Scisne?

Юлиан — Отступник

# 1 Апр 2016 01:06:27
Louiza

Флавий Клавдий Юлиан, правивший под именем императора Юлиана II
Флавий Клавдий Юлиан, правивший под именем императора Юлиана II

Император Флавий Клавдий Юлиан, известный в истории под именем Юлиан-Отступник, был младшим сыном Юлия Констанция, родного брата императора Константина Великого, положившего начало превращению христианства в государственную религию Римской империи. После смерти Константина в 337 г. Юлий Констанций мог претендовать на власть, и потому был убит сторонниками сыновей Константина. Имелось в виду, что они будут равными соправителями, но после ряда междоусобиц на римском троне воцарился один из них — Констанций. Этот император окончательно утвердил христианство в качестве официальной идеологии и запретил отправления языческих культов. В его правление двое малолетних сыновей Юлия Констанция — Галл и Юлиан — избежали гибели, но долгое время жили в одном из малоазийских замков на положении почетных пленников. Предполагается, что кузен-император готовил принцев к пострижению в монастырь и стремился дать им соответствующее образование. Этим объясняется глубокое познание библейских текстов, коим блистал впоследствии гонитель христианства император Юлиан.

Юлиан-отступник, председательствующий на собрании еретиков. Эдвард. Эрмитаж, 1875 г.
Юлиан-отступник, председательствующий на собрании еретиков. Эдвард. Эрмитаж, 1875 г.

Судьба, однако, распорядилась иначе. Констанций остался бездетным и не имел других наследников, кроме Галла и Юлиана. Между тем, управляя огромной империей, атакуемой со всех сторон врагами, он отчаянно нуждался не только в преемнике, но и в помощниках. Проблема стояла тем более остро, что на всякого сколько-нибудь успешного государственного деятеля или полководца император смотрел, как на потенциального соперника, и тот долго не задерживался на высоком посту. Около 350 г. Констанций решается на нелегкий для себя шаг. Несмотря на болезненную подозрительность и постоянный страх за свою власть император вызывает к себе Галла и дарует ему титул цезаря (младшего соправителя). Приняв титул, Галл отправился в Антиохию и взял под свое управление Сирию.

Приблизительно в это же время и девятнадцатилетний Юлиан получает разрешение покинуть замок, который был для него не столько домом, сколько тюрьмой. Он осуществляет свою давнюю мечту — посещает Грецию. В воспитании принца, и, как предполагалось вначале, будущего монаха был допущен недосмотр. Среди его учителей оказался один страстный любитель древней античной литературы, прививший эту любовь своему ученику. Едва получив свободу, Юлиан устремился на родину Гомера и Платона. Там он всецело посвятил себя изучению не только древних, но и современных ему философов и риторов. Восхищение классической античной культурой в конце концов вылилось в неприятие христианства, как религии пришлой и чужеродной, не отвечающей, по мнению Юлиана, духу античности. Кроме того, у молодого человека были личные причины относиться с неприязнью к последователям «галилейской секты». Много позже, в год своего восшествия на императорский престол, он напишет небольшое произведение под названием «Цезари, или пир богов». Там он сводит всех правителей Рима за столом в гостях у олимпийских богов, затем каждому из императоров предлагается выбрать бога, который ему более всего по душе. Сатира завершается эпизодом, посвященным непосредственным предшественникам Юлиана на троне — Константину и Констанцию:

«А Константин, не находя среди богов прообраз своего поведения, увидав поблизости богиню изнеженности, подбежал к ней. Та приняла его нежно, обхватила руками, затем, одев его в пестрый пеплос и нарядив его, подвела к Роскоши; здесь он застал и сына своего, который всем возглашал: «Кто развратитель, кто убийца, кто грешен и мерзок, смело сюда! Я омою его этой водой, и он станет чистым, и, если он опять окажется повинным в тех же преступлениях, я вновь сделаю его чистым, если он ударит себя в грудь и поколотит по голове». Константин был очень доволен, что встретил ее (богиню изнеженности), и увел с собой сыновей с собрания богов. Но его, так же как и детей, преследовали жестокие демоны нечестивости, мстя за кровь близких». Этот резкий выпад в сторону христианской идеи всепрощения многое объясняет в отношениях Юлиана с религией, которая для него была персонифицирована в императоре Констанции — убийце его семьи, и живущих доносительством придворных. Вскоре его ненависть к императорскому окружению получила дополнительное основание.

