определить, какой случай произошел в действительности, предоставляя достаточ­но дополнительных данных для получения одного из многих решений уравнений движения. В простых космологических моделях, по край­ней мере одним из способов получения таких данных является опре­деление начального состояния Вселенной. Но, кроме того, мы могли бы определить конечное состояние или состояние в любой другой мо­мент времени: или мы могли бы предоставить некоторую информацию о начальном состоянии, какую-то информацию о конечном состоянии и о промежуточных состояниях. В общем, объединив достаточное ко­личество дополнительных данных разного рода с законами движения, мы, в принципе, получили бы описание физической реальности.

Как только мы определим, скажем, конечное состояние пушечно­го ядра, мы сможем непосредственно вычислить его начальное состо­яние, и наоборот, поэтому между различными методами определения дополнительных данных не существует практической разницы. Однако бóльшую часть таких вычислений для Вселенной трудно обработать. Я сказал, что мы делаем вывод о существовании «неоднородности рас­пределения материи» в начальных состояниях из сегодняшних наблю­дений этой «неоднородности». Но это исключение: большая часть на­шего знания о дополнительных данных — о том, что конкретно проис­ходит, — существует в форме теорий высокого уровня об исходящих явлениях и, следовательно, по определению практически не поддает­ся выражению в виде формулировок начального состояния. Например, в большей части решений уравнений движения Вселенная в своем на­чальном состоянии не обладает свойствами, необходимыми для появле­ния жизни. Следовательно, наше знание того, что жизнь появилась, — значительная часть дополнительных данных. Возможно, мы никогда не узнаем, что это ограничение значит для подробной структуры Боль­шого Взрыва, но мы можем сделать выводы непосредственно из него. Например, первая точная оценка возраста Земли была сделана на ос­нове биологической теории эволюции, которая противоречила самым выдающимся достижениям физики того времени. Только предубежде­ние редукционистов могло заставить нас считать, что эти доказатель­ства были по какой-то причине менее вескими или, в общем, теории о начальном состоянии были более «фундаментальны», чем теории об исходящих особенностях реальности.

Даже в области основной физики идея о том, что теории началь­ного состояния содержат наши самые глубокие знания, весьма ошибоч­на. Одна из причин этого состоит в том, что она логически исключает возможность объяснения самого начального состояния: почему было начальное состояние, каким оно было, — однако в действительности у нас есть объяснения многих аспектов начального состояния. В об­щем, ни одна теория времени не способна давать объяснения на основе чего-то «более раннего»; тем не менее, благодаря общей теории относи­тельности, а также квантовой теории (см. главу 2) у нас есть глубокие объяснения природы времени.

Таким образом, характер многих наших описаний, предсказаний и объяснений реальности не имеет ничего общего с теорией «начального состояния в совокупности с законами движения», к которой приводит редукционизм. Не существует причины рассматривать теории высоко­го уровня как «второсортные». Наши теории дробноатомной физики и даже квантовая теория относительности не имеют никаких преиму­ществ перед теориями об исходящих свойствах. Ни одну из этих облас­тей знания нельзя отнести к другим. Каждая теория содержит логичес­кие выводы остальных, однако не все эти выводы можно сформулиро­вать, поскольку они являются исходящими свойствами области других теорий. В действительности, неправильно употреблять сами термины «высокий уровень» и «низкий уровень». Законы биологии, например, — исходящие следствия высокого уровня законов физики. Но логически некоторые законы физики являются «исходящими» следствиями зако­нов биологии. Могло быть и так, что законы, которым подчиняются биологические и другие исходящие явления, полностью определяли бы законы основной физики. В любом случае, когда две теории логически связаны между собой, логика не заставляет рассматривать одну из них как определяющую вторую в целом или частично. Это зависит от объ­яснительных отношений между теориями. Преимущества имеют не те­ории, которые определяют конкретную шкалу размеров или сложности, и не теории, которые расположены на определенном уровне предсказательной иерархии, а те, которые содержат самые глубокие объяснения. Структура реальности состоит не только из составляющих редукционизма, как-то: пространство, время и дробноатомные частицы, — но и из жизни, мыслей, вычислений и многого другого, к чему относятся эти объяснения. Теория становится в большей степени основной, не­жели производной, не из-за своей близости к предсказывающей основе физики, а из-за своей близости к нашим самым глубоким объяснитель­ным теориям.