Благоприятная на первый взгляд перемена в судьбе старшего из племянников Константина Великого на деле оказалась для него роковой. Галл плохо справлялся с обязанностями правителя Сирии, часто проявлял жестокость и вызвал множество нареканий. Это было бы еще полбеды. Хуже было то, что он вызвал подозрения Констанция в заговоре с целью захвата власти. Эти подозрения намеренно разжигались придворной кликой, привыкшей делать свою карьеру на разоблачении мнимых заговорщиков и создавшей целую индустрию ложных доказательств. В 354 г. брат Юлиана был спешно вызван ко двору с тем, чтобы оправдаться перед императором от возведенного на него обвинения в государственной измене. Как часто бывало в таких случаях, обвиняемый так и не успел предстать перед судом. Цезарь Галл был убит по приказу Констанция по дороге в столицу.

Еще один заговор был «раскрыт» в Галлии. Эта римская провинция постоянно подвергалась нападению германцев. Многие укрепления на Рейне были разрушены или захвачены враждебными империи племенами. В это время главнокомандующим был назначен некто Сильван. Ему удалось одержать ряд побед, и он начал пользоваться популярностью среди солдат, следовательно — стал опасен. Против него тотчас состряпали обвинение в измене и попытке захватить престол. Из Константинополя были отправлены императорские посланцы, чтобы арестовать заговорщика. Когда слухи об этом достигли берегов Рейна, где в то время находился Сильван, он решил пойти навстречу событиям и действительно объявить себя августом. Другого выхода у него не было, доказать, что захват власти изначально не входил в его намерения, он бы не смог. Между тем замечательный римский историк и непосредственный свидетель событий Аммиан Марцеллин приводит убедительное доказательство, что это было именно так. За пять дней до объявления Сильвана императором, последний роздал жалованье солдатам и сделал это от имени Констанция. Но, как замечает Марцеллин, если бы полководец уже тогда вынашивал план переворота, он задержал бы деньги или раздал бы их от своего имени. Попытка Сильвана захватить власть оказалась безуспешной, и он разделил участь Галла.

Великомученик Артемий обличает императора Юлиана в убиении пресвитеров Антиохийской Церкви Евгения и Макария
Великомученик Артемий обличает императора Юлиана в убиении пресвитеров Антиохийской Церкви Евгения и Макария

Расправившись с обоими своими «врагами», император снова остался «один как перст». А между тем положение в Галлии требовало присутствия там энергичного лидера. Обезглавленная провинция разорялась опустошительными набегами и терпела неисчислимые бедствия. Возникла угроза потери империей значительных территорий на Западе. В этих условиях Констанций решился вызвать к себе двадцатитрехлетнего Юлиана, с тем чтобы, возложив на него титул цезаря, вакантный после гибели его несчастного брата, отправить молодого человека в Галлию.

Такое назначение, скорее всего, рассматривалось как временная мера, так как до сих пор Юлиан никак не проявлял себя ни на военном, ни на политическом поприще, и не было никаких оснований ожидать, что он справится там, где терпели поражение куда более опытные военачальники. При дворе бытовало мнение, что император попросту решил таким способом избавиться от двоюродного брата, молодого, неопытного, не изучавшего ничего, кроме философии и богословия. Сам Юлиан стал думать так же, когда выяснилось, что перед отправкой в Галлию от него скрыли важнейший факт: накануне германцами была взята Колония Агриппа (Кельн) — сильная римская крепость на берегу Рейна. Кто-то из приближенных слышал, как, узнав об этом, новоиспеченный цезарь пробормотал, что «получил право умереть в хлопотах». Однако, если расчеты Констанция и в самом деле были таковы, то его ожидал сюрприз.

Совершенно неожиданно для всех книжный мальчик Юлиан оказался блестящим полководцем и администратором. Обладая колоссальной работоспособностью, он легко обучался, внимательно прислушивался к мнению опытных военачальников, но в то же время был тверд в принятии решений. На поле боя он проявлял чудеса храбрости, но при выборе тактики отличался осторожностью и предусмотрительностью. Он возвратил империи Колонию Агриппу (Кельн) и разбил варваров в битве при Аргеноторуме (Страсбурге). В кратчайшие сроки Галлия была очищена от германцев, укрепления на Рейне отстроены. Между тем одерживать блестящие победы в царствование Констанция было занятие нездоровое. Над победителем висел Дамоклов меч. Люди, осведомленные в политике, шептались, что цезарь Юлиан потому так отчаянно храбр, что предпочитает смерть в сражении смерти на плахе.

Но пока что заменить цезаря было некем, и несмотря на зловещий шепоток в придворных кругах, победитель при Аргеноторуме остался правителем Галлии. Приведя в относительный порядок дела военные, он избрал в качестве зимней резиденции Париж и занялся решением экономических проблем. Эта часть его деятельности представляется столь примечательной и интересной современному читателю, что стоит, пожалуй, привести обширную цитату из уже упоминавшегося историка Аммиана Марцеллина, чей подробный рассказ является основным источником информации о жизни Юлиана. «Как ни непродолжительно и хлопотливо было время перемирия, он занялся расчетом податей, желая прийти на помощь разоренным землевладельцам. В то время как префект претория Флоренций после тщательной, как он заявлял, проверки настаивал на том, чтобы недоимки поземельной подати пополнить экстренными взысканиями, Юлиан с полным знанием дела заявил, что он скорее готов умереть, чем разрешить произвести эти взыскания. Он знал, что подобного рода взыскания, или, правильнее выражаясь, вымогательства, наносят провинциям неизлечимые раны, доводя их до крайней нищеты… Возражая на это, префект претория запальчиво заявлял, что он не потерпит, чтобы обманщиком выставлялось лицо, которому император доверил такой высокий пост. Юлиан его успокаивал и точным подсчетом доказал ему, что сумма поземельной подати не только покрывает необходимые расходы на содержание армии, но и превышает их размеры. Тем не менее, ему был представлен много позже текст указа об усилении обложения; но он не стал подписывать и даже читать его и бросил на пол. На основании донесения об этом префекта император прислал ему в письме внушение не позволять себе резких поступков, чтобы не показалось, будто Флоренций не пользуется достаточным доверием. Но Юлиан ответил императору, что следует радоваться, если провинциалы, разоряемые со всех сторон, платят положенные подати, не поднимая вопроса о надбавках, которых нельзя было бы вырвать у бедных людей никакими казнями.

Так было достигнуто твердостью одного человека, что тогда и после никто не пытался вымогать у галлов в ущерб справедливости что-либо помимо обычных налогов... почувствовав это облегчение все без дополнительных напоминаний платили то, что с них причиталось, раньше установленного срока».

Тем временем на востоке империи шла война с Персией, не слишком успешная для римлян, и Констанций потребовал от Юлиана отправить на Восток часть галльских легионов. Требование было вызвано не только необходимостью получить подкрепления, но и желанием лишить цезаря, чья популярность росла как на дрожжах, преданных ему войск. Однако, эта мера запоздала. Приказ Констанция вызвал в Галлии бурю возмущения. Большинство воинов Юлиана имели здесь дома и семьи. Перебросить войска на Восток означало оставить только что отстроенные галльские города беззащитными перед ордами германцев. В Париже начался военный бунт. Легионеры решительно отказались подчиниться приказу из центра и провозгласили Юлиана августом, то есть правителем равным по рангу Констанцию. Марцеллин утверждает, что это произошло вопреки воле Юлиана. Так ли это на самом деле, сейчас сказать трудно, но, во всяком случае, доказательств противного мы не имеем.