Квантовая теория, как я уже говорил, является одной из таких те­орий. Три другие основные нити объяснения, через которые мы стре­мимся понять структуру реальности, относятся к «высокому уровню» с точки зрения квантовой теории. Это теория эволюции (первоначально эволюции живых организмов), эпистемология (теория познания) и те­ория вычисления (о вычислительных машинах и о том, что они могут вычислить, а что не могут). Как вы увидите, между основными прин­ципами этих четырех, на первый взгляд, независимых предметов были обнаружены такие глубокие и разнообразные связи, что наилучшим образом понять один из них, не понимая три оставшиеся, стало невоз­можно. Все четыре формируют связную объяснительную структуру, которая имеет настолько обширные перспективы, и охватывает зна­чительную часть нашего понимания мира, что, на мой взгляд, её уже можно справедливо назвать первой настоящей Теорией Всего. Таким образом, мы подошли к знаменательному моменту в истории идей — моменту, когда масштаб нашего понимания становится действительно универсальным. До настоящего времени все наше понимание касалось некоторого аспекта реальности, нехарактерного для целого. В будущем оно охватит объединенное понятие реальности: все объяснения будут пониматься на фоне универсальности, а каждая новая идея будет ав­томатически стремиться освещать не только конкретный предмет, но в различной степени все предметы. Понимание, которое мы в конечном итоге получим из последнего огромного объединения, может значитель­но превзойти понимание, которое мы получали от предыдущих объяс­нений. Мы увидим, что здесь объединяется и объясняется не только физика и не только наука, но и отдаленные области философии, логи­ки и математики, этики, политики и эстетики: возможно, все, что мы понимаем в настоящее время, а может быть, и многое из того, что мы ещё не понимаем.

Какой же тогда вывод я адресовал бы себе-ребенку, который отвер­гал то, что рост знания делает мир менее понятным? Я бы согласился с ним, хотя сейчас я считаю, что важно не то, может ли одна из особей нашего конкретного вида понять все то, что понимает весь вид. Важно то, действительно ли едина и понятна сама структура реальности. Су­ществует множество причин считать, что это так. Будучи ребенком, я просто знал это: сейчас я могу это объяснить.


ТЕРМИНОЛОГИЯ

Эпистемология — наука о природе познания и процессах, кото­рые её создают.

Объяснение — (грубо) утверждение о природе и причинах вещей.

Инструментализм — система взглядов, в соответствии с кото­рой целью научной теории является предсказание результатов экспе­риментов.

Позитивизм — крайняя форма инструментализма, утверждаю­щая, что все формулировки, отличные от тех, которые что-либо описы­вают или предсказывают, не имеют смысла. (Этот взгляд сам не имеет смысла по своим же критериям).

Редукционный — редукционное объяснение — это объяснение, которое раскладывает все вещи на составляющие низкого уровня.

Редукционизм — система взглядов, в соответствии с которой научные объяснения изначально являются редукционными.

Холизм — идея о том, что обоснованными являются только объ­яснения, сделанные на основе систем высокого уровня; противополож­ность редукционизма.

Исход — исходящим явлением называется такое явление (как жизнь, мысль или вычисление), относительно которого существуют по­нятные факты или объяснения, которые не просто выводятся из теорий низкого уровня, но которые могут объяснить или предсказать теории высокого уровня, относящиеся непосредственно к этим явлениям.


РЕЗЮМЕ

Научное знание, как и все человеческое знание, состоит главным образом из объяснений. Простые факты можно посмотреть в справоч­нике, предсказания важны только при проведении решающих экспери­ментов для выбора более точной научной теории, которая уже прошла проверку на наличие хороших объяснений. По мере того, как новые те­ории вытесняют старые, наше знание становится как шире (когда по­являются новые предметы), так и глубже (когда наши основные теории объясняют больше и становятся более обобщенными). Глубина побеж­дает. Таким образом, мы не удаляемся от того состояния, когда один человек сможет понять все, что понято, а приближаемся к нему. Наши самые глубокие теории настолько переплетаются друг с другом, что их можно понять только совместно, как единую теорию объединенной структуры реальности. Эта Теория Всего имеет гораздо больший мас­штаб, чем та «теория всего», которую ищут ученые, занимающиеся фи­зикой элементарных частиц, потому что структура реальности состоит не только из таких составляющих редукционизма, как пространство, время и дробноатомные частицы, но также, например, из жизни, мыс­ли и вычисления. Четыре основных нити объяснения, которые могут составить первую Теорию Всего — это

квантовая физика, Главы 2, 9, 11, 12, 13, 14;

эпистемология, Главы З, 4, 7, 10, 13, 14;

теория вычислений, Главы 5, б, 9, 10, 13, 14;

теория эволюции, Главы 8, 13, 14.


Следующая глава посвящена первой и самой важной из четырех нитей — квантовой физике.

<<< |1|2|3|4|5|6|7|…|17| >>>
Комментарии: 2