Провозглашение Юлиана августом не означало автоматического свержения с престола Констанция. Римская история знала многочисленные примеры совместного правления двух и более императоров. Именно такой вариант развития событий предлагал Юлиан в своем послании к Констанцию. В письме он изложил возможное распределение полномочий и ряд мер, которые он, как правитель Запада, мог провести для улучшения положения на персидском фронте. В то же время он категорически настаивал на том, что галльские легионы должны остаться в Галлии.

В ответном письме Констанций сообщал, что пойдет на примирение только в том случае, если двоюродный брат удовлетворится титулом и полномочиями цезаря и подчинится его приказу. Принять такие условия Юлиан не мог: легионы были категорически против, бывшего правителя Галлии поддерживала уже практически вся европейская часть империи. Констанций наскоро пытался закончить свои дела в Персии, чтобы двинуть восточную армию навстречу сопернику. Но столкнуться в битве двум августам не довелось. 3 ноября 361 г. император Констанций внезапно скончался, тем самым избавив Юлиана от моральной проблемы. 11 декабря новый император вступил в Константинополь, и его избрание было утверждено сенатом.

Правление Юлиана продлилось полтора года. Первую треть этого срока он провел в Константинополе, вторую — в Антиохии, третью — в персидском военном походе, оказавшемся для него роковым. Придя к власти, он открыто объявил о своей приверженности «вере отцов», чего раньше не мог себе позволить.

Император Юлиан-Отступник сжигает кости Иоанна Крестителя
Император Юлиан-Отступник сжигает кости Иоанна Крестителя

Здесь, пожалуй, будет уместно изложить религиозные и философские воззрения последнего императора-язычника. Они известны нам довольно хорошо благодаря тому, что весь непродолжительный досуг он посвящал литературной деятельности, стараясь изложить свои взгляды с предельной ясностью.

Хотя Юлиан часто прибегал к гаданию, как важной части традиционного римского религиозного ритуала, он отнюдь не был привержен грубым суевериям. Скорее, его можно назвать рационалистом. Большинство классических мифов Юлиан считал невежественными россказнями, как и многие библейские сюжеты. Так он высказался о вавилонском столпотворении:

«…если бы даже все люди на всей земле имели один язык и одну речь, они не сумеют построить башню, доходящую до неба, даже если бы они употребили на кирпич всю землю: ибо потребуется бесконечное число кирпичей размером во всю землю, чтобы можно было добраться до орбиты луны». И по тому же поводу: «Вы хотите, чтобы мы верили подобным вещам, а вы не верите тому, что Гомер говорит об алоадах, что они вознамерились взгромоздить три горы одну на другую, чтобы приступом небо взять. А я говорю, что и это столь же сказочно, как и то. Вы же, признавая первое, на каком основании, ради бога, отвергаете сказание Гомера?». Юлиан старательно исполнял ритуалы «отеческой религии», но при этом в глубине души не слишком доверял предзнаменованиям, которые сам и спрашивал. Счастливые знамения во время марша на Константинополь его не слишком обнадеживали: «Так как Юлиан опасался, что измышляют знамения применительно к его страстному желанию, то и находился в мрачном расположении духа», — отмечает Марцеллин. В то же время многочисленные мрачные пророчества языческих оракулов не заставили его отказаться от персидского похода.

По своим убеждениям Юлиан был платоником, то есть верил в единого Бога — творца вселенной и носителя мировой гармонии. Ему представлялось, что многочисленные боги языческого пантеона есть творения вселенского Бога, различные его проявления, воплощающие в себе всевозможные явления материального мира. Эти вторичные боги являются творцами всех смертных существ — растений, животных и людей. Вселенский же Бог вдохнул в эти творения бессмертную душу. Поклонение языческим богам — это поклонение единому Богу в его разнообразных проявлениях. Каждый народ имеет своего вторичного бога-создателя, чем и объясняется разница в национальных характерах и обычаях. Похожую идею много столетий спустя очень красиво сформулировал русский поэт Велимир Хлебников: «на свете потому так много зверей, что они умеют по-разному видеть бога». Все в мире подчиняется строгим закономерностям, и Бог никогда не нарушает созданные им правила. Поэтому вера в Бога не исключает рационалистического мировосприятия: «Недостаточно ведь утверждать: «Бог сказал, и стало»; надо еще, чтобы природа творения не противоречила указаниям бога.

Поясню то, что я сказал: бог приказал, чтобы огонь, появившись, тянулся вверх, а земля — вниз. Но разве для того, чтоб это распоряжение бога исполнилось, не требуется, чтобы огонь был легок, а земля тяжела?».

Согласно представлениям Юлиана, ветхозаветный Яхве — не более чем племенной бог евреев, небольшого и ничем особенно не знаменитого народа на окраине Римской империи. Истинному римлянину не то чтобы нельзя, а как-то ни к чему поклоняться этому богу. Зачем почитать законы Моисея, посланного к евреям, если есть законы Нумы Помпилия, легендарного римского царя, который, согласно традиции, напрямую общался с богами. Тем более, что законы в своей основе одни и те же. Как религия евреев, иудаизм безусловно заслуживает уважение, хотя и не лишен некоторых несуразностей, и Юлиан даже имел намерение восстановить Иерусалимский Храм, разрушенный императором Титом после иудейского восстания. Христианское же учение он находил до крайности противоречивым и лишенным логики. В доказательство своей точки зрения император приводил множество цитат из Священного Писания, которое он знал в совершенстве. Надо сказать, что те противоречия в вероучении, на которые указывал Юлиан, беспокоили и христианских теологов. В течение следующих двух-трех столетий именно моменты, привлекшие внимание императора, были источниками постоянных церковных расколов и ересей.

Религиозные реформы Юлиан начал с эдикта, провозглашающего свободу вероисповедания и разрешающего вновь открыть языческие храмы и совершать жертвоприношения и прочие обряды древних культов. Христианские богослужения также не возбранялись. Более того, императорским указом были возвращены из ссылки все христианские епископы, обвиненные коллегами в ереси. По словам хрониста, «он созвал во дворец пребывавших в раздоре между собой христианских епископов вместе с народом, раздираемым ересями, и дружественно увещевал их, чтобы они предали забвению свои распри и каждый, беспрепятственно и не навлекая тем на себя опасности, отправлял свою религию». Тут же, правда, высказывается предположение, что Юлиан сделал это не из добрых побуждений, а «в расчете, что когда свобода увеличит раздоры и несогласия, можно будет не опасаться единодушного настроения черни. Он знал по опыту, что дикие звери не проявляют такой ярости к людям, как большинство христиан в своих разномыслиях».

Исповедовать христианскую веру в царствование Юлиана Отступника было не опасно для жизни, но вредно для карьеры. Приверженцев «галилейской секты» император не любил, что, безусловно, находило свое отражение в кадровой политике.

Впрочем, это предубеждение не носило абсолютного характера. Среди его приближенных христиане были, хотя он и предпочитал общество языческих философов. Святой Иероним называл образ действий отступника «преследованием ласковым, которое скорее манило, чем принуждало к жертвоприношению». Рассказывая о том, как Юлиан лично отправлял правосудие, Марцеллин утверждает: «И хотя при разбирательстве он иногда нарушал порядок, спрашивая не вовремя, какую веру исповедовал каждый из тяжущихся, среди его приговоров нет ни одного несправедливого, и нельзя было его упрекнуть в том, что он хоть раз отступил от стези справедливости из-за религии или чего-либо иного». Свидетельствам историка, пожалуй, можно верить. Хотя Марцеллин относится к Юлиану с явным восхищением, он с трогательной скрупулезностью перечисляет все поступки, которые, по его мнению, могут быть поставлены в вину императору. В той же главе историк рассказывает о том, что после воцарения Юлиана ряд приближенных Констанция предстали перед судом по обвинению в клевете и ложном доносительстве. Некоторые из них, в особенности те, кто приложил руку к гибели Галла, были приговорены к казни или ссылке. Среди осужденных Марцеллин называет с полдесятка имен, пострадавших, по его мнению, незаслуженно. Но он не связывает это с вероисповеданием подсудимых.

В царствование Юлиана имело место религиозное преследование иного рода, и о нем Марцеллин упоминает: «Но жестокой и достойной вечного забвения мерой было то, что он запретил учительскую деятельность риторам и грамматикам христианского вероисповедания». Император действительно стремился отдать систему образования в руки своих единоверцев, мотивируя это тем, что античных писателей и философов не должны толковать те, кто считает античную религию пустыми россказнями. Вероятно, в числе его целей было также стремление забрать у своих идейных противников рычаги влияния. В результате многие христиане остались без работы. Не стоит, однако, забывать, что при предшественниках Юлиана человек, оригинально толкующий догматы христианского вероучения, запросто мог закончить свой век где-нибудь в Херсонесе Таврическом, а не за горами были времена, когда за такое начнут сжигать на кострах. В этом контексте обвинение в жестокости императора-отступника, лишившего работы риторов-иноверцев, вызывает умиление.

Все же на царствовании Юлиана лежит кровавое пятно — судьба александрийского епископа Георгия. Этот церковный иерарх вместе со своими двумя приближенными был растерзан уличной толпой, и за его смерть никто не понес наказание. Но вопрос в том, действительно ли Георгий стал жертвой религиозного конфликта. Аммиан Марцеллин утверждает, что это не совсем так. Непосредственный повод к вспышке гнева черни действительно имел отношение к религии: «Когда он… с большой, по обычаю, свитой проходил мимо великолепного храма Гения, то, обратив свой взор на храм, воскликнул: «Долго ли будет еще стоять эта гробница?». Но, если верить хронисту, Георгий давал горожанам множество поводов для ненависти, не имеющих ничего общего с его вероисповеданием: «…они обратили свой гнев против епископа Георгия, который неоднократно уязвлял их — позволю себе так выразиться — своим змеиным жалом. Сын шерстобитного мастера из киликийского города Епифании, он возвысился на горе многим, на несчастье себе и общему делу, и был назначен епископом Александрии, города, который нередко без повода со стороны и без достаточных оснований приходит в бурное волнение, как о том свидетельствуют даже оракулы. Для этих горячих голов Георгий сам по себе явился сильным возбудительным средством. Перед Констанцием, который имел склонность допускать наушничество, он оговаривал многих, будто они не повинуются его приказаниям, и, забыв о своем призвании, которое повелевает ему только кротость и справедливость, он опустился до смертоносной дерзости доносчика». Два помощника епископа, по словам Марцеллина, также пострадали отнюдь не за теологические споры и не вызывали сочувствия даже у единоверцев: «Когда этих несчастных вели на страшную казнь, их могли бы защитить христиане, если бы ненависть к Георгию не была всеобщей. Император, получив известие об этом ужасном злодействе, хотел сначала самым жестоким образом покарать виновных. Но ближайшие его советники смягчили его гнев, и он ограничился тем, что издал указ, в котором в резких выражениях порицал совершенное злодеяние». Таковы показания современника. Сейчас, спустя более чем полтора тысячелетия, невозможно ни доказать, ни опровергнуть их справедливости. Но, во всяком случае, они должны быть учтены.

Святой Меркурий поражает Юлиана-Отступника (коптская икона)
Святой Меркурий поражает Юлиана-Отступника (коптская икона)

Питая неприязнь к христианской церкви, Юлиан тем не менее находил многое в ее устройстве разумным и полезным и пытался перенимать опыт. Так, он стремился организовать при языческих храмах систему благотворительности по образцу христианской, распорядился, чтобы жрецы и философы читали проповеди верующим. В планы императора, по-видимому, входило создание единой всеимперской организации языческого жречества. Эти его попытки в литературе принято изображать заранее обреченными на неудачу, но в действительности судить о жизнеспособности религиозных реформ Юлиана очень трудно. Слишком непродолжительным было его правление. В принципе, описываемая эпоха — время, когда христианская и античная культуры, вроде бы сохраняя антагонизм, на самом деле движутся навстречу друг другу. Юлиан, отрицая христианство, берет на вооружение многие его наработки. Отцы церкви, нападая на языческое суемудрие, все чаще обращаются в теологических спорах к античной философии. Скоро Платон и Сократ будут объявлены «христианами до Христа». По сути, отцы церкви и император-отступник делали одну и ту же работу, хотя и с весьма различных позиций. Может статься, если бы столь незаурядный государственный деятель, как Юлиан, прожил бы дольше, у европейского средневековья было бы несколько другое лицо. Рассуждения о его фатальной обреченности и романтической оторванности от действительности беспочвенны, ведь при жизни Юлиан не потерпел очевидного поражения ни в одном своем начинании.

Судя по всему, сопротивление населения империи реформам историки склонны преувеличивать. Эдикт о веротерпимости, изданный в первые недели правления императора, не подорвал его популярности. По свидетельству Марцеллина, через полгода после своего воцарения «Юлиан в гордом сознании всеобщего к себе расположения покинул Константинополь, решив направиться в Антиохию». В этом городе, бывшем, как о том повествуют «Деяния апостолов», родиной христианской церкви, он и в самом деле натолкнулся на неприязненное отношение. Антиохийцы не раз вызывали его гнев. Покидая столицу Сирии, он оставил наместником человека, который, по его словам, не заслуживал такого высокого поста, но антиохийцы не заслуживали лучшего правителя. Однако, любовь армии к Юлиану не была поколеблена его отступничеством и не оставляла императора до самой смерти.

Религиозные преобразования не были единственной заботой Юлиана. На повестке дня стояла внешнеполитическая проблема, унаследованная им от Констанция, а именно — война с Персией. Это предприятие требовало серьезной подготовки, и к весне 363 г. Юлиан сумел собрать для похода на Восток шестидесятитысячную армию и построить внушительный флот, который должен был подняться по Евфрату и доставить к месту боевых действий осадные орудия и запасы продовольствия. Отметим, что в то же самое время ему удалось провести действенные меры против коррупции и значительно снизить налоги. Платежи рядового подданного империи сократились втрое, а денег на подготовку армии хватило. Западные провинции пребывали к тому времени в прочном мире.

В марте 363 г. Юлиан во главе шестидесятитысячного войска выступил в занятую персами Месопотамию. Неоднократно упоминавшийся нами Аммиан Марцеллин также был участником этой военной кампании и всех сражений. Его описание первой части похода сплошь состоит из победных реляций. Римляне взяли штурмом ряд крепостей на Евфрате и захватили канал, соединяющий эту реку с Тигром. Наконец, римское войско достигло Ктесифона, крупнейшего города Персидской державы, расположенного на Тигре. У его стен произошло сражение, в котором пало 2500 персов и 70 римлян. Оставшиеся в живых враги частично укрылись за городскими стенами, частично рассеялись по округе.

Солид Юлиана II цезаря, Антиох, Antioch 355-361
Солид Юлиана II цезаря, Антиох, Antioch 355-361

Несмотря на блистательную победу, на военном совете римляне пришли к выводу, что они не могут сейчас штурмовать Ктесифон. Укрепления слишком сильны, и в любой момент в тыл осаждающим может ударить войско персидского царя Сапора, о местонахождении которого ничего не было известно. Оставаться под стенами города было опасно. Из ситуации имелось два выхода: отступить назад к уже захваченным крепостям, или, оставив речную долину, двинуться в глубь Персии и разбить царское войско. Император выбрал второе и, собираясь покинуть долину Тигра, отдал приказ разгрузить и поджечь свой флот.

Сожжение Юлианом собственного флота — очень известный эпизод, неоднократно описанный в художественной литературе. Христианские авторы видят в этом доказательство безумия, охватившего нечестивого императора. Между тем, в описании Марцеллина этот момент не выглядит столь уж драматично. Историк также считает сожжение кораблей ошибкой Юлиана, но приводит резоны, которыми тот руководствовался. Император вовсе не собирался отрезать своей армии путь к отступлению, но вынужденный идти в глубь страны для решающего сражения, не мог допустить, чтобы флот достался противнику. Кроме того, на кораблях находилось 20 тысяч воинов, которых можно было поставить в строй. Все же Юлиан колебался, и окончательно на его решение повлияли показания перебежчиков, впоследствии оказавшиеся ложными. Когда обман открылся, римляне сделали попытку потушить пылающие корабли, но было уже поздно. Потеря флота, безусловно, осложнила положение римского войска, но вовсе не была роковой и паники среди солдат не вызвала. Повествование об этом случае Марцеллин завершает следующими словами, звучащими весьма хладнокровно: «Таким образом, флот без всякой надобности был уничтожен. А Юлиан, с полным доверием к своей объединенной армии, когда уже ни один человек не был отвлечен на посторонние дела, увеличившись численно, двинулся во внутренние области страны, и богатые местности в изобилии доставляли нам продовольствие».

Положение римлян ухудшилось, когда персы начали поджигать траву и хлеба на пути следования вражеской армии. Воины страдали от голода, а противник упорно ускользал. Наконец, Юлиан настиг Сапора. Римский император и персидский царь встретились в битве при Маранге. Это было тяжелое и кровопролитное сражение, но измотанные длинным и тяжелым переходом римляне вновь одержали победу, пусть и не такую блистательную, как при Ктесифоне. Сапор не был разбит, но потери персов оказались весьма значительными — и они были вынуждены отступить. Сражение мало что изменило в расстановке сил, и римская армия продолжила свой марш, надеясь на еще одно, решающее, сражение: «При нашем выступлении отсюда персы сопровождали нас. После своих многократных поражений они боялись вступать в правильный бой с нашей пехотой, и незаметно сопровождали нас, устраивая засады, и, наблюдая за движением наших войск, шли по холмам по обеим сторонам нашего пути».

По прошествии нескольких дней персы напали внезапно, сразу с нескольких сторон, но римляне сумели сохранить боевой строй. Не успевший надеть доспехи Юлиан поспешил туда, где назревала опасность прорыва. Он сражался в первых рядах — и получил удар копьем в бок.

Раненого императора немедленно унесли с поля боя. Его падение не вызвало паники. Напротив, солдаты дрались с удвоенной яростью, желая отомстить за командира. Сражение продолжалось много часов и закончилось тем, что персы вновь были вынуждены отступить, понеся тяжелые потери. Между тем, император оставался в своем шатре. Битва еще не закончилась, когда стало очевидно, — копье пронзило Юлиану печень, и рана смертельна. После полуночи он умер, окруженный соратниками. Его прощальными словами были вовсе не «Ты победил, Галилеянин!», как гласит предание. Обращаясь к своим боевым товарищам, Юлиан произнес: «С благодарностью склоняюсь я перед вечным богом за то, что ухожу из мира не из-за тайных козней, не от жестокой и продолжительной болезни и не смертью осужденного на казнь, но умираю в расцвете моей славы. Как честный сын отечества, я желаю, чтобы после меня нашелся хороший правитель».

Последнее желание императора не исполнилось. Избранный после его гибели Иовиан поспешил заключить с персами крайне невыгодный для империи мир, так как опасался, что пока он воюет в Месопотамии, в Константинополе найдется другой претендент на престол.

Беспалова Н. Ю.
Только зарегистрированные пользователи могут создавать сообщения.
Вход, Регистрация.